Управление №17.

В кабинете стояла тяжелая, монолитная тишина. Она не приносила покоя — напротив, давила на плечи, забивалась в лёгкие вместе с едким запахом старой бумаги и перегретых процессоров. Казалось, сама атмосфера комнаты впитывала в себя концентрированную усталость и тревогу, разлитую в воздухе, делая каждый вдох болезненным. Юнги уже давно потерял счёт времени. Оно превратилось в густую, липкую взвесь, где секунды капали медленно и методично, словно яд из медицинской пипетки. Глаза жгло от сухости, буквы в документах начали расплываться, превращаясь в неразборчивые черные пятна, похожие на копоть. Папки лежали повсюду: на столе, на полу, на узком подоконнике. Старые архивные дела, поднятые из самых темных глубин хранилищ прокуратуры, пахли пылью, сыростью и чьим-то давно забытым горем. Каждая папка казалась застывшей памятью чужой боли, за которой прятались годы забытой несправедливости. Это были десятки расследований, которыми в разные годы занимался Минджэ. Юнги листал их механически, час за часом, пока измученное сознание не начало цепляться за странную, пугающую закономерность. Он возвращался к одним и тем же страницам снова и снова, не веря собственным глазам и интуиции, ощущая, что что-то большое и опасное пробивается сквозь пелену бюрократии. В разных делах, разделенных годами и обстоятельствами, раз за разом мелькала одна и та же сухая формулировка: «В связи с невозможностью достоверной идентификации подлинности объекта». — Трафарет, — прошептал Юнги. Голос прозвучал хрипло, чужеродно, разбивая тишину. Он почувствовал, как виски сдавило невидимым стальным обручем. — Он даже не пытался расследовать. Он просто штамповал оправдания под копирку, используя готовую схему. Юнги прикрыл глаза на секунду, пытаясь унять пульсирующую боль в голове. В этот момент казалось, что весь кабинет сжимается вокруг него, и воздух сам по себе становится ловушкой. — Бомгю, проверь эксперта по фамилии Юн Чхан. Он фигурирует почти в каждом «отказном» протоколе, где речь идет о подделках или идентификации. Клавиши застучали — сначала неуверенно, затем всё быстрее, заполняя комнату сухой, нервной дробью. Бомгю, сидевший за мониторами, дернул плечом, словно от озноба. Его лицо, залитое мертвенно-синим светом экранов, казалось маской из бледного воска — застывшей, лишенной всякой жизни, кроме отражения тревоги. — Хён, я проверяю этого Юн Чхана. И тут… тут что-то серьезно не сходится, — Бомгю запнулся, всматриваясь в строки кода, словно пытаясь распутать клубок лжи, который с каждой минутой становился всё плотнее. Юнги поднял голову, с трудом фокусируя взгляд на фигуре помощника. — Что именно? — Смотри, — Бомгю задержал дыхание, — он числится как независимый эксперт. По официальным базам он выехал за границу три года назад. Виза, отметка о ПМЖ в Европе — по документам всё чисто, комар носа не подточит. Но… — Бомгю замялся, пальцы снова застучали по клавишам, вскрывая глубокие логи пограничной службы. — В базе погранконтроля пусто. Ни один аэропорт, вокзал или порт страны его не фиксировал. Человек просто испарился внутри страны сразу после того, как его государственная лаборатория была ликвидирована «за нерентабельностью». Формально он в Европе, а фактически он никогда не пересекал границу. Юнги не нужно было объяснять, что это значит. Люди не исчезают бесследно, если им не помогают спрятаться — или если их не держат в золотой клетке, заставляя отрабатывать право на существование. — Сухо, проверь счета, — скомандовал Юнги, ощущая, как охотничий азарт мешается с тошнотой. — Посмотри, куда уходят его личные средства, если он якобы «за границей». Думаю, мы сможем найти зацепку. За эти три года он должен был где-то «засветиться» в финансовой системе. Сухо работал молча, сосредоточенно. Тишина в кабинете стала ещё гуще, теперь её прерывал только натужный гул системных блоков, работающих на пределе. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем он оторвался от планшета. Его лицо, обычно спокойное, теперь выглядело жёстким, высеченным из камня. — Средства не уходят из страны... Они приходят. Причем из очень интересного источника. Деньги от фонда «Хаын» транзитом падают напрямую на счета частной клиники в пригороде Кёнгидо. Там на полном обеспечении лежит его супруг — больной омега. Счета за специфические медикаменты и паллиативный уход просто астрономические. Самостоятельно эксперт никогда бы такое не потянул. Хосок, стоявший у окна и до этого момента молчавший, до хруста сжал кулаки, ощущая, как каждая деталь режет нервную ткань. — Подожди, это же фонд, принадлежащий отцу Минджэ. Значит, за фальсификацию документов он покупает жизнь своего мужа. Это не просто коррупция. Это сделка, рожденная безысходностью. — Этого мало, — отрезал Юнги, в голосе которого прорезалась сдержанная ярость. — Аргументация всё ещё слабая для суда. Для стороннего наблюдателя это выглядит как благотворительность фонда. Адвокаты Кан Сонхо сделают из этого непробиваемый щит: «Смотрите, наш подзащитный — меценат, спасающий жизни». Мы не сможем доказать подкуп через «милосердие», пока сам Чхан не подтвердит, что экспертизы были поддельными. Юнги снова уткнулся в бумаги. В голове, несмотря на боль, пульсировала одна-единственная мысль: «Должно быть что-то ещё. Минджэ не оставляет свидетелей просто так». Он ощутил, как напряжение растет, будто каждое новое открытие — это удар молотом по нервам. — Давайте копать дальше, — бросил он тихо, — где-то по-любому зарыта настоящая цепь. Прошло ещё два часа изматывающего, монотонного поиска. Бомгю трижды заходил в тупик, натыкаясь на «битые» ссылки и зачищенные записи. Но в какой-то момент он замер. Его пальцы зависли над клавиатурой, а лицо вытянулось от осознания того, какую страшную правду он только что вытащил из кэша старой, полузабытой базы данных. — Хён… — его голос стал надломленным, почти шёпотом. — Я искал через реестр заявлений любые косвенные зацепки по Юн Чхану. И наткнулся на это… Бомгю развернул монитор. Дело №402-Б. Потерпевший — Юн Джунхо. Юнги мгновенно оказался рядом. Усталость испарилась, оставив только звенящее, как натянутая струна, напряжение. — И? Дальше? Какая статья? — Заявление об изнасиловании, — Бомгю сглотнул, вглядываясь в монитор, где зловеще мигала красная системная плашка. — Статус… доступ ограничен. Уровень 3: «Только для внутреннего пользования Департамента полиции». Бомгю замолчал, дыхание стало прерывистым и неровным. Юнги почувствовал, как его собственное сердце ускоряет ритм, будто отражая тревогу помощника. — Согласно аннотации, дело было закрыто через полтора месяца после подачи. Причина: потерпевший находился в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения и не смог опознать нападавшего. Классика… Юнги всмотрелся в мерцающий экран. Красная надпись «Access Denied» выглядела как личное оскорбление, как плевок в лицо правосудию. — Надо запросить материалы, — процедил он сквозь зубы. — Выясни, где сейчас этот Юн Джунхо. Нам нужны его показания. Бомгю снова застучал по клавишам, пробивая человека по всем базам. Спустя минуту он медленно поднял глаза на Юнги. — Он мертв, хён. Причина смерти — падение с высоты. Официально признано суицидом. — Подожди… — Юнги прищурился, вчитываясь в мелкие системные логи. — Посмотри на дату смерти. Это же… через две недели после того, как дело об изнасиловании закрыли. Кто курировал это дело? — Прокурор Ли До Хён. — Я помню его, — Юнги скривился. — Мерзкий тип, вовремя ушёл в политику под крыло нужных людей. — Тут есть ещё кое-что странное, — Бомгю вывел на экран дополнительный лог. — В деле о смерти зафиксировано обращение свидетеля, некоего Пак Ынхо. Он сообщал, что видел, как двое мужчин буквально сбросили человека с крыши. Адрес звонившего совпадает с местом происшествия. Звонок зарегистрирован, но после «первичной проверки» информация признана недостоверной. Свидетеля просто вычеркнули из материалов. — Кто был понятыми при осмотре тела? Кто делал медицинскую экспертизу? Бомгю быстро прогнал имена через фильтры. — Два охранника из соседнего ночного клуба и дежурный врач… — он замолчал. Звук его тяжёлого дыхания заполнил комнату, усиливая чувство безысходности. — Пробей их. Сейчас же. — Хён… я проверил. Через месяц после смерти Юна оба охранника уволились. Сейчас они оба числятся в службе безопасности фонда «Хаын». А дежурный врач, Мин Джэ Ын, подписавший то самое свидетельство о смерти… фонд выделил ему персональный грант на открытие частной клиники в Пусане. Когда Бомгю вытащил на экран оцифрованные копии документов по «суициду» Юн Джунхо, Юнги начал судорожно листать их, ощущая, как холодный ком в груди растёт. — Так, стоп. Где фотографии с места происшествия? Где протокол осмотра трупа? Где экспертиза? Где судебно-химическое исследование? Тут только общие фразы, показания «купленных» понятых и заключение о падении в состоянии опьянения. Где факты? Юнги почувствовал, как внутри всё скручивается от ледяной, острой ярости. Перед глазами всплыло лицо Минджэ — его безупречная, самоуверенная улыбка и холёные руки, которые никогда не пачкались в крови напрямую. — Опять «пьяный»? Опять «ничего не помнит»? — Хосок едва сдерживался. Его кулак с глухим стуком опустился на край стола. — А потом сразу с крыши, чтобы замолкнуть навсегда. — Срок давности по убийству в Корее отменён, но Минджэ — мастер, — подал голос Сухо, и в его тоне слышалось отвращение. — Он знал, что «суицид» при таких свидетелях никто не станет пересматривать. Для него закон — это просто ластик, которым он стирает неудобных людей. — Получается… это не самоубийство, — Хосок сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Это убийство, замаскированное под несчастный случай. Свидетелей не просто купили, их интегрировали в систему фонда, связав круговой порукой. Юнги посмотрел на Хосока тяжелым, пронизывающим взглядом. В этом взгляде не осталось места сомнениям или жалости — только холодная решимость идти до конца, даже если придётся сжечь всё, что им дорого. — Нам нужны оригиналы. Те самые, которые «потерялись» или были скрыты. Мы должны привязать эти смерти к текущим махинациям Минджэ. Сделай официальный запрос в архив полиции под эгидой прокуратуры. Срочно. Мне нужны оба файла: и изнасилование, и суицид. Подготовь бумаги, и идем к Сокджину. Нам нужно его прикрытие.