Сверх допустимого

      Дни шли, и с того разговора, наполненного недосказанностью, минула неделя.       Мужчины волей судьбы почти не пересекались. Бакуго, лишённый сколько-нибудь свободного времени, появлялся в кабинете только утром и в некоторые часы после обеда. Каждый раз он возвращался в офис мрачнее обычного и отказывался от любого рода совещаний. Однако, если кто-то всё же напрашивался на встречу с ним, Кацуки сыпал жёсткими выговорами за «неэффективность и безответственность».       Коллеги в отделе, прознав про испортившиеся отношения директора и секретаря, раз за разом ловили Мидорию в коридоре и слёзно умоляли его помириться с руководителем. Изуку же отрицал свою причастность к чужому настроению и уверял толпу, что всё происходящее – стресс перед «хищным месяцем». Некоторые верили, сыскав в этих словах логику; а некоторые продолжали настаивать на перемирии, боясь праведного гнева мужчины.       Так и тянулось время в офисе. Мидория работал, Бакуго – пропадал на встречах, готовя почву для будущего контракта. А тот нелепый разговор о зарплате и конкурентах вовсе забылся. Обязанности есть обязанности.       Потом были выходные. Изуку намеренно отменил все свои планы, надеясь, что Кацуки снова неожиданно порадует его своим сообщением – что-то в духе «нам нужно поговорить» или «не хочешь развеяться?». Юноша бы непременно начал отказываться, ссылаясь на собственную обиду; придумал бы массу отговорок, вроде встречи с семьёй. Но он ждал – так верно и трепетно, что зубы сводило от собственной никчёмности.       Но вскоре надежда рассыпалась. Юноша забил голову всем, что лишало его мыслей о работе. Он приготовил себе грандиозный ужин – печёную индейку с рисом и овощами – и съел две порции за раз, просто потому что захотел. Затем – устроил марафон фильмов с любимыми актёрами и встал с дивана только к одиннадцати вечера. Потом – переоделся, обул кроссовки и отправился на ночную пробежку, с которой когда-то всё и началось. Только теперь не было ни звонка, ни просьб. Только эхо шагов, вбивающееся в спину, и взгляды редких прохожих.       Мидория пробежал около двух кварталов, прежде чем остановиться и поднять голову к ночным облакам. В воспоминаниях промелькнула недавняя картина, как Бакуго, стоя на мосту, ровно так же глядел в тёмное небо, надеясь отыскать там любимое созвездие. Интересно, что это было? Может, созвездие райской птицы, южного креста или большой медведицы? Изуку не мог знать наверняка, и потому думы снова омрачили тоскливую голову, заставляя сердце истошно заскулить.

Неужели он так ничтожно мал в чужой судьбе?

      Мысль об этом вдруг с исключительной ясностью дала юноше понять – Бакуго нужен ему, как воздух. И мир в то же мгновение замер. Мидория заперся наедине со своей страстью, и смаковал чужое имя на языке, сначала произнося его шёпотом, а затем громче, будто бы пытался в чём-то признаться. Парень вдруг ощутил, как живот стянуло приятной судорогой – такой, как в тот вечер, когда старший впервые назвал его «Изуку».       А затем на него снова хлынула память. Он закрыл глаза и представил чужой взгляд, от которого непременно хотелось сделать всё, что мужчина пожелает. Но сам Мидория мечтал лишь об одном – прижаться к сильному телу и, словно прозябший котёнок, уткнуться носом в плечо, чтобы до самого дна лёгких наполниться любимым запахом. А потом укутаться в него, прислониться к чужому сердцу и сидеть так час, а может целую вечность. И голова была бы пуста, потому что единственное, что беспокоило её все эти дни – страдания о том, почему Кацуки так жесток.

Ведь жесток, правда?

      Мужчина ведь совершенно ни во что не ставил младшего, обращаясь с ним, как с удобным механизмом. Игнорировал его чувства, потому что компании нужны только «выдающиеся» люди. Наказывал строгостью, когда не видел результата. Но на самом деле правда была в том, что Бакуго никогда не делал Изуку больно. Он поощрял его больше остальных. Он заботился о том, чтобы парень вовремя уходил домой. И он умел найти нужные слова, когда это было необходимо.       Бакуго – это не про жестокость. Он просто не знал, как быть иначе. Он не умел говорить о том, что чувствует, и поэтому прятался за своей дурацкой «заботой» в виде предложения поднять зарплату.       Изуку с силой сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается невыносимое желание увидеть директора и услышать его, даже если тот снова будет говорить о деньгах. Потому что за этими деньгами виделось большее. Но спросить об этом прямо младший не мог, ведь на кону стояло слишком много.       Мидория вдруг грузно плюхнулся на скамейку и, сжав ткань кофты в области сердца, рвано выдохнул, борясь с собой и со своими желаниями. Он не знал, что это за чувство. Привязанность? Восхищение? Идолопоклонство? Или… чёрт, как же было в той книге?...

«Он перестал измерять время в днях, потому что оно продолжало свой ход

лишь рядом с любимым существом»

            – Да нет, – отрешённо проговорил юноша. – Нет, это не может быть…

… любовью?

      Осознание пришло к нему внезапно. Вот оно – то, что он давил в себе все эти дни. Нет, не эту неделю и даже не предыдущую. Это началось раньше – с первой чашки кофе и первой улыбки старшего. Юноша вдруг понял, что был влюблён уже тогда, когда все его «зачем» и «почему» заканчивались на чужом имени. Кацуки всегда служил ответом на всё: «Почему я счастлив? – потому что Бакуго-сан сегодня покушал». «Рад ли я? – да, потому что директор в хорошем настроении». «В чём причина моей тоски? – в том, что Бакуго-сан сегодня не в офисе».

Всегда был только он – причиной радости, веселья и тоски.

Всегда он.

      Мидория даже не помнил, когда последний раз думал о ком-то ещё. Безусловно, у него были интрижки, но они казались такими жалкими и незначительными в сравнении с Бакуго. Сейчас всё ощущалось иначе. Изуку чувствовал себя шестнадцатилетним юнцом, который впервые попробовал на вкус эту зарождающуюся влюблённость – когда на лбу появляется испарина; когда слова путаются, толкаясь на языке; когда голову занимает один единственный вопрос – «каково это – держать его за руку?».       Но самое страшное было в том, что от любви не спастись.       Юноша снова выдохнул – так глубоко, что заболели лёгкие – и взглянул на свои ладони, сам не зная зачем пересчитав каждый палец, будто их внезапно должно было стать меньше. Потом он опустил глаза на телефон, лежащий рядом на скамейке, и ткнул в экран, надеясь, что хоть кто-то захочет скрасить его одиночество.       Долго ждать не пришлось. Спустя пару минут Изуку получил смс:             Неизвестный: Сегодня всё в силе? Встречаемся у фонтана?       Мидория кое-как нашёл в себе силы для ответа и вскоре поспешил к нужному месту, игнорируя всё, что копошилось в груди.

***

      У фонтана было тихо – лишь шум воды нарушал спокойствие ночи. Изуку подошёл ближе к краю источника и заглянул на самое дно. Там, под прозрачной толщей, красовалась яркая керамическая плитка, которая переливалась под фонарями то синим, то голубым цветом. Кое-где виднелся мутный осадок, но парень не придал этому большого значения.       Какое кому до этого дело?       Мидория сел на бортик и, коснувшись воды, прищурился от брызг, которые били в лицо. Он снова посмотрел на дно и у самого центра увидел блестящие горки монет. Многие люди приходили сюда, чтобы загадать желание – на мечту, на богатство, на здоровье. И Изуку не стал исключением. Он вытянул из кармана иену, поднёс её к губам и, что-то прошептав, бросил в воду. Монетка весело закружилась в бурном потоке и, качнувшись над остальными, медленно осела на плитку.             – Что загадал? – раздался голос из-за спины. Юноша, заворожённо наблюдающий за водой, тут же обернулся.             – Да так. Простое желание как у всех, – Изуку встал на ноги и, уважительно поклонившись собеседнику, произнёс. – Рад тебя видеть, Шото.       Парень напротив тотчас подошёл ближе и, словно не веря, что этот человек действительно здесь, обхватил Мидорию руками, притягивая его к себе, будто боялся, что тот исчезнет. Его пальцы вцепились в спортивную кофту, а голова сама собой упала на чужое плечо. Тодороки уткнулся носом в изгиб шеи и глубоко вдохнул юношеский запах.             – Я скучал.             – Эй, прошёл всего месяц с нашей последней встречи, – Мидория растрепал чужую макушку и, улыбнувшись, уложил ладонь на юношескую спину. – Ты стал таким сентиментальным. Это на тебя не похоже.             – Не говори так. Что я должен чувствовать, по-твоему? Ты совсем пропал, когда устроился на работу.             – Просто… дела. Много дел. Да и ты весь в трудах, Тодороки. На тебе куда больше ответственности, чем на мне.       Изуку отстранился первым – он тихонько отодвинул друга и осмотрел того с ног до головы. Шото, очевидно, хорошо подготовился к вечерним активностям. Сказать по правде, спортивный костюм шёл ему куда больше, чем любая другая одежда. В ней парень выглядел непринуждённо, по-домашнему, словно в его жизни не было никаких забот. И пускай на деле всё было иначе, Тодороки старательно сохранял этот образ, чем в своё время сумел выделиться на фоне брата.             – Так тебе нравится работать с ним? – Шото мягко улыбнулся.       Мидория лишь кивнул и поднял глаза к небу.             – Да, нравится. Вряд ли я смогу найти работу, лучше этой. Да и искать я не хочу – незачем.             – Значит, если бы я…             – Я знаю, Шото, – рассмеялся Изуку. – И про вакансию в вашей компании, и про шестьсот тысяч. Мне ничего из этого не нужно. Ты не подумай – это не значит, что я не хочу работать с тобой. Это значит, что я не хочу покидать своё нынешнее место.       Тодороки посмотрел на друга и не нашёл, что ответить. Он покорно кивнул, убрал руки в карманы шорт и усмехнулся.             – Я никогда бы не стал заманивать тебя деньгами. Ты бесценен, знал? – Шото посмеялся и, неловко почесав затылок, бросил взгляд на прохожих. – Но осадочек остался, не спорю. Чувствую, что не стоило начинать эту тему.             – Да брось, всё хорошо.       Тодороки неоднозначно мотнул головой.             – Выходит, он знает о вакансии, да?       Изуку натянуто улыбнулся, вдруг вспомнив недавнюю ссору с директором, и раздосадовано стиснул зубы, стараясь держаться. Он ловко убрал руки в карманы, запутавшись пальцами в подкладке, и вбился носком кроссовка в асфальт, отпинывая маленький камушек.           – Знает. Он мне об этом и сказал, – юноша посмеялся, но улыбка быстро сошла с его лица. – А потом мы поругались.       Шото виновато обхватил свою шею ладонями и поджал губы, понимая, что совершил глупейшую ошибку. Он не желал переманивать Мидорию на свою сторону; не желал подставлять друга перед его руководителем. Тодороки был выше этого – он никогда бы не позволил себе отнять у Изуку то, что действительно ему нравилось. Но вместе с тем парень, словно новорождённый ягнёнок, пошёл на поводу у брата, согласился на его сомнительную аферу и теперь, стоя перед единственно близким человеком, не знал, что сказать.       Ему хотелось рассыпаться оправдательными речами и убедить друга в том, что он сделал это не намеренно. Но если сделал не он, то кто? Тойя, которого мало интересовали человеческие чувства? Или родители, которые вовсе не имели причастности к компании?           – Прости, – наконец произнёс Шото, подняв взгляд на друга.       Мидория медленно провёл рукой по лицу, посмотрел на Тодороки и, приняв стойку, тут же всадил удар прямиком в чужое плечо. Парень напротив удивлённо уставился на товарища и потёр ушибленное место, не понимая, зачем Изуку сделал это. А тот лишь рассмеялся и, сорвавшись с места, кинул напоследок:             – Хватит болтать! Кто последний добежит до статуи у храма, заказывает двойную порцию рамена!       Шото остался стоять. Он смотрел на удаляющуюся спину друга и думал лишь о том, как легко и свободно тот бежит вперёд, сбрасывая с себя все тяготы этого дня. А потом, словно очнувшись, Тодороки и сам рванул следом. Он тотчас ощутил, как воздух обжёг лёгкие и как ноги наполнились силой. Изуку обернулся к нему, бросив радостное «поднажми», и Шото, забыв, как дышать, понял, что не хочет выигрывать.

Он хотел знать, что между ними всё осталось, как прежде.

***

      Только когда горизонт тронула первая бледная полоса зари, они наконец остановились у статуи – запыхавшиеся, мокрые от пота, но улыбающиеся. Изуку наклонился, упираясь руками в колени, и жадно глотал воздух, а Тодороки стоял рядом, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Они перекинулись парой фраз о том, кто победил и кто проиграл, а потом долго стояли, глядя на просыпающийся город.       Затем они разошлись. Мидория наконец оказался дома. Он принял душ, выпил воды и лёг в родную постель, думая, что сегодня будет спать крепче обычного. Но сон не шёл. Опять. Парень возился с бока на бок; перекладывал подушку то на одну сторону, то на другую. А потом, когда стало совсем невмоготу, он открыл окно настежь и, укутавшись с головой, стал ожидать, когда уличная прохлада усыпит его. Но и это не помогло.       Парень пролежал так минут десять, прежде чем, закашлявшись от духоты, выглянуть из-под одеяла. Он мельком посмотрел на часы, а потом уткнулся лицом в потолок, начиная по привычке считать овец. Сначала десяток чёрных, затем – десяток красных. А когда сознание добралось до оранжевых, он вдруг и вовсе потерял всякую усталость, вскакивая с кровати и отвешивая себе звонкую пощёчину.             – Оранжевые овечки, – задумчиво произнёс он, тяжело выдохнув. – Почему именно оранжевые?       В конце концов, Изуку сбросил одеяло с постели и, освободив больше места, улёгся удобнее, закидывая руку за голову. Его глаза медленно сомкнулись, конечности расслабились, а грудь наладила свой ритм.       Мидория провалился в какое-то странное состояние между сном и явью, когда тело вот-вот готово было отключиться, а сознание оставалось ясным, цепляясь за обрывки образов. И тогда, в этой иллюзорной проекции, возникло лицо Бакуго – не то, которое хмурилось над бумагами, а то, каким оно было на мосту: с лёгкой тенью улыбки, прячущейся в уголках губ.       Изуку почувствовал, как грудь пробил жар, разливающийся в мышцах и заставляющий хотеть большего. Он представил, как вновь оказался в чужой машине. Как его рука коснулась чужого лица и провела пальцами по чёткой скуле. А потом – как Кацуки взял юношескую ладонь в свою и, смотря прямо в глаза, начал покрывать её нежными поцелуями. Старший совершенно точно начал бы ластиться к ней, словно кот, одними лишь губами произнося заветное «не уходи». И Мидория не смог бы уйти, потому что эти слова выбили бы из него любое желание.       Юноша провёл по своему лицу, и его мысль скользнула дальше – по шее, по ключицам, по чужим рукам с закатанными рукавами и обнажёнными предплечьями. Изуку видел, как наклоняется ближе; как вдыхает любимый запах. Он растворился бы в нём без остатка и обязательно бы сошёл с ума, не найдя в себе сил сопротивляться этому позыву. А потом он утянул бы Бакуго на заднее сиденье и всецело отдался бы ему, утопая в горячих объятьях и улавливая каждый стон, слетевший с чужих уст.       Мидория рвано выдохнул, ощущая, как дрожит его тело от желания. Ткань шорт крепко стянула бёдра, заставляя раз за разом оттягивать её. Юноша резко распахнул глаза и сел на кровати, прогоняя остатки этого странного наваждения. Он с силой сжал зубы, зажмурился и мысленно приказал себе успокоиться, но этот приказ звучал как пустой звук, потому что внутри всё ещё пульсировало то, что он никак не мог контролировать.

***

      На календаре сменилась очередная дата, разменяв последнее воскресенье мая, и в свои права наконец вступило лето. Столбик термометра выдавал комфортные двадцать три градуса, которые хоть как-то позволяли работать в офисе. Когда Изуку оказался в компании, он моментально заметил эту смену сезона – женщины расхаживали в лёгких блузках, а мужчины – в рубашках, отказавшись от пиджаков.       Мидория и сам не стал исключением. Он избавился от верхней одежды ещё в метро, где было слишком душно, чтобы передвигаться в строгом костюме. Собственно, по этой же причине сегодня он оказался на работе позже обычного. На часах было без десяти девять или около того, когда он переступил порог приёмной. К этому моменту Бакуго уже был на месте – юноша понял это по копошению, доносящемуся из соседнего кабинета.       Изуку, осмотрев помещение и прищурившись, тихо выругался и вытянул из шкафа плечики, вешая на них пиджак, который до этого момента безвольно качался на руке. Парень быстро расправил складки, потом затянул свой галстук и наконец прошёл к столу. Здесь всё было как прежде. Только под монитором поблёскивала белая маленькая статуэтка с кроликом, купленная совсем недавно – просто приятная мелочь, которая теперь радовала глаз.       Юноша мягко коснулся фигурки подушечкой пальца, но тотчас обернулся на звонок стационарного телефона. «Опять какой-то болван» – мелькнуло в голове. Однако, стоило поднять трубку, как на том конце раздался голос директора. Он сказал одно единственное «зайди ко мне» и отключился. Изуку виновато поджал губы, благодаря бога за то, что не произнёс свои слова вслух, и вскоре отправился в кабинет.       Дверь за ним послушно закрылась, и взору предстал исключительный образ старшего. Он сидел во всё том же кресле, листал всё те же документы, но в этот раз он казался куда более… привлекательным? Мидория не сразу понял, в чём причина. Может, Бакуго сменил причёску? Или сделал что-то с лицом? Но стоило парню взглянуть на чужую одежду, как всё встало на свои места.       Кацуки сидел в алой рубашке, которая мягко струилась по его телу, облегая широкие плечи и грудь так, что под тканью угадывался каждый мускул. Рукава были закатаны по локоть, открывая крепкие предплечья, а галстук был снят и откинут на угол стола. Верхние пуговицы были расстёгнуты, обнажая ключицы, на которых в свете утреннего солнца поблёскивала массивная цепочка. Изуку машинально устремил взгляд на то, как она лежала на коже, двигаясь при каждом вздохе, и сглотнул.       Он сжал зубы, стараясь не выдать себя, но пальцы всё равно дрожали, когда он поправлял горшок с растением, делая вид, что его внимание занято чем-то другим. Парень заставлял себя дышать ровно и стоял на месте до тех пор, пока его действия не стали казаться подозрительными. Тогда он спокойно прошёл к дивану, сел и, натянув на лицо маску безразличия, уткнулся глазами в Кацуки.             – Что-то нужно, Бакуго-сан? – холодно бросил он, не удосужившись сказать даже «доброе утро».       Мужчина мельком посмотрел на парня, но ничего не сказал. Он поставил на бумаге размашистую подпись и только после этого отодвинул документы на угол. Вскоре Бакуго слегка толкнулся ногами и отъехал от стола, переключая всё своё внимание на Изуку.             – Хочу извиниться перед тобой, – проговорил старший, откидываясь на спинку кресла.             – Ого, как своевременно, – с сарказмом отозвался Мидория, бросая взгляд в панорамное окно.       Бакуго выдохнул.             – Я повёл себя, как придурок. Прости меня.       Изуку хотел услышать эти слова. Да, опередлённо хотел. Неделя молчания измотала его. Юноше бесконечно думалось, будто он сойдёт с ума, если это в конце концов не закончится. Но и сказать наивное «я прощаю» он не мог. Дело было не в том, что он не хотел. Просто, скажи он это сейчас, в голове обязательно мелькнула бы мысль: «Если я прощу его так скоро, он подумает, что всё можно исправить одной фразой». Но Мидория был слишком упрям для этого и слишком самонадеян. Он запретил себе смягчаться, отчего выждал паузу и снова посмотрел на старшего.              – Давайте начистоту, – строго проговорил он. – К чему был тот разговор?       Мужчина посмотрел в чужие глаза и, нахмурившись, зачесал волосы.             – Почему вы позволили себе думать, что я уйду, Бакуго-сан?       Кацуки обеими ладонями провёл по своему лицу и отвернулся к окну. В голове был ураган, и нужных слов никак не находилось. Он думал сказать что-то вроде «потому что ты отличный сотрудник», но это не показало бы чужой значимости. Бакуго чувствовал к этому человеку нечто большее, чем просто «значимость». Чувствовал что-то, что щекотало в лёгких и пряталось, если попытаться коснуться.       А Изуку, никак не способный унять юношеский пыл, снова поднялся с места и подошёл к массивному столу, упираясь в него ладонями.             – Почему?             – Потому что я хочу, чтобы ты был рядом, – старший снова взглянул на секретаря и склонился ближе к нему. – Вот моя правда.       Мидория слегка откачнулся, но своего смущения не выдал.             – Я тоже человек, Изуку, и у меня тоже есть привычки. Мне легче от мысли, что я не один в этой огромной клетке. Легче от осознания, что я могу на кого-то положиться. И сейчас я честен перед тобой, чёрт возьми, потому что не могу иначе.       Обида, которая скоблила сердце всё это время, наконец начала таять, и юноша понял её истинную цель. Она ждала одной единственной фразы – «хочу, чтобы ты был рядом». И не было больше пустоты, не было боли, не было недопонимания. Было лишь чувство, которое становилось всё сильнее, всё ярче с каждой секундой. Оно заливало глаза негой, билось в сознании и толкало ближе к телу напротив. Но Изуку снова жестоко проигнорировал его и улыбнулся.             – Наверное, нам стоило бы чаще делиться друг с другом подобным, Бакуго-сан. Думаю, между нами возникло недопонимание. Вы судили со своей точки зрения, а я – со своей. Поэтому…       Младший вытянул ладонь вперёд и слегка склонился к Кацуки. Мужчина понял всё сразу. Он медленно поднялся, протянул свою ладонь в ответ и несильно сжал чужую.             – Предлагаю впредь обсуждать такие вещи. Я больше не хочу ругаться с вами.       Бакуго поймал юношескую улыбку, невольно засмотревшись на неё, и едва расслабил руку, прежде чем вновь сжать её. Он осторожно провёл большим пальцем по чужой ладони, слегка подтянул ту к себе и опустил на неё взгляд. Изуку не понял этого жеста. Он удивлённо уставился на старшего и еле ощутимо дёрнулся, отчего мужчина тотчас отмер и ослабил хватку.             – Что насчёт кофе? – с усмешкой произнёс Мидория.             – Да, конечно.       Младший радостно кивнул и почти сразу скрылся за дверью кабинета. А Кацуки так и стоял на месте, будто бы впаянный в землю. Он задумчиво прошёлся по щеке пальцами и вдруг случайно поймал их взглядом. В голове не было ни единого объяснения, зачем он так отчаянно рвался к чужой коже. Звенья рациональной цепочки никак не складывались воедино – они путались между собой и отзывались в мужчине звонким эхом. Бакуго чувствовал себя… окрылённо? Пожалуй, так это называется?       Он старался отнекиваться, убеждал себя, что это касание было чуть лучше предыдущих. Однако, правда в том, что «предыдущих» никогда не было и «лучше» быть просто не могло. Изуку коснулся его единственный раз, и этого хватило, чтобы вдруг засомневаться во всём, что Кацуки пытался себе навязать.             – Что-то не так, Бакуго-сан? Почему вы стоите? – Изуку, скоро появившийся в кабинете с двумя чашками кофе, усмехнулся и уместил одно блюдечко на директорском столе.       Кацуки, наконец найдя в себе силы сдвинуться с места, грузно плюхнулся в кресло и продолжил работать, надеясь игнорировать этот странный туман в голове. Изуку же снова разместился на диване и поставил кружку на подлокотник. Он, не сдержавшись, впился взглядом в директорскую грудь и скользнул дальше, показывая, что взор этот был брошен случайно. Потом парень уложил ладонь на свою шею, стараясь снять напряжение, и выдохнул.             – Кстати говоря, отличная рубашка, – как бы невзначай проговорил Мидория, заострив глаза на чужих манжетах.             – Ты так считаешь? – мужчина отпил глоток из кружки и важно уткнулся в монитор.       Ответа здесь не требовалось. Мидория поставил кружку обратно на блюдце и провёл пальцем по её краю, обдумывая произошедшее. Ссора, которая вспыхнула неделю назад, сейчас казалась абсурдной и надуманной. Изуку прекрасно знал, что Бакуго ни в чём не ошибся, но он почему-то вцепился в эту ситуацию мёртвой хваткой, будто искал повод. Повод для чего? Для крика? Для того, чтобы выпустить пар? Или для того, чтобы вот так – через скандал – подойти к сути и услышать то самое?

Хотя, стоило ли снова говорить об этом сейчас?

            – Бакуго-сан, – спокойно произнёс Мидория, желая завязать разговор о чём угодно.       Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в итоге осунулся и покачал головой. Кацуки в то же мгновение обернулся ко младшему и вопросительно приподнял брови.             – Да нет, ничего. Это я так…             – В пятницу приедут Эйджиро и Ханта, – Бакуго потёр глаза и протяжно зевнул, прикрывшись локтем. – Гони этих бездарей в шею. Я запретил им приходить без надобности, но, уверен, они снова завалятся.             – Но я не могу прогнать их. У меня нет таких полномочий, – Мидория посмеялся и, поднявшись с места, взял чашку.             – Можешь, – строго бросил Кацуки и важно откинулся на спинку кресла, скрещивая руки на груди. – Ты – второй по важности человек в этой компании, а значит имеешь столько же власти, сколько имею я.       Вау. Это звучало как… признание. Изуку даже опешил, думая, что слух снова подводит его. Однако слова были более, чем реальными. Бакуго смотрел на Мидорию, Мидория смотрел на Бакуго, и между ними неожиданно мелькнула та самая искра, о которой обычно писали в книгах. Мужчины не поняли её мотива и оскорбительно прозвали «наваждением» или «помешательством», потому что строгим умам чуждо было это явление.       Они снова б переглянулись и кивнули друг другу. Кацуки тотчас уткнулся в экран, а Изуку, собрав пустые чашки, вышел вон. И оба, оставшись наедине со своими мыслями, задались одним и тем же вопросом:

«Что это вообще было?»