Я помню потери

Третий скетч: железный наперсток

Стиву восемнадцать, когда от туберкулеза умирает мама. Он остается один. Стив не плачет  – ни у ее постели, когда она долго борется с болезнью в больнице, ни на кладбище, когда ее хоронят. У него пусто и тихо внутри, нет слез, нет мыслей, нет слов, как будто они были очень давно, и он забыл, как просто было в детстве – оплакивать потери, думать о будущем и облекать это все в слова. Хлопоты о погребении берет на себя Баки – с людьми он договаривается легко и быстро, а Стив словно растерял себя по кусочкам и никак не может собрать назад. Чувствует себя безмолвным и оцепеневшим из-за потери, в которую невозможно поверить. На похоронах он принимает соболезнования от малознакомых людей, соседей, семьи Барнсов, плохо понимая слова и только отстраненно ощущая, как собственные губы шевелятся, когда он отвечает на одинаковые фразы одними и теми же пустыми словами. Горло сдавливает чужой невидимой рукой, и он ослабляет узел галстука, но это не помогает. А потом слышит, словно сквозь толстый слой ваты в ушах, как Баки Барнс мягко произносит:    – Я с тобой до конца, дружище.  Они стоят перед дверью в квартиру Роджерсов – теперь она только Стива – и он сжимает в ладони ключ, а Баки сжимает его плечо. В его взгляде боль, беспокойство и безграничная любовь, и Стиву становится на душе немного по-другому. Под рукой Баки окаменевшее плечо расслабляется, Стив вздыхает, чувствуя облегчение, словно сжатие невидимых пальцев на горле уходит. Тепло заполняет оглушающую пустоту в груди. То, что говорит Баки – не простые слова, это обещание равносильно клятве на крови, когда тебе семь лет. И Стив ему верит.  Он отвечает на взгляд Баки, губы даже трогает слабая улыбка. Он до сих пор безумно влюблен в своего лучшего друга. И знает, что взаимно.  – Мне нужно разобрать ее вещи, ты поможешь?  Баки настолько ощутимо вздыхает от облегчения, что у Стива сжимает сердце.  – Конечно, Стив. Я уже начал бояться, что ты не предложишь, – серьезно отвечает Баки. Уютная маленькая квартирка теперь кажется слишком большой: безжизненной и какой-то бесполезной. Стены, пропахшие запахом лекарств и тимьяновым чаем, давят гнетущей тишиной, и Стив радуется легким шагам Баки за спиной. Наблюдает, как буднично он проходит в комнату и снимает пиджак, вешает на спинку стула. Как делал это тысячу раз. А сейчас он устроится рядом со Стивом на диване, они будут листать одну из книг, которую никак не могут дочитать, потому что постоянно обнимаются и целуются, а потом послышатся легкие шаги из кухни, и в комнату заглянет мама и предложит чай. Нет, не предложит.  Баки мнет в пальцах сигарету, но так и не закуривает. Хотя ему очень хочется, Стив знает.  – С чего начнем? – спрашивает Баки и прячет сигарету.    Они начинают с комода. Молча сортируют по коробкам простенькие платья Сары Роджерс, ее скромные украшения, стопки аккуратно заштопанных носовых платков. Кое-что из вещей они решают  отнести в церковь на благотворительность, а остальные – Стив уверен – с радостью примут их далеко не богатые соседи. Он берет в руки тяжелый вязаный кардиган, который мама носила, когда дома было особенно холодно. Он пахнет ею: слабым ароматом духов и едким запахом лекарств. Стив проводит рукой по вязаному узору напоследок, сглатывая ком в горле, и аккуратно складывает кардиган в коробку.  – Оставишь себе что-то на память?  – мягко спрашивает Баки, сжав его плечо. Стив оставляет немного: стопку фронтовых писем отца, несколько фотокарточек, шкатулку со швейными принадлежностями. Из шкатулки он достает первое, что бросается в глаза – мамин железный наперсток. Стив катает его по своей ладони, поверхность дешевого металла потускнела и стерлась от долгого использования. Встречаясь глазами с внимательным взглядом Баки, Стив понимает, что хочется говорить – облекать внутреннее в слова. – В детстве я часто болел, ну, ты знаешь, – Стив горько улыбается и надевает наперсток, он болтается на костлявом пальце. – Когда я долго не мог уснуть из-за кашля, мама сидела у моей кровати с шитьем. Мы жили тогда еще беднее, чем сейчас, и она брала много работы на дом – шила, штопала, вышивала. Мне нравилось смотреть, как игла мелькает в ее руке и тихо постукивает по наперстку. Она шутливо называла его Защитником пальцев, а я представлял себе, что это рыцарский шлем. Я тогда мечтал, что когда вырасту, стану ее защитником.      Наверное, что-то в его голосе заставляет Баки положить ему руку на плечо и заглянуть в глаза. – Ты и был ее защитником, всегда. И не только ее. Она верила в тебя, Стив. Больше, чем ты можешь себе представить. Что-то происходит внутри Стива. Сперва оно прорывается резким, сухим кашлем. Он откладывает наперсток в шкатулку и захлопывает крышку. Глаза печет и режет, и сдавленные судорожные всхлипы рвутся из самой глубины его груди. Еще не осознавая, что плачет, Стив чувствует, как Баки хватает и крепко прижимает его к себе. По лицу градом катятся слезы – горячие, жгучие, словно прорвало плотину горной реки. И вся тяжесть горя разом обрушивается на него, сбивая с ног. – Ну наконец-то. Поплачь, Стиви, давай, хороший мой, – охрипшим голосом шепчет Баки, прижимаясь губами к его макушке и крепче сжимая объятия. Баки дрожит, и Стив не сразу понимает, что он тоже плачет. Когда Стив приходит в себя, на улице уже смеркается. Он лежит на диване в объятиях своего лучшего друга – голова Стива лежит на груди Баки, щекой он чувствует тепло его горячей кожи сквозь влажную от собственных слез ткань рубашки. Руки Баки обнимают Стива, он не спит, хотя дышит ровно и глубоко. Стив чувствует, как затекло все тело, пиджак неудобно перекрутился, но у него нет сил пошевелиться. Он понимает, что жизнь изменилась навсегда и бесповоротно, как и он сам.  И Стив благодарен, что он не один. Он переплетает свои пальцы с пальцами Баки, и чувствует легкий поцелуй в макушку. В комнате уютный полумрак. Мерно тикают часы на комоде. Стив слушает, как многоквартирный старый дом оживает, наполняясь знакомыми вечерними звуками: хлопают входные двери, кто-то из девушек поднимается по лестнице, стуча каблучками. В квартире напротив смеется маленькая Кэти, а этажом выше снова ссорятся молодожены. Где-то в глубине дома по радио горько-сладкий голос Билли Холидей поет о том беспечном счастье, которое возможно только в детстве.

 

— « ✪ » —