Поцелуй до проклятия

Она проснулась от резкой боли. Кто-то дёрнул её за косу — сильно, с оттяжкой, так что голова мотнулась назад, а глаза распахнулись сами собой. Боль была такая знакомая, такая привычная, что Эмма даже не удивилась. — А-а-а, проснулась, соня! Смех. Противный, визгливый, на несколько голосов. Эмма заморгала, пытаясь сфокусировать зрение. Над ней склонилось чьё-то лицо — старшая девочка, кажется, Лиза, та, что всегда первой отбирает хлеб у младших. — Чего разлежалась? — Лиза дёрнула за косу ещё раз, просто так, для смеха. — Мисс Эллис уже встала, а ты дрыхнешь. Получишь сегодня по первое число. Эмма села на кровати. Рывком. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Она огляделась. Серые стены. Тусклый свет из зарешёченного окна. Ряды одинаковых кроватей с тонкими одеялами. Затхлый запах — тот самый, от которого её тошнило каждый день, но к которому она так и не смогла привыкнуть. Потому что к такому привыкнуть нельзя. Приют. Она была в приюте. — Чего уставилась? — Лиза толкнула её в плечо. — Вставай давай, пока мисс Эллис не пришла. Или хочешь, чтобы она тебя... Эмма не слушала. Она смотрела на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, с цыпками на пальцах. На себе — серая ночная рубашка, та самая, тонкая, застиранная, с дырой под мышкой. Не курточка. Не штанишки. Не ботинки с деревянными пряжками. Ничего. Она опустила глаза к ногам. Босые ступни на холодном полу. Никаких ботинок. Холодно. Пол всегда был холодным, даже летом. — Эй, ты глухая? — Лиза дёрнула её за плечо. Эмма перевела на неё взгляд. Пустой. Стеклянный. Такой взгляд бывает у людей, которые смотрят, но не видят. Потому что всё, что они видят вокруг, — слишком страшно, чтобы это видеть. — Отстань, — сказала она тихо. Голос прозвучал хрипло, простуженно. Таким он всегда был по утрам. Таким он был там, в лесу, когда она разговаривала с... С кем? Эмма зажмурилась, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. Оно было как мыльный пузырь — красивое, переливающееся, но стоило дотронуться — лопалось. Лес. Поляна. Замок на холме — темный, с шпилями, упирающийся прямо в небо. Ягоды, сладкие, с соком, текущим по подбородку — она даже сейчас, здесь, в этой вони, чувствовала этот вкус. И человек. Странный, с золотистой кожей и разными глазами. Он говорил что-то... говорил... как его звали? — Румп... — прошептала она одними губами. Но имя рассыпалось, не сложилось. Оно было слишком длинным, слишком чужим для этого серого утра, для этого затхлого запаха, для этого холодного пола под босыми ногами. Оно было оттуда. Из сна. Из сказки. А здесь сказок не бывает. — Что ты там бормочешь? — Лиза склонилась ближе, но Эмма даже не посмотрела на неё. — С ума сошла, что ли? Где-то в коридоре раздался громкий голос мисс Эллис. Лиза дёрнулась и мигом убралась к своей кровати, делая вид, что заправляет одеяло. Все знали: если мисс Эллис застанет тебя не за делом — лучше сразу готовиться к худшему. Эмма не двигалась. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Там была трещина. Она знала эту трещину. Каждое утро она смотрела на неё, потому что смотреть больше было не на что. Это был сон. Конечно, это был сон. Замки. Леса. Странные люди с золотистой кожей. Магия, которая меняет одежду щелчком пальцев. Мальчик с добрыми глазами, который не бьёт. Конечно, это был сон. В приюте таких снов не бывает. В приюте снятся только серые стены и мисс Эллис. — Свон! — рявкнула мисс Эллис, врываясь в комнату. — Ты почему до сих пор в кровати? А ну марш умываться, пока я тебя... Эмма встала. Механически, как заводная кукла, у которой внутри сломалась пружинка. Ноги сами понесли её к выходу, мимо мисс Эллис, которая что-то кричала вслед, мимо хохочущих девчонок, мимо всего этого серого, холодного, привычного ужаса. В умывальнике вода была ледяной. Она плеснула в лицо, не чувствуя холода. Потому что внутри было ещё холоднее. Посмотрела в мутное зеркало над раковиной. На неё смотрела чужая девочка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с тусклыми волосами, собранными в жидкую косичку. В застиранной серой рубашке. Ничего особенного. Никому не нужная. Пустое место. Эмма коснулась пальцами щеки. Там, где вчера... или когда это было?.. её ущипнул тот человек из сна. Она помнила это ощущение — лёгкое пощипывание, а потом его довольное лицо: «Во сне бывает больно?» Ничего. Обычная кожа. Холодная. Бледная. Приютская. — Сон, — сказала она своему отражению шёпотом. — Просто сон. Но почему тогда так щиплет глаза? Почему так хочется обратно — в тот лес, на ту поляну, к тому странному человеку с невозможным именем? Почему внутри всё сжимается, когда она думает о мальчике с добрыми глазами, который присел на корточки и спросил: «Ты правда будешь жить с нами?» — Свон, ты оглохла?! — мисс Эллис схватила её за плечо и развернула к себе. — Я кому сказала — быстро в столовую! Эмма посмотрела на неё. На это злое, красное лицо с тонкими губами. На руки, которые вчера... или когда это было?.. толкнули её так, что она ударилась головой об угол кровати. Она помнила эту боль. Она помнила белые искры в глазах. — Я иду, — сказала она ровно. Мисс Эллис на миг опешила. Обычно Свон вздрагивала, вжимала голову в плечи, сжималась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. А тут смотрит прямо. Странно смотрит. Не по-детски. — Иди давай, — буркнула она и подтолкнула Эмму к выходу. Подзатыльник на прощание — для порядка. В столовой пахло овсянкой. Той самой, с комками, которая всегда была холодной и безвкусной. Эмма села на своё место, взяла ложку. Рядом уже перешёптывались девчонки, обсуждая, кого сегодня будут ругать, а кого, может быть, накажут. Эмма не слушала. Она смотрела в тарелку и видела поляну. Высокую траву, которая доставала до пояса. Кролика с рыжеватой шёрсткой, который ткнулся носом в её палец. Она даже сейчас чувствовала это прикосновение — влажное, тёплое, живое. — Ешь давай, чего застыла? — толкнула её соседка слева. Эмма послушно зачерпнула ложку. Отправила в рот. Безвкусно. Холодно. Комки противно чавкали на языке, и их хотелось выплюнуть, но нельзя — за еду здесь наказывали. Еду здесь вообще наказывали за всё. Вчера она ела хлеб. Мягкий, тёплый хлеб. И сыр. И запивала парным молоком, которое пахло коровой и летом. Или не вчера? Во сне? Она уже не знала. Всё перепуталось. — Слышали? — зашептала девочка напротив. — Вчера мисс Эллис так кричала, что у неё голос сорвался. Говорят, проверка скоро. — Проверка? — оживились другие. — Ну да. Приедут важные люди, будут смотреть, как мы живём. Мисс Эллис сказала, если кто ляпнет лишнего — накажут. Эмма слушала вполуха. Какая разница? Важные люди приезжали и раньше. Мисс Эллис тогда становилась сладкой, как патока, улыбалась, называла их "мои дорогие детки". А когда важные люди уезжали — срывала злость на тех, кто мог бы, но не ляпнул. Эмма уже знала этот танец. — Свон, — толкнули её. — Ты чего молчишь? Или тебе всё равно? Эмма подняла глаза. На неё смотрели несколько пар глаз — любопытных, настороженных, злых. В приюте все были чужими. Даже дети. — Всё равно, — сказала она. И снова уставилась в тарелку. Она думала о мальчике. О том, как он присел на корточки рядом с ней. У него были добрые глаза. Самые добрые, какие она видела в своей жизни. Он не боялся своего отца. Он спросил: «А ты не боишься?» И когда она ответила, он посмотрел на отца как-то странно, будто увидел его впервые. Но это был сон. Всё это был сон. Эмма жевала безвкусную овсянку и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое. Она не знала, как это называется. Может быть, тоска. Может быть, горе. А может быть, просто усталость — от того, что самое хорошее, что с ней случилось, оказалось ненастоящим.

***

Завтрак кончился. Всех погнали на уборку. Эмма мыла пол в коридоре, стоя на коленях, и думала. Вода в ведре была грязной и пахла хлоркой. Тряпка — старой, застиранной, с дырами. Руки замёрзли и покраснели. Спина болела после вчерашнего падения. Всё болело. Как всегда. Но внутри болело сильнее. Если это был сон — откуда у неё это чувство? Будто она что-то потеряла. Будто у неё было что-то тёплое, важное, настоящее — и вдруг исчезло. Она даже не успела понять, что это было, а уже потеряла. Эмма тёрла шваброй грязный линолеум и вспоминала. Камзол. Тёмно-зелёный, с золотым шитьём. Он переливался на солнце. Бледную кожу с золотистым отливом — не страшную, а странную, как у сказочного существа. Глаза, в которых плясали бесенята — один светлее, другой темнее. Странный, тягучий голос, который говорил: «Сделка будет, когда ты предложишь мне что-то, что мне действительно нужно». А потом он щёлкнул пальцами — и её одежда стала другой. Ботинки появились из ниоткуда. Тёплые, мягкие, с пряжками. Румпель. Вот как его звали. Она вспомнила. — Румпель, — прошептала она одними губами, водя шваброй по полу. Имя, которое она не могла выговорить полностью. Имя, которое он разрешил ей сократить. Она улыбнулась. Сама не заметила как. — Ты чего лыбишься? — гаркнула мисс Эллис, проходя мимо. — Работай давай! Улыбка погасла. Эмма прибавила темп, вжимая голову в плечи. Но в голове всё крутилось, крутилось, крутилось. Странно. Она никогда не запоминала сны так отчётливо. Обычно они таяли, как туман, стоило открыть глаза. А этот... этот остался. Каждой деталью. Каждым запахом. Каждым звуком. Даже вкус тех ягод она помнила — сладкий, с кислинкой, с соком, текущим по подбородку. Эмма лизнула губы. Во рту было пусто. Только привкус казённой еды и хлорки от воды, которой мыла пол. Она закрыла глаза на секунду. И увидела поляну. Солнце. Траву. — Вернись, — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — Пожалуйста, вернись. Но ничего не произошло.

***

К обеду она почти перестала думать о сне. Почти. Потому что жизнь в приюте не оставляла времени на мечты. Нужно было мыть, убирать, слушать крики, уворачиваться от тумаков, прятаться по углам. Думать о хорошем было опасно — хорошее делало слабой. А слабых здесь били. Но когда вечером она легла в свою кровать — на тот самый матрас с запахом плесени, под то самое тонкое одеяло, — она закрыла глаза и попыталась вернуться. — Пожалуйста, — подумала она. — Пусть это повторится. Пусть я снова окажусь там. В лесу. На поляне. В замке. Пусть я снова увижу их. Румпеля. Бэя. Она ждала. Сжимала веки так сильно, что в глазах заплясали цветные пятна. Считала про себя. Ничего. Только темнота. Только тишина. Только сопение соседок по комнате. Только запах плесени, въевшийся в подушку. Эмма лежала и смотрела в потолок. Трещина в виде буквы "Г" была на месте. Она всегда была на месте.

***

Месяц. Тридцать дней. Эмма научилась не ждать. Потому что ждать было слишком больно. Каждое утро она просыпалась и первым делом смотрела на потолок. Серый. С трещиной. Приютский. Каждый вечер она засыпала с одной мыслью: «Может быть, сегодня». И каждый раз просыпалась там же — в серых стенах, под серым одеялом, с серым будущим. Она почти перестала вспоминать. Потому что воспоминания делали больно. Но они не уходили до конца. Оставались где-то глубоко, как заноза, которая не выходит, но ноет, если надавить. Иногда, когда мисс Эллис особенно зверствовала, Эмма закрывала глаза и представляла замок. И там, внутри, двух людей, которые... которые, наверное, уже забыли её. Для них она была сном. Одним вечерним видением, которое исчезло так же внезапно, как появилось. — Ты чего застыла? — толчок в спину. Эмма открыла глаза. Она стояла в очереди за баландой — жидким супом, в котором плавало несколько картофелин на сто человек. — Ничего, — ответила она и шагнула вперёд.

***

Драка случилась неожиданно. Эмма даже не поняла, что её толкнули. Просто в какой-то момент она летела на пол, а когда встала — в глазах было красное. Лиза стояла над ней и смеялась. Та самая Лиза, которая месяц назад дёргала её за косу. Которая каждый день находила способ унизить, толкнуть, ущипнуть. — Смотрите, — визжала она, — Свон упала! Свон — корова неуклюжая! Вокруг смеялись. Эмма смотрела на Лизу и чувствовала, как внутри закипает что-то, чего она никогда раньше не чувствовала. Не страх. Не желание спрятаться. А ярость. Горячая, обжигающая, вырывающаяся наружу. Она встала. И кинулась. Что было дальше — она помнила плохо. Только крики, только чужие руки, только боль, когда её оттаскивали. Но в кулаке что-то было зажато. Когда её наконец растащили, Эмма лежала на полу и смотрела в потолок. Губа была разбита, из носа текла кровь, всё тело болело. Но она улыбалась. В руке у неё был зажат клок светлых волос. Лизкиных. Та самая Лиза сидела в углу и ревела в голос, прижимая руки к голове. У неё теперь была лысина сбоку. — Ты психованная! — орала она. — Ты чокнутая! Эмма не отвечала. Она смотрела на клок волос в своей руке и чувствовала странное, пьянящее удовлетворение. Она смогла. Она дала сдачи. Впервые в жизни. И в этот момент мир пропал, а после она упала на землю Под ней была земля. Твёрдая, утрамбованная, с мелкими камешками, которые впивались в спину. Эмма распахнула глаза и закашлялась. Над ней было небо — ярко-голубое, чистое, с редкими пушистыми облаками. Совсем не такое, как над приютом — вечно серое, затянутое смогом, равнодушное. Она села. И замерла. Вокруг была площадь. Мощёная камнем, широкая, с фонтаном посередине. Фонтан был красивым — каменные рыбки, изо рта которых лилась вода, сверкающая на солнце. Вокруг фонтана стояли люди. Много людей. В странной одежде — длинные платья, широкие юбки, камзолы, плащи. Кто-то нёс корзины с овощами, кто-то вёл за руку детей, кто-то просто стоял и глазел. Все они глазели на Эмму. Эмма сидела на земле посреди площади, в своей серой застиранной ночной рубашке, с разбитой губой, с носом, из которого всё ещё сочилась кровь, сжимая в кулаке клок чужих волос. Босая. Грязная. Чужая. Тишина повисла над площадью. Даже птицы, кажется, перестали петь. Только вода журчала в фонтане — беззаботно, спокойно, будто ничего не случилось. — Матерь Божья, — выдохнула какая-то женщина в чепце и перекрестилась. — Это что за чудо? — Нищенка? — предположил кто-то. — Откуда? Гляньте, в чём она! В одной сорочке! — Босая... — Кровь на лице... Госпади, она ж вся в крови! — Может, её убили? Или она убила? Эмма смотрела на них и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Глаза бегали по лицам, по одежде, по домам с черепичными крышами, по мостовой, по фонтану. Опять? Это опять тот сон? Тот же лес? Нет, не лес. Город. Настоящий сказочный город, как на картинках в той книжке, которую сожгли. Она медленно поднялась на ноги. Колени дрожали так сильно, что она боялась упасть. Ночная рубашка была порвана на плече — видимо, в драке. Грязные ступни на холодных камнях. Холодно. Но не так, как в приюте. Здесь холод был другим — свежим, не въедающимся в кости. Люди расступались, глядя на неё с ужасом и любопытством. Кто-то шептался, кто-то показывал пальцем. Несколько мужчин в одинаковых куртках — похоже, стража — пробирались сквозь толпу. — Где я? — спросила Эмма осипшим голосом. Никто не ответил. Только женщина в чепце снова перекрестилась. — Ведьма, — прошептал кто-то в толпе. — Это ведьма! Она из ниоткуда появилась! Я своими глазами видел — воздух засветился, и она упала! — Какая ведьма? — возразил другой голос. — Ребёнок же! Исхудавший, несчастный... — А кровь? Гляньте, у неё кровь! Это она кого-то зарезала! — Да какая резня, она ж дитё малое! — Малое, а вон какая злая! Эмма сжалась. Она знала этот тон. В приюте так говорили про неё — "чокнутая", "психованная", "ублюдок". Здесь говорили по-другому, но смысл был тот же. Чужая. Опасная. Не такая. Она попятилась и наткнулась спиной на тёплый камень — край фонтана. Люди стояли полукругом, не решаясь подойти ближе. Кто-то убежал звать стражу. Кто-то просто пялился, разинув рты. Эмма переводила взгляд с одного лица на другое, и в каждом читала одно и то же — страх. Они боялись её. Шестилетнюю девочку в рваной рубашке, с клоком волос в кулаке. Это было так странно, что она чуть не рассмеялась. И вдруг она увидела его. В самой гуще толпы, чуть поодаль, стоял мальчик. Лет четырнадцати-пятнадцати, в простой рубахе, перепачканной то ли глиной, то ли ещё чем. Он не прятался за спины взрослых. Он не крестился и не шептался. Он смотрел на неё в упор, и в его синих глазах не было страха. Только удивление. И что-то ещё... похожее на узнавание? Эмма моргнула. Заляпанные кровью ресницы слиплись. Она протёрла глаза свободной рукой — той, в которой не было Лизкиных волос. Мальчик шагнул вперёд. — Бэй, стой! — женщина в чепце схватила его за руку. — Не подходи! Это, может быть, порождение тьмы! — Отпустите, тётушка Марта, — мальчик высвободил руку и пошёл к Эмме. Он подошёл совсем близко. Остановился в двух шагах. Присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Теперь они смотрели друг другу в глаза. — Ты, — сказал он тихо, одними губами. — Ты та девочка. Из дома. Которая исчезла. Эмма смотрела на него и не верила. Синие глаза. Добрая улыбка. Та самая улыбка, которую она вспоминала целый месяц. — Бэй? — прошептала она. Голос сорвался. Потому что если это сон — то самый жестокий сон в её жизни. Если нет — то... — Ты помнишь меня? — выдохнул он. В его глазах зажглась надежда. Она кивнула. Кивнула так сильно, что голова замоталась. И вдруг слёзы, которые она сдерживала весь этот месяц — нет, всю свою жизнь, — хлынули сами собой. Она заревела — громко, навзрыд, как маленькая, размазывая кровь по щекам, шмыгая носом, не в силах остановиться. — Я думала, это сон, — выдавила она сквозь рыдания. — Я думала, вас не бывает. Я думала, я всё придумала. А вы... вы есть! Вы есть! Бэй на миг растерялся. Видно было, что он не привык к таким сценам. Но потом он сделал то, чего с Эммой никто никогда не делал. Он обнял её. Прямо посреди площади, под удивлёнными взглядами десятков людей, под шёпот и крестные знамения, он обнял эту грязную, окровавленную, странную девочку в ночной рубашке. Обнял крепко, по-братски, прижал к себе и погладил по спине. — Всё хорошо, — сказал он. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты снова здесь. Эмма уткнулась лицом ему в плечо и заревела ещё громче. Она не могла остановиться. Всё, что копилось внутри столько лет, вырывалось наружу — слезами, соплями, дрожью, судорожными всхлипами. — Я ждала, — бормотала она в его рубашку. — Я каждый вечер ждала. Закрывала глаза и думала — пожалуйста, пусть это повторится. Но не повторялось. И я думала, вас нет. Что я всё придумала. — Не придумала, — Бэй гладил её по спине. — Мы тут. Мы настоящие. Папа места себе не находил, когда ты исчезла. Всё бормотал что-то про железные повозки и про то, что такого не бывает. Эмма всхлипнула и подняла на него заплаканные глаза. — Правда? — Правда. Где-то на краю площади послышался шум. Кто-то кричал, что идёт стража. Кто-то звал священника. А Бэй поднялся, взял Эмму за руку — её маленькую, грязную ладошку в свою — и повёл прочь сквозь расступающуюся толпу. — Пойдём, — сказал он. — Папа будет рад. Он думал, ты нам приснилась. — Я тоже думала, — всхлипнула Эмма, послушно идя за ним. Босые ноги шлёпали по камням, но она не чувствовала холода. — Я тоже думала, что вы сон. Самый лучший сон в моей жизни. А потом я проснулась, и вас не было, и я... Она не договорила. Потому что не могла говорить, когда плакала. А плакала она так, что плечи тряслись и дыхание перехватывало. Бэй сжал её руку крепче. И они пошли через площадь — высокая фигура Бэя и маленькая, худенькая Эмма в грязной рубашке, с клоком чужих волос в кулаке, с разбитой губой и с мокрыми от слёз глазами. Люди расступались перед ними, как море перед кораблём. А кто-то в толпе, глядя им вслед, перекрестился и прошептал: — С нами Господь...

***

Румпельштильцхен не поверил своим глазам, когда в дверях появился Бэй, ведущий за руку Эмму. Склянка, которую он держал, выпала из рук и разбилась вдребезги. Золотистая жидкость растеклась по полу, но он даже не заметил. Он смотрел на дверь. — Эмма? — выдохнул он. Она стояла на пороге — всё такая же маленькая, только ещё более худая, ещё более бледная, чем в прошлый раз. В серой рваной рубашке, босая, с разбитой губой и красными от слёз глазами. В одной руке она сжимала какой-то клок волос, другая была в руке Бэя. — Ты... — Румпель шагнул к ней, забыв о разбитой склянке, о луже на полу, о магии, обо всём на свете. — Ты исчезла. Он не договорил. Просто стоял и смотрел, не веря своим глазам. Эмма смотрела на него. На его золотистую кожу, на разномастные глаза, в которых сейчас не было ни безуминки, ни насмешки — только чистое, неприкрытое изумление. На его камзол, на его руки, которые тогда, в лесу, протянулись к ней. Настоящий. Не сон. Она посмотрела на клок волос в своей руке. Светлые, тонкие, Лизкины. — Сегодня я подралась, — сказала она просто. — Она меня толкнула, а я... я не знаю, что на меня нашло. Я вцепилась ей в волосы и тянула, пока не оттащили. А потом упала, ударилась... и вот. Она разжала кулак. Клок волос упал на пол, лёгкий, почти невесомый. Румпель смотрел на неё, и в его глазах происходило что-то странное. Что-то, чего Бэй никогда не видел. Какая-то смесь... он не знал, как это назвать. Может быть, нежности? Может быть, боли? — Бэй, — сказал он негромко. — Принеси воды и тряпку. И одежду. Ту, что осталась от тебя. И на кухне... принеси поесть. Быстро. Бэй кивнул и исчез. Румпель присел на корточки перед Эммой. Теперь они были на одном уровне — как тогда, в лесу, когда он ущипнул её за щёку. Он протянул руку — медленно, давая время отшатнуться, если захочет, — и коснулся её щеки. Кончиками пальцев стёр кровь с разбитой губы. — Больно? — спросил он. — Нет, — ответила Эмма. Честно. И добавила, подумав: — Уже нет. Там было больно. Когда дралась. А сейчас нет. Румпель кивнул. Убрал руку. — Ты не сон, — сказал он просто. Без своей обычной театральности, без кривых усмешек, без безумных искорок в глазах. Просто сказал, как факт. — Мы не сон. Это всё настоящее. Зачарованный лес. Мой замок. Бэй. И я. Он запнулся. Подбирал слова. Это было видно — как он морщит лоб, как шевелит губами, будто пробует каждое слово на вкус, прежде чем сказать. — Я... рад, что ты вернулась, — сказал он наконец. И добавил быстро, будто оправдываясь: — Не потому что ты интересный экземпляр. Хотя это тоже. Но... просто рад. Эмма смотрела на него во все глаза. Тёмный колдун. Опасный. Страшный. Которого все боятся. Который, по слухам, может убить одним взглядом. А он сидел перед ней на корточках и вытирал ей кровь. И говорил, что рад. — Я тоже рада, — сказала она тихо. — Я очень-очень рада. И вдруг, не сдержавшись, не подумав, не успев испугаться, она бросилась ему на шею. Румпель замер. Всё его тело напряглось — она чувствовала это кожей. Он не привык к таким... проявлениям чувств. Никто не обнимал тёмного колдуна. Никто не смел к нему прикасаться просто так. Даже Бэй — она видела, между ними была какая-то стена, невидимая, но ощутимая. А эта маленькая девочка в грязной рубашке висела на нём, вцепившись руками в его камзол, и дрожала. Дрожала всем телом, уткнувшись носом ему в плечо. Румпель не знал, что делать. Он поднял руку — медленно, неуклюже, будто она была не его, — и положил ей на спину. Погладил. Совсем легко, боясь сделать больно. Потому что она была такая маленькая, такая хрупкая, такие острые лопатки под рубашкой. — Ну-ну, — сказал он неловко. — Перестань. Всё хорошо. Ты здесь. И теперь мы... мы разберёмся. — Обещаешь? — спросила Эмма в его плечо. Голос был глухой, мокрый от слёз. Румпель замер. Обещать? Тёмный колдун? Он никому ничего не обещал просто так. Только в обмен. Только за плату. Только когда сделка была выгодна. Но сейчас... — Обещаю, — сказал он тихо. И сам удивился своим словам. В комнату вбежал Бэй с водой, тряпками и свёртком одежды. Увидел отца с Эммой на шее и замер на пороге. Глаза у него стали круглые. — Пап, ты... — Молчи, — буркнул Румпель, но без злости. — Давай сюда воду. И одежду. И... — он помолчал, — иди на кухню, сделай ей поесть. Много. Она худее, чем в прошлый раз. Одни кости. Бэй улыбнулся — широко, радостно, по-настоящему — и убежал. А Румпель осторожно, очень осторожно оторвал от себя Эмму. Посадил на табурет. Принялся оттирать кровь с её лица — сосредоточенно, молча, будто это было самое важное дело в его жизни. — Рассказывай, — велел он. — Всё рассказывай. Про тот мир. Про приют. Про то, как ты там жила. И про драку. Особенно про драку. Эмма шмыгнула носом. Посмотрела на него — на его странное лицо, на его золотистую кожу, на его разномастные глаза, в которых сейчас не было ни безумия, ни опасности. Только внимание. И начала рассказывать. Про серые стены. Про мисс Эллис. Про холодную овсянку с комками. Про запах плесени, который въелся в подушку. Про Лизу, которая дёргала за косы. Про то, как она каждый вечер закрывала глаза и пыталась вернуться. Румпель слушал. Не перебивал. Только изредка хмурился, когда она говорила про особо жестокие вещи. — Железные повозки, — пробормотал он, когда она закончила. — По рельсам. Город без магии. — Он покачал головой. — Никогда о таком не слышал. Даже в древних свитках нет. — Это плохо? — спросила Эмма испуганно. — Это... интересно, — ответил Румпель, и в глазах его снова зажглись знакомые бесенята. — Очень, очень интересно. В комнату вбежал Бэй с тарелкой, полной еды. Поставил перед Эммой. Тарелка была большая, деревянная, с горкой тёплой каши, с куском хлеба и ломтиком сыра. — Ешь, – Эмма смотрела на тарелку. Пар шёл от каши — тёплый, вкусный, пахнущий маслом. Хлеб был мягкий, с хрустящей корочкой. Сыр — жёлтый, с дырочками, совсем не такой, как в приюте. Она взяла ложку. Зачерпнула. Отправила в рот. И снова заплакала. Потому что это было так вкусно. Потому что это было по-настоящему. Потому что она была здесь — не во сне, не в призраке, а в настоящем замке, с настоящими людьми, которые её не прогоняли. — Ну чего ты? — растерялся Бэй. — Я что-то не так сделал? — Всё так, — всхлипнула Эмма, продолжая есть сквозь слёзы. — Всё так. Просто... просто я не помню, когда в последний раз ела такое вкусное. Румпель и Бэй переглянулись. — Ешь, — сказал Румпель тихо. — Не спеши. Никто не отнимет. Эмма кивнула и уткнулась в тарелку. А за окном светило солнце Зачарованного леса. И в доме тёмного колдуна впервые за долгое время было тепло — по-настоящему, не магией, а чем-то другим. Чем-то, чему Румпель уже и не знал названия. Он стоял у окна, смотрел на лес и думал. Железные повозки. Мир без магии. Приют, где бьют детей. И эта маленькая девочка, которая каким-то невозможным образом пробила дыру между мирами — дважды. — Интересно, — прошептал он одними губами. — Очень, очень интересно. И улыбнулся. Той самой кривой, безумной улыбкой. Но в этот раз в ней было что-то ещё. Что-то тёплое.