Поцелуй до проклятия

Она проснулась от того, что кто-то дышал ей в лицо. Она распахнула глаза и чуть не закричала. Прямо над ней нависало чьё-то лицо — бледное, с золотистым отливом, с глазами, в которых плясали бесенята. — Доброе утро, соня! — пропел Румпель ей прямо в нос. — Выспалась? Надеюсь, кошмары не мучили? Хотя если мучили — можешь рассказать, я их запишу. Для научных целей. Эмма моргнула. Сердце колотилось где-то в горле, но она уже узнала этот голос. Этот странный, тягучий, вечно меняющий интонации голос. — Вы... — прошептала она. — Вы чего? — Чего? — Румпель выпрямился и картинно развёл руками. — Я, дорогуша, жду не дождусь, когда ты проснёшься, чтобы продолжить наше увлекательное исследование! У меня тут целая ночь была, чтобы обдумать ситуацию, и знаешь что? — Он прищурился. — Я почти ничего не понял. А я, знаешь ли, не привык ничего не понимать. Это меня раздражает. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Эмма села на кровати — той самой, куда её вчера уложил Бэй, — и завернулась в одеяло. Одеяло было тёплым, мягким, пахло травами. Совсем не так, как в приюте. — Итак, — Румпель резко развернулся и уставился на неё. — Давай по порядку. Первый раз. Ты заснула в своём... приюте, — он скривился, будто слово было противным, — и проснулась в лесу. Правильно? Эмма кивнула. — Второй раз. Ты подралась. Сильно ударилась? Потеряла сознание? — Не знаю, — честно ответила Эмма. — Меня толкнули, я упала, а потом... потом я уже была там. На площади. — Хм. — Румпель постучал пальцем по подбородку. — Удар. Эмоциональный всплеск. Потеря сознания. — Он замолчал, что-то прикидывая. — А теперь самое интересное. Когда ты перемещалась, ты чувствовала что-нибудь странное? — Странное? — Ну, — он сделал нетерпеливый жест, — искры? Жжение? Зуд? Голоса в голове? Ощущение, что тебя выворачивают наизнанку? Эмма задумалась. Прислушалась к себе. — Нет, — сказала она. — Просто... кувырок. Как будто мир перевернулся. А потом я уже там. — Кувырок, — повторил Румпель. — Мир перевернулся. Великолепно. Просто великолепно. — Он снова заходил по комнате. — Никаких магических следов. Вообще. Он остановился и уставился на неё с таким видом, будто она была редким экспонатом в музее. — Ты понимаешь, что это значит, маленькая мышка? Эмма помотала головой. — Это значит, что то, что с тобой происходит — не магия. По крайней мере, не та магия, которую я знаю. — Он прищурился. — А я, знаешь ли, знаю много. Я изучил всё, что можно изучить. Я с ними со всеми знаком. Но это... это что-то другое. Он подошёл ближе и присел на корточки перед кроватью. Теперь они были на одном уровне. — Расскажи мне ещё раз про свой мир, — попросил он. — Про железные повозки. Про то, как там всё устроено. Может быть, я найду зацепку. Эмма пожала плечами. Она плохо знала свой мир. Для неё он был только серыми стенами, мисс Эллис и холодной овсянкой. — Там нет магии, — сказала она. — Совсем. Нам говорили, что сказки — это враньё. Что колдунов не бывает, фей не бывает, ничего такого не бывает. — Не бывает? — Румпель фыркнул. — И как же они объясняют... ну, не знаю, молнии? Дождь? Солнце? — Наука, — ответила Эмма, вспоминая обрывки уроков. — Всё объясняется наукой. — Наука, — повторил Румпель с таким видом, будто пробовал слово на вкус и находил его отвратительным. — Занятно. Мир, где всё объясняется наукой, а маленькие девочки прыгают между мирами от сильных эмоций. — Он покачал головой. — Ваши учёные, видимо, плохо старались. Он встал и снова заходил по комнате. Эмма следила за ним глазами. Ей было любопытно. Вчера, после всего, она слишком устала, чтобы задавать вопросы. А сегодня... — А вы? — спросила она. — Вы правда всё можете? Магией? Румпель остановился. Медленно повернулся. На его лице появилось то самое выражение — смесь театральности и безумного веселья. — Всё? — переспросил он. — Дорогуша, это опасный вопрос. Если я скажу «да», ты попросишь что-нибудь невозможное. Если скажу «нет» — уроню свой авторитет. — Он подошёл к столу, взял какую-то безделушку, повертел в руках. — Скажем так: я могу очень многое. Но не всё. Например, я не могу заставить людей любить меня. — Он криво усмехнулся. — Хотя, судя по реакции местных жителей, это даже к лучшему. — А показать можете? — Эмма подалась вперёд, глаза её горели. — Ну, магию? Пожалуйста? Румпель приподнял бровь. — Просишь представления с утра пораньше? — Он щёлкнул пальцами, и в воздухе вспыхнул маленький золотой огонёк. Он повисел секунду, а потом рассыпался искрами. — Довольна? Эмма ахнула. Глаза у неё стали огромные, как у совы. — Как вы это сделали? — Щелчок, — Румпель демонстративно щёлкнул ещё раз. — Магия, дорогуша. Концентрация воли, знание нужных слов и, конечно, врождённый талант. — Он самодовольно улыбнулся. — У меня с талантом всё в порядке. — А я так могу? — выпалила Эмма. Румпель замер. Медленно, очень медленно он повернул к ней голову. В глазах его что-то мелькнуло — искра, тень, предвкушение. Он щёлкнул пальцами, и огонёк, который только что плясал в воздухе, погас. Тишина в комнате стала какой-то... густой. Напряжённой. — Ты? — переспросил он. Голос упал на октаву, стал ниже, тягучее. — Хочешь проверить? Эмма кивнула, закусив губу. Она не знала, почему вдруг стало так волнительно. Сердце колотилось где-то в ушах. Румпель подошёл ближе. Теперь он нависал над ней — высокая, чуть сутулая фигура в тёмном камзоле. В утреннем свете, льющемся из окна, его кожа казалась почти прозрачной, золотистые чешуйки мерцали, как живое золото. — Протяни руку, — велел он. Не попросил — велел. Тоном, не терпящим возражений. Эмма послушно протянула. Рука дрожала — то ли от холода, то ли от волнения. Румпель взял её ладошку в свои руки. Его пальцы были длинные, бледные, с острыми позолоченными ногтями. Тёплые. Удивительно тёплые для того, кто выглядел таким... нечеловеческим. Он закрыл глаза. Эмма затаила дыхание. Секунды тянулись, как резиновые. Десять. Двадцать. Тридцать. Тишину нарушало только потрескивание дров в камине где-то в коридоре. Румпель молчал. Его лицо было непроницаемо — ни одна мышца не дрогнула. Но Эмма чувствовала, как что-то происходит. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто рядом с ней включили что-то большое и опасное. Наконец он открыл глаза. И расхохотался. Нет, не так. Он разразился смехом — каркающим, безумным, заливистым хохотом, от которого Эмма отдёрнула руку и вжалась в подушку. Он смеялся, запрокинув голову, хлопая себя по коленям, и в этом смехе не было ничего доброго — только чистое, незамутнённое изумление пополам с восторгом. — Странно, — пробормотал он, всё ещё не отпуская её руки. — Очень странно. Он замолчал, и Эмма видела, как в его глазах мелькают какие-то тени — будто он перебирал варианты, отбрасывал один за другим. — Ничего, — сказал он наконец, и голос его звучал задумчиво, почти растерянно. — Я ничего не чувствую. Вообще. Ты для меня — пустота. — Он поднял на неё глаза, и в них заплясали бесенята — но не насмешливые, а скорее удивлённые. — Как будто тебя нет. Как будто я держу за руку... ничто. — Это плохо? — испугалась Эмма. — Не знаю, маленькая мышка. — Румпель наконец отпустил её руку и выпрямился. — Не знаю. Может, в тебе правда нет магии. А может... — Он замялся, подбирая слова. — Моя тьма не видит твоего света. Если он есть. Слишком разные. Слишком... противоположные. Это как смотреть на солнце — можно ослепнуть и ничего не увидеть. Или как пытаться разглядеть огонёк в полной темноте — если ты сам темнота, ты его не заметишь, пока он не вспыхнет. Он расхохотался — каркающе, безумно, но в этом смехе Эмма уловила что-то новое. Не насмешку. Азарт. — Ты — загадка, Эмма. Самая вкусная загадка. И я намерен тебя разгадать. Эмма смотрела на него во все глаза. Она не понимала половины слов. Про "ткань реальности", про "древнюю силу", про то, что она — загадка. Но одно она поняла точно: он не злится. Не смеётся над ней. Он... заинтересован. — А... а магии меня научить можно? — спросила она робко. — Ну, той, которой вы щёлкаете? Румпель замер. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг упал на колени — буквально рухнул на пол, оказавшись с ней лицом к лицу — и заглянул в глаза. — Ты хочешь научиться магии? — спросил он почти шёпотом. — Да, — кивнула Эмма. — Зачем? Она задумалась. Правда, зачем? — Чтобы не бояться, — сказала она наконец. — Чтобы мисс Эллис не могла меня бить. Чтобы Лизка не дёргала за косы. Чтобы... чтобы быть сильной. Румпель молчал. Секунду. Две. Три. А потом вдруг его лицо изменилось. Безумные искры в глазах погасли, уступив место чему-то другому. Чему-то, чему Эмма не знала названия. — Сильной, — повторил он. — Чтобы не бояться. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Знаешь, маленькая мышка, я тоже когда-то хотел быть сильным. Чтобы не бояться. И стал. — Он развёл руки, показывая на себя. — Видишь, к чему это привело? Эмма посмотрела на его золотистую кожу, на его разномастные глаза, на острые зубы. — Вы стали красивым, — сказала она. Румпель открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ни звука. — Что? — переспросил он хрипло. — Красивым, — повторила Эмма. — Как дракон на картинке. Страшным, но красивым. Румпель смотрел на неё так, будто она только что заговорила на древнеэльфийском. Потом по его лицу поползла улыбка. Медленная, неуклюжая, совершенно не похожая на его обычные театральные ухмылки. — Ты... — Он покачал головой. — Ты первый человек, который назвал меня красивым. За всю мою жизнь. — Он фыркнул. — Даже Бэй так не говорит. А он мой сын. — Значит, он просто не видел вас со стороны, — пожала плечами Эмма. — А я вижу. Румпель моргнул. Потом вдруг вскочил на ноги, отвернулся к окну и замер. Плечи его были напряжены. — Ладно, — сказал он глухо. — Хватит лирики. — Он резко обернулся, и на лице его снова была привычная маска — насмешливая, чуть безумная. — Насчёт магии. Научить тебя можно. Теоретически. Даже тех, у кого нет дара, можно научить основам. Фокусы там, простые заклинания. — Он подошёл к столу, взял какую-то книгу, пролистал. — Но это долго. Нудно. И результат будет... так себе. Не чета врождённым магам. — А мне и так себе пойдёт, — сказала Эмма. — Лишь бы работало. Румпель хмыкнул. — Деловой подход. Нравится. — Он захлопнул книгу. — Хорошо. Я подумаю, с чего начать. Но учти: магия — это не игрушки. Это труд, дисциплина и... — Он запнулся. — И что? — И иногда она меняет тебя, — тихо сказал Румпель. — Не только снаружи. Внутри. Ты можешь стать тем, кем не хотела становиться. — Он посмотрел на свои руки. — Я, знаешь ли, не всегда был таким. Эмма посмотрела на него. На его золотистую кожу, на его странные глаза, на его острые ногти. — А каким вы были? — Другим, — коротко ответил Румпель. — Слабым. Боязливым. Ничтожным. — Он усмехнулся. — Таким, каким ты сейчас. Эмма нахмурилась. — Я не ничтожная, — сказала она твёрдо. Румпель поднял бровь. — О, правда? — Правда. — Она сжала кулаки. — Я сегодня подралась с Лизкой. И оторвала ей клок волос. Она больше меня, и старше, и сильнее, а я всё равно её победила. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ничтожные так не делают. Румпель молчал долго. Очень долго. А потом вдруг расхохотался — на этот раз не каркающе, а искренне, звонко, почти по-человечески. — Бэй! — заорал он в сторону коридора. — Ты слышишь?! У нас тут боец растёт! Из коридора донёсся голос Бэя: — Я всё слышу! И я за неё рад! — Я тоже, — сказал Румпель тихо, почти про себя. Он посмотрел на Эмму. — Ладно, маленькая мышка. Магии я тебя научу. Но сначала — завтрак. А потом — допрос с пристрастием. Мне нужно знать о твоём мире всё. Каждую мелочь. Каждую деталь. — Он подмигнул. — Сделка? — Сделка, — серьёзно кивнула Эмма. Она протянула руку. Румпель посмотрел на её маленькую ладошку, потом на неё. Улыбнулся — той самой кривой улыбкой, но в этот раз в ней не было безумия. Только что-то тёплое. — Растёт достойная партнёрша, — пробормотал он и пожал её руку. — Бэй, мы идём! Из коридора донёсся голос Бэя: — Наконец-то! А то я уже думал, вы там до вечера будете в гляделки играть! — Не твоего ума дело! — крикнул Румпель в ответ и подмигнул Эмме. — Пошли, мышка. Кормить тебя будем. А то смотреть страшно — одни кости. Эмма спрыгнула с кровати. Ботинки — те самые, с деревянными пряжками — уже ждали её на полу. Она обулась и пошла за Румпелем. В коридоре было светло. Солнце лилось из высоких окон, золотило каменные стены, играло бликами на полу. Где-то вдалеке пели птицы — совсем как тогда, в лесу, в самый первый раз. — Румпель, — позвала она. Он обернулся. — А можно я буду называть вас Румпель? Не полностью? — Уже называешь, — заметил он. — Ну, при других. При Бэе. При... ну, при ком-нибудь. Румпель задумался. Притворился, что размышляет. Потом величественно кивнул. — Разрешаю. Но только тебе. И только потому, что ты — особый случай. — Он погрозил пальцем. — Но если кто-то спросит — я тебя не знаю. Репутация, понимаешь ли.