Поцелуй до проклятия

Два дня в замке пролетели как один миг. Для Эммы это были два дня настоящего чуда. Она просыпалась утром и первым делом бежала к окну — посмотреть на Зачарованный лес, на башни, на флаг, развевающийся над самой высокой из них. Потом завтрак — вкусный, тёплый, совсем не такой, как в приюте. А потом — Румпель. Он находил для неё время. Каждый день. Это было странно — взрослый, занятой, могущественный колдун, а возится с ней, как с родной. — Смотри, маленькая мышка, — говорил он, и его пальцы выписывали в воздухе замысловатые узоры, оставляя за собой светящиеся следы. — Это называется "нить судьбы". Если потянуть за неё вот так... Он дёргал, и воздух искрил. — А что будет? — спрашивала Эмма. — А вот этого я тебе не скажу, — подмигивал Румпель. — Сюрприз должен быть. Он учил её различать травы в его лаборатории (хотя половину названий Эмма всё равно не запоминала), показывал, как варить простые зелья (одно даже получилось — от кашля, и Румпель сказал, что оно "почти не взорвалось, что для первого раза отличный результат"), и рассказывал истории. Истории у него были странные. Не такие, как в книжках, которые сжигали в приюте. В его историях не было однозначно хороших и плохих. Принцы оказывались трусами, драконы — жертвами, а колдуны — просто людьми, которые сделали неправильный выбор. — А вы делали неправильный выбор? — спросила как-то Эмма. Румпель замер. На его лице мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — тень, которую Эмма не смогла прочитать. — Все делают, маленькая мышка, — ответил он уклончиво. — Вопрос не в том, делаешь ли ты ошибки. Вопрос в том, готов ли ты за них платить. Он говорил это спокойно, даже весело, но Эмма вдруг почувствовала — за этими словами стоит что-то тяжёлое. Что-то, о чём он не рассказывает. Но она не стала спрашивать. В приюте её быстро научили: не лезь, не спрашивай, не интересуйся. Только здесь, с ними, она понемногу отвыкала от этого правила. Но не до конца. Бэй был другим. С ним было просто. Он водил её по замку, показывал тайные ходы, учил находить сладкие яблоки в саду. С ним можно было смеяться, бегать, дурачиться. Он рассказывал истории про рыцарей и драконов, но в его версиях рыцари всегда оказывались дураками, а драконы — жертвами. — Твой папа правда был драконом? — спросила она однажды. Бэй рассмеялся — звонко, по-мальчишечьи. — Нет. Но иногда мне кажется, что он просто притворяется человеком. — Он помолчал. — Раньше он был другим. Проще. А теперь... — Что теперь? — Теперь он Тёмный, — Бэй пожал плечами. — Это многое меняет. Эмма не совсем понимала, что значит "Тёмный". Для неё это было просто слово. Румпель был Румпелем — странным, смешным, иногда пугающим, но добрым. По крайней мере, с ней.

***

На третий день Румпель объявил: — Сегодня у нас культурная программа. Пойдём в деревню. — Зачем? — удивился Бэй. — Затем, что маленькой мышке нужно видеть мир. А не сидеть в четырёх стенах. И потом, — он понизил голос до заговорщического шёпота, — мне нужно кое-что купить у местного травника. А он мне должен. Эмма захлопала в ладоши. Деревня! Настоящая сказочная деревня! Она так хотела посмотреть, как живут люди в этом мире. Она надела свою любимую курточку (ту, что стала ей впору после щелчка Румпеля), ботинки с пряжками и выбежала во двор, где их уже ждала повозка. — Магическая? — с надеждой спросила Эмма. — Обычная, — фыркнул Румпель. — Лошадиная. Иногда полезно быть старомодным. Они поехали. Дорога вилась через лес, потом вынырнула на открытое пространство, и Эмма увидела деревню. Домики с соломенными крышами, аккуратные заборчики, куры, копошащиеся в пыли, и люди — много людей. — Красиво, — выдохнула она. А потом они въехали в деревню. И всё изменилось. Эмма не сразу поняла, что происходит. Просто вдруг люди, которые шли по улице, начали шарахаться в стороны. Женщина с корзиной выронила яблоки и прижалась к стене дома, закрывая собой ребёнка. Мужчина, чинивший забор, замер с молотком в руке и смотрел на них так, будто увидел привидение. — Мамочка, — пискнул какой-то мальчик и спрятался за юбку матери. Эмма оглянулась. Может, кто-то страшный едет сзади? Никого не было. Она перевела взгляд на Румпеля. Он сидел прямой, как палка, лицо его было непроницаемым. Только желваки ходили на скулах. — Румпель... — начала она. — Не обращай внимания, — отрезал он. Голос был ледяным. Эмма посмотрела на Бэя. Тот сжался, втянул голову в плечи, и в его глазах она увидела то, чего никогда не видела раньше — стыд. И боль. — Чего они боятся? — не поняла Эмма. Никто не ответил. Повозка ехала дальше, и люди расступались перед ней, как море перед кораблём. Кто-то крестился. Кто-то шептал. Кто-то откровенно трясся, вжимаясь в стены домов. — Тёмный... сам приехал... — Глаза-то, глаза... нелюдь... — Говорят, он детей ест... мою соседку, Марту, заколдовал — она теперь овцой блеет... — А купца того, что с ним торговать не захотел, в крысу превратил. Я сам видел! — И кожу сдирает с тех, кто перечит... — А мальчишка при нём... тоже, наверное, колдун растёт... выродок... — Не подходите близко! Заклинание может перекинуться! Эмма ловила обрывки фраз и не понимала. Совсем. Как можно бояться Румпеля? Он же... он же добрый. Он фокусы показывает. Он зелья варит. Он её не бил, не прогонял, не обижал. Но люди... люди боялись так, будто перед ними сам дьявол. — Почему они так говорят? — спросила она громко. Тишина. Даже лошади, кажется, перестали цокать копытами. Румпель медленно повернул к ней голову. В глазах его было что-то странное — смесь злости, горечи и... боли? Он открыл рот, чтобы ответить, но Бэй опередил его. — Потому что он Тёмный, — тихо сказал Бэй. — А Тёмные... они делают страшные вещи. — Какие? — не отставала Эмма. Бэй посмотрел на отца. Тот молчал, глядя прямо перед собой. — Людей превращают, — ответил Бэй. — Сделки заключают. Души забирают. — Он помолчал. — Папа... он не всегда был таким. Раньше он был просто прядильщиком. А потом... потом заключил сделку, чтобы защитить меня. И стал этим. Он обвёл рукой Румпеля — его золотистую кожу, его разномастные глаза, его острые зубы. — И теперь его все боятся. И меня заодно. Эмма смотрела на Бэя. На его добрые глаза, на его светлые волосы, на его улыбку, которой он улыбался ей каждое утро. — Ты не страшный, — сказала она твёрдо. — И он не страшный. Он мой друг. Бэй усмехнулся — горько, совсем невесело. — Попробуй объяснить это им. — А вы правда превращали людей? — спросила Эмма у Румпеля прямо. Румпель медленно повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Что-то тёмное и тяжёлое. — Правда, — сказал он просто. Эмма моргнула. — Зачем? — Потому что они мне угрожали. Потому что пытались отнять то, что принадлежит мне. Потому что... — Он замолчал. Потом усмехнулся — той самой кривой, безумной усмешкой, от которой у нормальных людей мурашки по спине. — Потому что мог. Эмма смотрела на него и не знала, что думать. Это был тот же Румпель, который показывал ей фокусы, варил зелья, говорил "маленькая мышка". И в то же время — другой. Тот, кого боятся до дрожи. Тот, о ком шепчутся с ужасом. — Вы... вы злой? — спросила она тихо. Румпель смотрел на неё долго. Очень долго. Потом вдруг улыбнулся — не криво, не безумно, а как-то... устало. — Я Тёмный, Эмма. Это не совсем одно и то же. Но и не совсем разное. — Он вздохнул. — Я делаю плохие вещи. Иногда — очень плохие. Но я делаю их не потому, что мне нравится причинять боль. А потому что... потому что иначе нельзя. — Нельзя? — переспросила Эмма. — Если ты слабый, тебя съедят, — просто ответил Румпель. — Я не хочу, чтобы съели меня. Или Бэя. Поэтому я стал сильным. А сила... она оставляет следы. Он показал на свою кожу. На свои глаза. — Это цена. Я заплатил её, чтобы защитить сына. И заплачу ещё, если понадобится. Они остановились у лавки травника. Румпель вышел, не говоря ни слова. Эмма видела, как он идёт, и люди шарахаются от него, как от чумного. Травник, когда открыл дверь, побелел и чуть не уронил склянку. Руки у него тряслись так, что он едва удерживал товар. — Г-господин Румпельштильцхен... — залепетал он. — Ч-чем обязан? Я всё отдал! Всё, что должен! И ещё сверху! — Спокойно, — бросил Румпель. — Я за товаром. И за долгом. Не трясись, ты мне живой нужнее. Но травник трясся. Он трясся так, что Эмма видела это даже из повозки. Она осталась с Бэем. Рядом с ними, на безопасном расстоянии, собралась небольшая толпа. Люди смотрели, шептались, показывали пальцами. — Гляньте, девчонка с ними, — услышала Эмма. — Не иначе, украли. — Может, продали родители? Эти тёмные забирают детей, я слышал... — А может, она сама нечистая? Смотрите, как смотрит — прямо, не боится... — Дура, наверное. Или тоже колдунья. — И мальчишка... вылитый отец будет. Тоже в монстра вырастет. Эмма сжалась. Она знала этот тон. В приюте так говорили про неё. "Чокнутая", "психованная", "пустое место". Здесь говорили по-другому, но смысл был тот же. Чужая. Не такая. — Не слушай их, — тихо сказал Бэй. Голос его был ровным, но Эмма видела, как побелели костяшки на его руках. — Я не слушаю, — ответила Эмма. — Просто... не понимаю. Почему они его так боятся? Он же... он с нами добрый. Бэй посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты для него особенная, — сказал он. — Ты — загадка. Ты пришла из ниоткуда, светишься, отбрасываешь его. Он никогда такого не видел. — Он помолчал. — Но для них... для этих людей... он — монстр. И знаешь что? Они не совсем неправы. — Что? — Эмма не поверила своим ушам. — Папа делает ужасные вещи, — тихо сказал Бэй. — Я не видел всего, но слышал. Людей превращал в животных. Заключал сделки, после которых они теряли всё. Одна женщина продала ему свой голос, чтобы вернуть мужа. А когда муж вернулся, она не смогла ему сказать ни слова. Никогда. Эмма смотрела на Бэя и не узнавала его. Он говорил спокойно, буднично, но в глазах была боль. — Он не всегда такой, — продолжал Бэй. — Иногда он... он как раньше. Как до того, как стал Тёмным. Но это редко. Обычно он... другой. — Но он же твой папа, — сказала Эмма. — Он тебя любит. — Любит, — кивнул Бэй. — Слишком сильно. Так сильно, что готов уничтожить любого, кто встанет между нами. И это... это пугает. Потому что я не знаю, где кончается его любовь и начинается одержимость. Они замолчали. В повозке было тихо. Слышно было, как Румпель внутри лавки разговаривает с травником — спокойно, деловито. А травник отвечает дрожащим голосом, заикаясь на каждом слове. — Он не монстр, — вдруг сказала Эмма. — Я знаю. Бэй посмотрел на неё. — Откуда ты знаешь? — Монстры не показывают фокусы маленьким девочкам, — просто ответила Эмма. — Монстры не варят зелья от кашля. Монстры не говорят "маленькая мышка" так, будто... будто я важная. Она помолчала. — В приюте была одна девочка, — сказала она. — Её звали Катя. Она была старше. Она говорила, что я пустое место, и толкала меня в спину. Она была монстром. А он... — она кивнула на лавку, — он просто боится. — Чего? — спросил Бэй. — Что его разлюбят, — ответила Эмма. — Что останется один. Как я в приюте. Только я была одна, а он... он с вами. Но всё равно боится. Бэй смотрел на неё и молчал. Что тут скажешь? Румпель вышел из лавки с коробкой в руках. Лицо его было каменным. Он не смотрел на толпу, не обращал внимания на шёпот. Просто сел в повозку, щёлкнул вожжами, и они поехали прочь. Обратная дорога была молчаливой. Эмма смотрела на удаляющуюся деревню и думала. Думала о людях, которые боятся того, кого не знают. О Бэе, который видит в отце и монстра, и человека. О Румпеле, который притворяется, что ему всё равно, но на самом деле... — Вам больно, — сказала она вдруг. Румпель дёрнулся. — Что? — Вам больно, — повторила Эмма. — Когда они так говорят. Вы делаете вид, что нет, а на самом деле — больно. Потому что вы не монстр. Вы просто... вы просто делаете страшные вещи, потому что боитесь. А они не видят разницы. Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — криво, горько. — Ты слишком много думаешь для шести лет, маленькая мышка. — В приюте приходилось много думать, — просто ответила Эмма. — Чтобы выжить. Она помолчала и добавила: — А они дураки. Вы хороший. Для меня — хороший. Румпель открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я не хороший, Эмма, — сказал он тихо. — Ты должна это понять. Я делал вещи... такие вещи, о которых ты даже не знаешь. Люди, которых я превратил... сделки, которые я заключал... они не все были виноваты. Некоторые просто оказались не в то время не в том месте. — Но вы же не со мной, — сказала Эмма. — Со мной вы хороший. — Потому что ты — загадка, — ответил Румпель. — Потому что я не знаю, что ты такое. Потому что ты светишься. — Он вздохнул. — Не строй иллюзий, маленькая мышка. Я не добрый. Я просто... я просто не показываю тебе свою тёмную сторону. Пока. Эмма посмотрела на него. На его странное лицо, на его разномастные глаза, в которых сейчас было что-то очень серьёзное. — Я знаю, — сказала она просто. — Но вы всё равно мой друг. Румпель смотрел на неё долго. Очень долго. Потом отвернулся и уставился на дорогу. В повозке повисла тишина. Бэй смотрел на Эмму с удивлением и надеждой. А Румпель молчал, и в этом молчании было что-то, чему Эмма не знала названия. Может быть, благодарность. Может быть, страх. Может быть, надежда.

***

В замок вернулись уже к вечеру. Эмма была тихой, задумчивой. Бэй пытался её развлечь, но она почти не реагировала. — Ты чего? — спросил он наконец. — Думаю, — ответила Эмма. — О чём? — О людях. О том, как они боятся. О твоём папе. О том, что он говорил. Бэй вздохнул. — Я привык. Ты тоже привыкнешь. — Не хочу привыкать, — сказала Эмма. — Хочу, чтобы они увидели, какой он на самом деле. — Не увидят, — покачал головой Бэй. — Никогда. — Почему? — Потому что он сам не даёт им увидеть. Он пугает их специально. Чтобы не подходили близко. Чтобы не могли ранить. — Бэй помолчал. — Это его способ защищаться. — Глупый способ, — сказала Эмма. — Может быть, — согласился Бэй. — Но он работает. Эмма замолчала. Но внутри у неё что-то копилось. Какое-то чувство, большое, горячее, незнакомое. Она не знала, как это называется. Может быть, это была злость на тех людей в деревне. Может быть, обида за Румпеля. А может быть, просто желание сделать что-то, чтобы он перестал так смотреть — как будто ему всё равно, но на самом деле ему очень больно. — Бэй, — сказала она вдруг. — А ты умеешь колдовать? Бэй удивился перемене темы. — Немного. Папа пытался учить. Но я... не хочу. — Почему? — Потому что магия меняет людей, — тихо ответил Бэй. — Посмотри на папу. Он был другим. А стал... стал этим. Я не хочу так. — А если без изменения? — не отставала Эмма. — Если просто чуть-чуть? Чтобы свечку зажечь или там... ну, я не знаю... чтобы бабочку сделать? Бэй усмехнулся. — Так не бывает. Магия — она как болезнь. Начинается с малого, а потом забирает всего. — Это папа так сказал? — Нет. Это я сам вижу. Эмма задумалась. Ей очень хотелось понять магию. Не чтобы стать сильной или пугать людей. А просто... просто потому что это красиво. Потому что, когда Румпель щёлкал пальцами и в воздухе загорались искры, у неё внутри всё замирало от восторга. — А меня бы изменило? — спросила она. — Если бы я научилась? Бэй посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты уже другая, — сказал он. — Ты светишься. Папа говорит, это магия, но не такая, как у всех. Может, тебя бы и не изменило. А может, изменило бы ещё сильнее. Я не знаю. Эмма вздохнула. Взрослые всегда так — не знают, но говорят умные слова. Она слезла с подоконника и подошла к столу, где стояла свеча. Простая, восковая, с маленьким фитильком. Она смотрела на неё и пыталась представить, как зажигает её силой мысли. — Зажгись, — прошептала она. Свеча не зажглась. — Ну пожалуйста, — добавила она громче. Ничего. — Глупая свечка, — обиделась Эмма. — Силой мысли не получится, — раздался голос от двери. Они обернулись. В дверях стоял Румпель с подносом — на этот раз с чайником и тремя чашками. Он уже успел сменить каменное выражение лица на привычную полуусмешку. — Магия — это не желание, маленькая мышка. Это знание и воля. И ещё немного наглости, конечно. — Он поставил поднос на стол. — Без наглости никуда. — А как? — Эмма подалась вперёд. — Научите? Пожалуйста? Румпель приподнял бровь. — Но я всё равно хочу понять, — не сдавалась Эмма. — Вы же говорили, что можно научить даже тех, у кого нет дара. Ну, фокусам там... — Она запнулась, подбирая слова. — А у меня есть? Та сила, которая отбросила вас? Это же магия? Моя магия? Румпель замер с чайником в руке. Поставил его на стол. Медленно повернулся к ней. — Есть, — сказал он тихо. — У тебя есть магия, Эмма. Самая настоящая. И самая редкая. — Какая? — Глаза у неё загорелись. Румпель присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. В его разномастных глазах плясали отблески свечей — и что-то ещё, чему Эмма не знала названия. — Светлая, — ответил он. — Чистая, первородная. Не такая, как у меня. Я — тьма, Эмма. А ты — свет. Понимаешь? Она помотала головой. Не понимала. Совсем. — Это как... ну, как день и ночь? — попыталась она. — Примерно, — усмехнулся Румпель. — Только ночь может быть тёплой и уютной, а день — ослепительным и опасным. Всё зависит от того, кто смотрит. — А моя магия — она какая? — Эмма посмотрела на свои руки. — Я ничего не чувствую. Просто руки. — Потому что она спит, — объяснил Румпель. — Она просыпается, только когда тебе угрожает опасность. Или когда ты очень сильно чего-то хочешь. Очень-очень сильно. Эмма задумалась. Очень сильно чего-то хотеть — это она умела. Она очень сильно хотела, чтобы её не били. Очень сильно хотела, чтобы мисс Эллис исчезла. Очень сильно хотела остаться здесь, в замке. — А можно я очень сильно захочу зажечь свечку? — спросила она. Румпель рассмеялся — не каркающе, а тепло, почти по-человечески. — Можно попробовать, маленькая мышка. Только свечка — это не угроза. Это просто свечка. Твоя сила реагирует на другое. — Он помолчал. — Но кто знает? Может, если ты очень-очень захочешь, она и откликнется. — А вы поможете? — Эмма смотрела на него с такой надеждой, что у Румпеля что-то ёкнуло внутри. — Помогу, — сказал он. — Чем смогу. Он пододвинул свечу ближе к ней. Маленькую, восковую, с чёрным обгоревшим фитильком. — Смотри на неё, — велел он. — Смотри и думай о том, что ты хочешь, чтобы она зажглась. Представляй огонёк. Маленький, тёплый, живой. Эмма уставилась на свечу. Представила огонёк. Представила, как он загорается, как пляшет на фитильке. Ничего. — Сильнее, — подсказал Румпель. — Не просто хотеть. Желать. Всем сердцем. Как будто от этого зависит твоя жизнь. Эмма зажмурилась. Она представила, что в комнате темно, очень темно, как в приюте ночью. И ей страшно. И она хочет, чтобы стало светло. Чтобы огонёк согрел её. — Зажгись, — прошептала она. — Пожалуйста. Свеча не зажглась. Эмма открыла глаза, готовая расплакаться от обиды. И вдруг почувствовала что-то странное. Тёплое. В груди. Оно разливалось по телу, щекотало кончики пальцев. — Румпель... — начала она. А потом свеча зажглась. Сама. Без спичек, без магии Румпеля, просто — раз! — и маленький огонёк заплясал на фитильке. Эмма ахнула. Отшатнулась. Свеча погасла. — Я... — прошептала она. — Это я? Румпель смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. — Ты, — сказал он. — Чёрт возьми, маленькая мышка, это была ты. — Но я же ничего не делала! — Эмма не верила. — Я просто... я просто очень хотела. И стало тепло внутри. — Вот оно, — кивнул Румпель. — Эмоции. Ты хотела не просто зажечь свечу. Ты хотела света. Тепла. Защиты. И твоя сила откликнулась. Он протянул руку и потрепал её по голове. Жест был неуклюжим, но тёплым.