Поцелуй до проклятия

Это случилось на пятый день. Эмма исследовала замок. Румпель был занят в лаборатории — варил какое-то сложное зелье, от которого по коридорам плыл зеленоватый дым с запахом болотной тины. Бэй ушёл в лес за травами. Она осталась одна впервые с тех пор, как оказалась здесь. Впервые за долгое время — одна без страха. Раньше, в приюте, одиночество означало опасность. Одиночество означало, что кто-то может подкрасться, толкнуть, ударить, и никто не увидит. Здесь всё было иначе. Здесь одиночество пахло пылью и тишиной, и Эмма вдруг поняла, что ей это нравится. Она забрела в библиотеку случайно. Дверь была приоткрыта, и она просто толкнула её плечом — и замерла на пороге. Это было самое большое помещение, которое она видела в своей жизни. Высокие своды терялись где-то в темноте, но сквозь стрельчатые окна лился золотистый свет, и в этом свете плясали пылинки. Стеллажи уходили вглубь бесконечными рядами, и на них стояли книги. Тысячи. Десятки тысяч. Кожаные корешки с золотым тиснением, пергаментные свитки в тубусах, фолианты в тяжёлых переплётах. Эмма сделала шаг внутрь. Пол под босыми ногами был каменным, но тёплым — солнце нагрело его за день. Она прошла между стеллажами, касаясь пальцами корешков, и каждый отзывался лёгким шорохом. Она не умела читать. Мисс Эллис говорила, что сиротам грамота ни к чему. Но это не мешало ей придумывать истории. Вон та, с золотым тиснением в виде дракона — наверное, про рыцарей. А та, зелёная, с потёртым корешком — про эльфов, которые живут в лесу и поют по ночам. В дальнем конце зала, у окна, стояло кресло. Огромное, дубовое, с высокой спинкой, и на сиденье лежала подушка. Эмма забралась в кресло с ногами — оно оказалось таким глубоким, что она почти утонула в нём — и открыла книгу, которую взяла наугад. Картинки. Там были картинки. Замки, драконы, люди в красивых платьях. Она водила пальцем по странице, рассматривая каждую деталь, и улыбалась. Здесь было тепло. Тихо. Хорошо. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Просто вдруг тень упала на страницу. Эмма подняла голову. В дверях стоял мужчина. Она не знала его. Не из замка. Не из тех, кто приносил продукты. Не из тех, кого она видела в деревне. Грубое лицо, колючие глаза, руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Одет бедно, но чисто. Крестьянин. И он смотрел на неё. Смотрел так, как смотрели в приюте, когда хотели сделать больно. — Вот ты где, — выдохнул он. Голос был тихим, но в нём Эмма услышала то, что заставило её сердце провалиться куда-то в живот. Торжество. И страх. Странная смесь. — Одна, — добавил он. — Хорошо. Эмма попятилась в кресле. Книга выскользнула из рук, с глухим стуком упала на каменный пол. Звук показался оглушительным в этой тишине. — Не кричи, — мужчина шагнул к ней. — Я не сделаю тебе плохо. Я пришёл спасти тебя, дурочка. Спасти. Это слово в приюте означало только одно — ложь. Когда мисс Эллис говорила «я тебя спасу от лени» — она брала ремень. Когда старшие девочки говорили «мы тебя спасём от одиночества» — они зажимали в углу и щипали до синяков. — От чего? — спросила Эмма. Голос дрожал. Она ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать. — От него. — Мужчина скривился, будто от отвращения, будто само имя было ядом на языке. — От Тёмного. Он же тебя украл, все в деревне знают. Девчонка из ниоткуда, в его повозке. Мы думали, ты пропала. Думали, он тебя... Он не договорил. Но Эмма поняла. Она видела этот взгляд раньше. В приюте так смотрели взрослые, когда приходили «присмотреть детишек». И она всегда пряталась. Всегда. — Но я выследил, — продолжал мужчина, и в голосе его зазвучала гордость. — Пока он варит свои зелья, пока мальчишка ушёл. Я заберу тебя. Отведу в церковь. Тебя очистят. Очистят. Эмма смотрела на него и не верила. Это было так неправильно, так чудовищно несправедливо, что слова застревали в горле. — Он меня не крал, — выдавила она наконец. — Я сама пришла. — Врёшь. — Не вру! — голос окреп. Страх начал закипать, превращаясь во что-то другое. В злость. В отчаяние. В ярость. — Он мой друг! — Друг?! — Мужчина рассмеялся. Хрипло, каркающе, и от этого смеха по коже побежали мурашки. — Девочка, он — Тёмный. Он кожу сдирает с людей. Он заключил сделку с самой смертью. У него даже кожа нечеловеческая! Он опоил тебя зельем, вот ты и думаешь, что он друг. — Неправда! — выкрикнула Эмма. Она спрыгнула с кресла, вжалась спиной в стеллаж. Корешки книг больно впились в лопатки. — Он добрый! Он меня не бил! Он меня кормил! В приюте меня били, а он — нет! Там меня били всегда, а он — никогда! Мужчина на миг опешил. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, сомнение. Но всего на секунду. — В приюте, значит, — повторил он. — Сирота. Ещё лучше. Никому не нужна. Он выбрал тебя, потому что никто не хватится. Он сделал шаг. Ещё один. — А теперь — молчи и иди за мной. Быстро. Он схватил её за руку. И Эмма закричала. Она кричала так, как никогда в жизни. Не всхлипывала, не звала на помощь жалобно — она орала. Всеми лёгкими, всей болью, всем отчаянием, что копилось годами. — РУМПЕЛЬ! — заорала она, вырываясь. — РУМПЕЛЬ! БЭЙ! ПОМОГИТЕ! — Заткнись! — мужчина зажал ей рот ладонью. Ладонь пахла. Потом, землёй, страхом. И ещё чем-то кислым, от чего к горлу подкатила тошнота. — Заткнись, дура! Он же нас обоих убьёт! Ты что, не понимаешь? Он убьёт нас! Медленно! Эмма понимала. И именно поэтому кричала ещё отчаяннее. Он потащил её к выходу. Рванул так, что плечо чуть не вылетело из сустава. Острая боль пронзила руку, но Эмма даже не всхлипнула — она вцепилась свободной рукой в косяк двери. Пальцы побелели. Ногти впились в дерево. Она повисла на нём всем телом, брыкаясь, пинаясь, царапая его руку свободными пальцами. — Пусти! — мычала она сквозь его ладонь. — Пусти! Пусти! Он ударил её. Наотмашь. По щеке. Мир взорвался белыми искрами. Эмма отлетела к стене, ударилась головой о каменную кладку. В ушах зазвенело так, что на мгновение она перестала слышать вообще. Только гул. Только белый шум. Она сползла по стене, хватая ртом воздух. Глаза застилали слёзы — не от боли, от бессилия. От того, что это снова происходит. Снова. Снова. Она думала, что здесь всё по-другому. Думала, что здесь безопасно. Думала, что здесь её никто не тронет. Думала, что теперь у неё есть те, кто защитят. Но никто не приходил. Как всегда. Как в приюте. Как всю её жизнь. — Глупая девчонка, — прошипел мужчина, нависая над ней. — Сама виновата. Сама напросилась. Он схватил её за волосы. И дверь взорвалась. Эмма не поняла, что произошло. Просто вдруг раздался грохот — такой силы, что заложило уши, — и тяжёлая дубовая дверь, та самая, через которую он пытался её вытащить, разлетелась в щепки. Кусок дерева пролетел в сантиметре от головы мужчины. Тот отшатнулся, выпустил её волосы, выронил её на пол. В проёме стоял Румпель. Эмма никогда не видела его таким. Она вообще не была уверена, что это он. Глаза — чёрные. Не тёмно-карие, не золотистые, а абсолютно чёрные. Без зрачков, без белков, без ничего. Две бездонные дыры, в которых плескалась тьма. Кожа посерела, стала почти прозрачной, и сквозь неё, как сквозь тонкий пергамент, просвечивало что-то чёрное, клубящееся. Оно вырывалось из-под ворота камзола, из рукавов, из кончиков пальцев. Воздух вокруг него заледенел. Он не дышал. Он просто стоял и смотрел. На руку мужчины, которая всё ещё была поднята. На волосы Эммы, которые этот человек только что сжимал. На её щёку, на которой уже расцветал синяк. На разбитую губу. — Ты. — Голос Румпеля был тихим. Очень тихим. Таким тихим, что это было страшнее любого крика. — Только что подписал себе смертный приговор. Мужчина попятился. Но не выпустил Эмму. Схватил её за шкирку, как нашкодившего котёнка, и прижал к себе. — Не подходи! — заорал он. Голос срывался на визг. — Я её убью! Я... я выкину её в окно! Ты не успеешь! Румпель шагнул вперёд. Один шаг. Каменные плиты под его ногой треснули. Разошлись в стороны, будто живое мясо. Из трещин повалил чёрный дым. — Ты ничего ей не сделаешь, — всё тот же тихий, ледяной голос. — Потому что ты уже мёртв. Ты просто ещё не знаешь. Он поднял руку. Чёрный туман рванулся вперёд. Эмма не успела даже зажмуриться. Она увидела, как тьма летит к ним — стремительная, неотвратимая, как сама смерть. Увидела, как она коснулась груди мужчины. Увидела, как он захрипел, разжал руку... Но он успел. В последнюю секунду, когда тьма уже впивалась в его тело, когда кожа начала плавиться и дымиться, он успел толкнуть. Не сильно. Просто дёрнул рукой, в которой больше не было силы. Просто разжал пальцы и толкнул. Маленькое тело Эммы, уже освободившееся от его хватки, по инерции полетело вперёд. Прямо в распахнутое окно. Время остановилось. Эмма не закричала. Воздух вышибло из лёгких. Она летела спиной вперёд, глядя в потолок библиотеки, в каменные своды, которые стремительно удалялись. Потом она перевернулась в воздухе. Увидела небо. Серое, предзакатное, с багровыми прожилками заката. Увидела землю. Каменный двор. Серые плиты. Они неслись навстречу. Быстро. Слишком быстро. Увидела его. Чёрный туман вырвался из окна следом за ней. Он летел, обгоняя её падение, обволакивая, пытаясь схватить. Она увидела Румпеля в проёме — его чёрные глаза, его протянутую руку, его губы, шевелящиеся без звука. Чёрный туман коснулся её ноги. Всего на миг. Эмма почувствовала прикосновение — обжигающе-холодное, но в то же время такое родное. Оно обожгло кожу, но вместе с болью принесло что-то ещё. Он почти успел. Но было поздно. Каменные плиты внизу — острые, серые, немилосердные. Эмма видела каждую трещинку в них. Видела, как они растут, приближаются, заполняют собой весь мир. И в этот момент — тот самый миг между жизнью и смертью, между ударом и небытием, когда время сжимается в точку, — внутри неё что-то взорвалось. Свет. Он вырвался из самой глубины её существа. Из того места, где жила боль, и страх, и отчаяние. Из того места, где жила надежда. Он вырвался наружу — золотой, тёплый, живой. Он окутал её коконом. Чёрный туман Румпеля, коснувшийся её ноги, на миг вспыхнул золотом — и отпустил. Не потому что не смог удержать. Потому что то, что он держал, исчезло. Эмма не упала на камни. Она просто перестала быть. А через секунду мир взорвался движением. Эмму скрутило, вывернуло наизнанку — не больно, а странно, будто кто-то сжал её в кулак, а потом резко разжал. Воздух вышибло из лёгких. Пространство потеряло верх и низ, и она полетела — нет, не полетела, её швырнуло, закрутило, перевернуло через голову, и она кубарем покатилась по чему-то мягкому, но жёсткому одновременно. Трава хлестала по лицу. Влажная, холодная, она забивалась в рот, в глаза, за шиворот. Земля больно ударила в бок, перевернула, снова ударила — в плечо, в спину, в колено. Мир кружился в бешеной пляске: серое небо — зелёное пятно — снова небо — снова земля. Эмма зажмурилась, сжалась в комок, прижимая руки к голове. Инстинкт, въевшийся в кровь за шесть лет жизни в приюте: если бьют — закрывай голову. Неважно, кто бьёт — люди или само мироздание. Последний кувырок выплюнул её на ровную поверхность.Только собственное дыхание — хриплое, рваное, со всхлипами. Только стук сердца, который, казалось, гремит на весь мир. И грохот автомобилей вдалеке. Она уже знала где оказалась и боялась открыть глаза увидеть этот мир. Но под ней был твёрдый асфальт, который не заставлял сомневаться. Она открыла глаза. Ночной город Бостона.