Поцелуй до проклятия

Потолок был в трещинах. Эмма знала это, даже не открывая глаз. Знала каждую извилину этой дурацкой трещины, похожей на карту реки, которую никто никогда не нарисует. Знала, что на третьей минуте после пробуждения, если смотреть не отрываясь, можно увидеть, как шевелится пыль — миллионы крошечных частиц, танцующих в утреннем свете, пробивающемся сквозь дешёвые жалюзи. Она не открывала глаза. Потому что открывать глаза значило признать: ещё одно утро. Ещё один день. Ещё одна приёмная семья, которая взяла её «на испытательный срок». Как будто она была щенком. Как будто её можно было вернуть, если начнёт гадить на ковёр или кусать тапочки. — Твою ж мать, — выдохнула она в подушку. Подушка пахла чужим стиральным порошком и ещё чем-то неуловимо чужим — запахом дома, который никогда не станет её домом. Эмма привыкла к этому запаху. Как привыкают к вони выхлопных газов или к привкусу хлорки в водопроводной воде. Привыкнуть можно ко всему. Даже к тому, что у тебя нет ничего своего. Кроме, блин, этой дурацкой трещины на потолке. Она села. Комната была маленькой, как все комнаты в таких домах. Кровать, тумбочка, шкаф, который скрипит, если открыть дверцу не под нужным углом. На стене — дешёвая репродукция с лавандовыми полями, которую повесили, наверное, ещё до её рождения. Обои в цветочек — выцветшие, с подтеками у батареи. Эмма потёрла лицо ладонями. Кожа казалась чужой — стянутой, уставшей. В зеркале над тумбочкой отражалась девушка, которой она не хотела быть. Зелёные глаза с тёмными кругами, светлые волосы, собранные в хвост, упрямо сжатые губы. Пятнадцать лет, а выглядит на все восемнадцать. Жизнь научила не улыбаться без надобности. — Обычное утро, — сказала она своему отражению. — Обычный день. Обычная жизнь. Слова упали в тишину и растворились. За стеной загремели кастрюли — миссис Грейвз готовила завтрак. Эмма уже изучила распорядок: сначала лязг сковородки, потом шипение яичницы, потом тяжёлые шаги к лестнице и крик: «Свон, завтрак готов!» Без имени, без «доброе утро». Просто констатация факта. Миссис Грейвз была не злой. Просто равнодушной. Таких Эмма повидала много. Они брали подростков за деньги от государства — кормили, поили, обеспечивали крышу над головой. В душу не лезли, расспросами не донимали, ласку не навязывали. Это даже хорошо. Лучше, чем те, кто лезут, а потом бьют. Эмма натянула джинсы — любимые, с дыркой на левом колене, единственная вещь, которую она привезла с собой из прошлого приюта. Футболка была серая, выцветшая, с почти стёршимся логотипом какой-то группы. Она даже не помнила, какой. На лестнице она столкнулась с Томми. Хозяйский сын стоял, прислонившись к стене, и скалился своей обычной ухмылкой. Семнадцать лет, прыщавый подбородок, глаза, которые скользили по ней, как мокрые пальцы по стеклу. — Привет, Свон. Он растягивал слова, делая их липкими. Эмма прошла мимо, даже не повернув головы. — Эй, я с тобой разговариваю. — А я нет, — бросила она, не останавливаясь. Сзади донеслось невнятное бормотание. Она не обернулась. Томми был безвреден — из тех, кто только языком чешет. Настоящие опасные так не смотрят. Настоящие опасные подходят тихо и бьют без предупреждения. Эмма знала разницу. Кухня встретила её запахом пережаренного масла и дешёвого кофе. Миссис Грейвз стояла у плиты, помешивая яичницу. Женщина была крупной, с обвисшими плечами и вечно усталым лицом. Она даже не обернулась на звук шагов. — Садись. Сейчас поешь. — Ага. Эмма села за стол — пластиковый, с царапинами, застеленный клеёнкой в цветочек. Такие же клеёнки были в трёх предыдущих домах. Наверное, их выдают всем приёмным семьям вместе с инструкцией «как делать вид, что у тебя уютно». — Сегодня приедет соцработник, — сказала миссис Грейвз, не оборачиваясь. — Проверка. — Я в курсе. Вы говорили. — Так что веди себя прилично. — Женщина наконец обернулась, поставила перед ней тарелку с яичницей и двумя сосисками. — Не надо мне проблем. — Конечно, — Эмма взяла вилку. — Я образец приличия. Миссис Грейвз хмыкнула. Села напротив со своей чашкой кофе. Смотрела в окно, не на неё. — Ты вроде неглупая девочка, — сказала она в пространство. — Сама должна понимать: если всё хорошо, ты можешь остаться. Если нет — поедешь дальше. — Понимаю. — Вот и хорошо. Разговор был окончен. Эмма ела механически, почти не чувствуя вкуса. Яйца были пережарены, сосиски — резиновые. Как всегда. После завтрака она вышла во двор. Дом миссис Грейвз стоял на окраине, там, где город постепенно переходил в поля и пустыри. Задний двор был маленьким, запущенным — старая качель, ржавый мангал, кусты, которые давно никто не стриг. Эмма села на качель. Цепь скрипнула, принимая вес. Она оттолкнулась ногами и закрыла глаза. Ветер шевелил волосы. Где-то лаяла собака — монотонно, надоедливо, как будто её заело. Пахло травой и выхлопами с трассы. Обычный день. Обычная жизнь. Очередной день в очереди дней, которые тянутся бесконечно и никуда не ведут. Она качалась и думала о том, что будет через два года. Восемнадцать. Совершеннолетие. Можно будет уйти из системы, снять комнату, найти работу. Никому не нужна — значит, никто не сделает больно. Простая формула. Жестокая, но простая. И вдруг ее мысли уплыли куда-то далеко, в прошлое. Она медленно начала вспоминать детдома и... картинка, которая пришла из ниоткуда, ударила под дых. Золотистая кожа. Странные глаза — один светлее, другой темнее. Голос, тягучий, как мёд, но с привкусом чего-то острого: «Маленькая мышка». Эмма дёрнулась так резко, что качеля качнулась в сторону, едва не сбросив её. Сердце заколотилось где-то в горле. — Что за чёрт? — выдохнула она. Картинка уже растаяла. Исчезла, как сон после пробуждения. Но ощущение осталось — странное, тёплое, будто кто-то обнял её издалека. Она помотала головой. Сильно, до хруста в шее. — Глупости, — сказала она вслух. — Фантазии. У неё всегда была бурная фантазия. В детстве, когда в приюте было совсем невмоготу — когда мисс Эллис особенно зверствовала, когда Лизка дёргала за косы, когда есть хотелось так, что сводило желудок, — она придумывала себе другой мир. Замки. Леса. Колдунов с золотистой кожей. Мальчика с добрыми глазами, который не бьёт. Даже имя у него было — Бэй. Она помнила это имя. Помнила так отчётливо, что иногда казалось — это было на самом деле. Но это было в шесть лет. Тогда она ещё верила в сказки. Потом выросла. Поняла, что сказки — это враньё. Что никакого другого мира нет. Есть только серые стены, равнодушные взрослые, холодная вода по утрам и бесконечная борьба за выживание. А те странные, слишком яркие воспоминания — просто защита психики. Детский мозг не выдержал, придумал красивую историю, чтобы не сломаться. Она читала об этом. Диссоциация, защитные механизмы, уход в фантазии. Всё объяснимо. Всё по науке. — Просто воспоминания, — сказала она себе. — Просто старый сон, который вдруг вынырнул. Она встала с качели. Пошла в дом. Надо было готовиться к приходу соцработника. На лестнице снова маячил Томми. — Слышь, Свон, — он преградил дорогу. — А чё ты такая дерзкая? — А чё ты такой любопытный? — Просто интересно. Ты ж приёмная. Могла бы и повежливей быть. Эмма остановилась. Посмотрела на него в упор. Холодно, как смотрела на тех, кто пытался её задеть в приюте. Взгляд, который говорил: «Я не боюсь. Я пережила вещи, которые тебе и не снились. Ты для меня — пустое место». Томми сдулся. Отступил. — Психованная, — буркнул он и ушёл. Эмма усмехнулась. Психованная? Может быть. Но это помогало выжить. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени руками. В голове всё ещё крутились обрывки — золотистая кожа, странные глаза, голос, который называл её «маленькая мышка». — Хватит, — сказала она себе. — Этого не было. Это сон. Просто сон. Она легла, уставилась в трещину на потолке. Считала про себя, как учила когда-то та самая девочка из сна. — Бэй, кажется? Раз, два, три, четыре… Пять, шесть, семь… Восемь, девять, десять… Трещина не исчезала. Потолок был серым. Жизнь была серой. А в груди, где-то глубоко, теплилось что-то — маленький огонёк, который никак не хотел гаснуть. Эмма Свон ненавидела слово «воспоминания». Оно было липким, сентиментальным, пахло дешёвыми духами и слезливыми фильмами, которые показывают по телевизору под Новый год. Люди в этих фильмах всегда вспоминали «счастливое детство», «первую любовь», «бабушкин дом». У неё не было ничего такого, что хотелось бы вспоминать. Был приют. Были приёмные семьи. Были серые стены и пустота внутри, которую она научилась не замечать. Поэтому, когда сегодня утром в голову вдруг влезла эта картинка — золотистая кожа, странные глаза, голос, назвавший её «маленькая мышка», — Эмма просто… отмахнулась. Подумаешь. Фантом. Глюк. Защитный механизм, который решил напомнить о себе. «Золотистая кожа», — подумала она снова. — «И глаза разные. Идиотизм». В шесть лет, когда в приюте было совсем хреново, она придумала себе целый мир. Замок, лес, колдуна, который оказался добрым (ха-ха, добрый колдун — это вообще оксюморон, если вдуматься). Мальчика с синими глазами. Драку с Лизкой, после которой она… что? Эмма нахмурилась. После драки с Лизкой она… вернулась? Или попала? Или проснулась? Она помнила клок волос в кулаке. Помнила кровь на губе. Помнила площадь, людей в странной одежде и Бэя, который подошёл к ней и сказал: «Ты та девочка». — Бэй, — прошептала она одними губами. Имя выплыло из подсознания, как рыба из мутной воды. Она даже удивилась, что помнит. Сколько лет прошло? Девять? Десять? Имя мальчика, который никогда не существовал. — Глупости, — сказала она себе. Психиатр в детстве, который работал с приютскими, говорил ей: «У тебя богатое воображение, Эмма. Это помогает тебе справляться со стрессом». Она тогда не поняла, что значит «справляться со стрессом». Она просто знала: когда страшно и больно, можно закрыть глаза и уйти в другое место. В замок. В лес. К Румпелю. Румпель. Имя вынырнуло из глубины, цепляясь за память колючками. Румпельштильцхен. Она помнила, что это имя было длинным и смешным. Что он разрешил называть себя сокращённо. Что у него были золотые искры в глазах и кожа, которая переливалась на солнце. И что он… умер? Или нет? Эмма нахмурилась, пытаясь вспомнить. Последнее, что было в том сне… она падала. Летела из окна на камни. А потом — свет. Много света. И больше ничего. — Так, — сказала она себе, садясь на кровати. — Хватит. Это был сон. Просто сон. Защитный механизм детской психики. Всё по науке. Она достала телефон, загуглила «защитные механизмы психики у детей». Почитала минут десять. Нашла подтверждение: диссоциация, уход в фантазии, создание альтернативной реальности для снижения уровня стресса. — Вот, — сказала она, откладывая телефон. — Я не сумасшедшая. Я просто ребёнок, который выживал как умел. Легче не стало. Но хотя бы стало понятнее. Эмма закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

***

Эмма моргнула. Потом ещё раз. Потолок был деревянным. С балками. И пахло не хлоркой и дешёвым стиральным порошком, а сеном и ещё чем-то травяным, горьковатым. И дымом. Лёгким, печным. — Охренеть, — выдохнула она. — Очухалась! — раздалось откуда-то сбоку. Эмма повернула голову и увидела женщину. Лет сорока, в простом сером платье, с платком на голове и руками, перепачканными то ли мукой, то ли землёй. Женщина смотрела на неё с таким облегчением, будто Эмма была её родной дочерью, воскресшей из мёртвых. — Ты как, милая? — Женщина подошла ближе, присела на край лавки — Эмма только сейчас поняла, что лежит на чём-то жёстком, застеленном тряпьём. — Напугала ты нас. Лежишь, не дышишь почти. Мы уж думали — всё, отходит. — Где я? — Голос прозвучал хрипло, простуженно. — В деревне, милая. В Гринфилде. Я Марта, жена кузнеца. Тебя пастушок нашёл утром у околицы. Лежала под кустом. — Женщина покачала головой. — Мы тебя притащили сюда, обогрели. Думали, может, из соседней деревни сбегла? Или случилось что? Эмма села. Резко, насколько позволило тело, которое ломило так, будто по ней проехались катком. Голова закружилась, пришлось схватиться за край лавки. Марта подсунула ей под спину подушку — тощую, набитую сеном, но чистую. — Тише, тише. Не спеши. Эмма огляделась. Маленькая комната, почти всё пространство занимает печь, лавка, грубый стол. В углу — сундук. На стенах — пучки сушёных трав. Пахло бедностью, но чистой бедностью. Не приютской казёнщиной. — Я... — Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Я не помню. — Чего не помнишь? — Марта нахмурилась. — Ничего. — Эмма покачала головой и тут же пожалела об этом — мир качнулся. — Как сюда попала. Вообще ничего. Марта переглянулась с кем-то, кого Эмма не заметила. В дверях стоял мужик — огромный, с рыжей бородой и руками-лопатами. Кузнец, наверное. — Дык это... — начал он, но договорить не успел. С улицы донёсся топот копыт. Много. И звон — металлический, ритмичный. Эмма узнала бы этот звук из любого фильма — стража. Вооружённая стража. Мужик выскочил наружу. Марта заметалась, не зная, то ли бежать следом, то ли остаться с Эммой. А через минуту дверь распахнулась — широко, с грохотом, так, что ударилась о стену. И вошла ОНА. Девушка. Примерно ровесница Эммы, может, чуть старше. Красивая — той вызывающей, невозможной красотой, которая бывает только на обложках журналов или в очень дорогих снах. Рыже-золотистые волосы рассыпались по плечам, карамельные глаза смотрели остро, цепко, губы были изогнуты в насмешливой улыбке, которая говорила: «Я здесь самая важная, и не смейте забывать об этом». На ней было платье — тёмно-синее, расшитое серебром, с глубоким вырезом и рукавами, которые спадали почти до пола. На поясе висел кинжал. Настоящий, с драгоценными камнями на рукояти. За её спиной маячили двое стражников в блестящих нагрудниках. — Это она? — спросила девушка, даже не взглянув на Марту. Голос звонкий, командный. — Та, которую нашли у околицы? — В-ваше высочество... — Марта присела в таком глубоком реверансе, что чуть не упала. — Д-да, она... — Ваше высочество? — вырвалось у Эммы. Девушка перевела на неё взгляд. Улыбка стала шире, насмешливее. — А ты ожидала кого-то другого? Старосту? — Она подошла ближе, разглядывая Эмму с таким видом, будто та была диковинным зверем в клетке. — Я принцесса Элинора. Для друзей — Элли. Для тех, кто меня бесит — ваше высочество, и смотреть почтительно. — Она окинула взглядом её джинсы, футболку, кеды. — Странно ты одета. Очень странно. Эмма смотрела на неё и не верила. Принцесса. Настоящая принцесса. Приехала в деревню. К ней. Из-за неё. — Какого хрена? — вырвалось у неё. Элли подняла бровь. — Какого — чего? — переспросила она. — Это ругательство? Звучит забавно. — Она махнула рукой стражникам. — Ждите снаружи. Стражники вышли. Марта с кузнецем тоже испарились — то ли по знаку принцессы, то ли просто от греха подальше. Элли осталась в комнате одна с Эммой. Присела на корточки рядом с лавкой — теперь они были почти на одном уровне. — Слушай, — сказала она без предисловий. — Мне доложили, что утром у околицы нашли девушку. В странной одежде. Без сознания. И что эта девушка говорит на непонятном языке. — Она прищурилась. — Ты говоришь на понятном. Значит, либо успела научиться, либо те, кто докладывал, — идиоты. Я склоняюсь ко второму. — Я... — Эмма сглотнула. — Я говорю на вашем языке? — Ну да. — Элли наклонила голову. — Чисто говоришь. Без акцента. Хотя слова странные используешь. «Какого хрена» — это что? — Ругательство, — машинально ответила Эмма. — Забавное. — Элли улыбнулась. — Ладно, неважно. Важно другое: ты появилась из ниоткуда, одета как... — Она замялась, подбирая слово. — Как никто в наших краях. И не помнишь, откуда ты? — Не помню, — твёрдо сказала Эмма. Легенда была простой и надёжной, как отмычка. Потеря памяти — классика. Не подкопаешься. — Совсем? — Совсем. — Эмма для убедительности прижала ладони к вискам. — Голова болит. Всё как в тумане. Помню только... темноту. И холод. И потом — здесь. Элли смотрела на неё долгим взглядом. Цепким. Профессиональным почти. — Врёшь, — сказала она наконец. Спокойно, без злости. У Эммы внутри всё оборвалось. Но вида она не подала. — С чего ты взяла? — Глаза, — пожала плечами Элли. — Когда люди врут про память, они смотрят чуть в сторону и вниз. А ты смотришь прямо. Слишком прямо. Как будто проверяешь, верю ли я. — Она усмехнулась. — Я принцесса, милая. Меня с детства учили распознавать ложь. Иначе бы давно съели с потрохами придворные интриганы. Эмма молчала. Потому что крыть было нечем. — Но знаешь что? — Элли вдруг подмигнула. — Мне плевать. Врёшь — и врёшь. У всех есть секреты. Главное, чтобы ты не была опасна. — Она окинула её взглядом. — А ты не опасна. Тощая, бледная, шрамы на руках. Из тех, кого били, а не тех, кто бьёт. Я таких знаю. Она встала. Отряхнула платье — жест чисто машинальный, потому что на платье не было ни пылинки. — Ладно, подъём. Поедешь со мной. — Куда? — Эмма насторожилась. — В замок. Ко мне. — Элли махнула рукой куда-то в сторону. — Не оставлять же тебя здесь. В деревне тебя быстро съедят местные сплетницы. Или того хуже — попадёшь к кому-нибудь в услужение. А ты, судя по рукам, к труду не приучена. — Приучена, — огрызнулась Эмма. — Ещё как приучена. — Тем более, — не моргнув глазом, парировала Элли. — Будешь полезной. Вставай. Эмма встала. Ноги дрожали — от слабости, от голода, от всего сразу. Она сделала шаг к двери, выглянула наружу — и замерла. Там стояли лошади. Много лошадей. Красивых, ухоженных, с богатой сбруей. И стражники — шестеро, в блестящих доспехах, с мечами на поясах. А рядом на вороной кобыле, сидела верхом девушка. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, тёмные глаза смотрят настороженно, платье тёмно-бордовое, простое, но дорогое. Она не слезала с лошади, просто ждала, наблюдая за происходящим. — Это Реджина, — бросила Элли, выходя следом. — Гостит у нас с родителями. Увязалась за мной — сказала, интересно посмотреть на загадочную незнакомку. — Она фыркнула. — Любопытная. — Сама такая, — тихо сказала Реджина, но так, чтобы Элли услышала. Спрыгнула с лошади, подошла ближе. Остановилась в двух шагах от Эммы, разглядывая её в упор. Взгляд — тёмный, глубокий, прощупывающий до костей. — Откуда ты? — спросила она тихо. Только для Эммы. — Не знаю, — автоматически ответила та. — Врёшь, — так же тихо сказала Реджина. — Но я не выдам. — Она помолчала. — Я тоже умею врать. Когда надо. Эмма смотрела на неё и чувствовала что-то странное. — Реджина, — окликнула Элли. — Посади её к себе. Эмма смотрела на лошадей. На стражников. На принцессу, которая уже вскочила на свою белую кобылу с такой лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занималась. На Реджину, которая стояла рядом с вороной лошадью и ждала. Внутри всё кричало: беги. Ноги уже сделали полшага назад, когда мозг включил тормоза. Куда бежать? В лес? Где волки, как сказала Элли? Или в поле, где её через пять минут догонят на лошадях? Она в чужом мире, без денег, без еды, без плана. Классика. Просто охренеть как классика. — Я не поеду, — сказала она вслух. Элли, уже сидящая в седле, приподняла бровь. — Не поедешь? — Нет. — Эмма скрестила руки на груди, в позе, которая говорила: попробуйте меня сдвинуть. — Я никуда с вами не поеду. Я вас не знаю. Я этот замок ваш не знаю. Я вообще ничего не знаю. И я хочу... — она запнулась, потому что не знала, чего хочет. Домой? Но дома нет. — Чего ты хочешь? — тихо спросила Реджина. Эмма посмотрела на неё. В тёмных глазах не было насмешки, только странная, тяжёлая серьёзность. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — выдохнула Эмма. Реджина кивнула. Будто именно этого ответа и ждала. — Понимаю, — сказала она. — Я тоже этого хочу. Каждый день. Элли фыркнула сверху. — Какие мы нежные. — Она натянула поводья, лошадь переступила с ноги на ногу. — Слушай, безымянная. Ты можешь хотеть чего угодно. Но здесь, — она обвела рукой горизонт, — ты либо едешь со мной, либо остаёшься здесь и выясняешь, кто в этом лесу действительно опасен, а кто просто любит поговорить. Местные крестьяне, — она кивнула в сторону деревни, — уже разнесли весть, что у них объявилась чужачка. К вечеру сюда приползут все, кому не лень. Знаешь, что бывает с такими, как ты, когда рядом нет защиты? Эмма знала. Ещё как знала. В приюте таких называли «свежие». — Я сама за себя постою, — огрызнулась она, но в голосе не было уверенности. — Конечно, — Элли закатила глаза. — Тощая, бледная, без оружия, без лошади, без еды. Против мужиков, которые увидят в тебе добычу. Отличный план. Реджина шагнула ближе. Совсем близко. Так, что Эмма почувствовала запах — горьковато-сладкий, травяной. И тепло. От неё шло тепло. — Я не заставлю тебя ехать, — тихо сказала Реджина. — Но если ты останешься... ты правда не выживешь. Я знаю эти места. Знаю людей. Эмма смотрела в её тёмные глаза и видела там что-то знакомое. Ту самую стену, которую сама носила внутри. Ту самую настороженность, которая не исчезает даже когда вокруг, кажется, безопасно. — Ты тоже не доверяешь, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Никому, — кивнула Реджина. — Кроме себя. И то не всегда. — Я сбегу, — сказала она прямо. — При первой возможности. — Знаю, — ответила Реджина. — Я бы тоже сбежала. Но сначала — поешь. Поспи. Пойми, куда бежать. — Она протянула руку. — Давай. Просто поедем. А там посмотрим. Эмма смотрела на эту руку. Красивую, с длинными пальцами, без единого шрама — в отличие от её собственных. Но в глазах Реджины было что-то, что говорило: шрамы есть. Просто не снаружи. — Ладно, — выдохнула Эмма. — Но если что — я кусаюсь. Реджина усмехнулась — впервые по-настоящему, уголками губ. — Буду знать. Она помогла Эмме забраться на лошадь. Эмма оказалась сзади, и ей пришлось обхватить Реджину за талию, чтобы не упасть. Та была тёплой. Очень тёплой. И пахло от неё... хорошо. Не как от чужих людей. — Держись крепче, — сказала Реджина. — Поехали. Кортеж тронулся. Элли впереди на белой кобыле — та шла лёгкой, танцующей рысью, будто принцесса и лошадь были одним целым. Стражники по бокам — сосредоточенные, зоркие, руки на рукоятях мечей. А они с Реджиной — в середине, на вороной, которая покачивала крупом в такт шагам. Эмма смотрела, как удаляется деревня. Домики становились всё меньше, потом и вовсе исчезли за холмом. Осталось только поле, дорога, лес на горизонте — тёмный, густой, манящий. Прыгнуть. Сейчас. Пока не поздно. Тело напряглось. Руки, обхватывающие талию Реджины, чуть разжались. Эмма прикинула расстояние до земли, скорость лошади, шанс приземлиться без перелома ноги. Потом — бежать к лесу. Стражники увидят, конечно, но если успеть добежать до деревьев... — Не надо, — тихо сказала Реджина, не оборачиваясь. Эмма вздрогнула. — Чего не надо? — Того, о чём ты думаешь. — Голос Реджины был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась сталь. — Я чувствую, как ты напряглась. Как перестала дышать. Ты хочешь спрыгнуть. Эмма промолчала. Потому что крыть было нечем. — Лес, — продолжила Реджина всё так же тихо, чтобы только Эмма слышала, — это не выход. Там водятся твари похуже волков. И люди, которые хуже тварей. Если ты спрыгнешь, до леса ты добежишь. Может быть. А дальше — либо сожрут, либо поймают и продадут. Выбирай. — Откуда ты знаешь? — вырвалось у Эммы. — Может, я быстрее. — Быстрее лошади? — Реджина чуть повернула голову, и Эмма увидела край её щеки, тёмную прядь волос. — Быстрее стрелы? Потому что стражники стреляют без предупреждения. Элли приказала доставить тебя живой, но если ты побежишь — они решат, что ты опасна. И выстрелят. Эмма сглотнула. Ком в горле был острым, колючим. — А ты? — спросила она. — Ты бы выстрелила? Реджина молчала долго. Так долго, что Эмма уже решила — не ответит. — Я бы попыталась остановить, — сказала она наконец. — Но я не умею стрелять. И командовать тоже не умею. Я здесь никто. Просто гостья. — Как и я. — Нет. — Реджина качнула головой. — Ты здесь никто в квадрате. Я хотя бы знаю, кто мои родители. У меня есть имя. Есть положение. А у тебя — ничего. — Она помолчала. — Поэтому ты интересна. — Издеваешься? — Нет. — В голосе Реджины вдруг появилась усталость. Настоящая, глубокая. — Ты — чистый лист. Ты можешь стать кем угодно. А я... я уже предопределена. С рождения. И ничего не могу с этим сделать. Эмма слушала и чувствовала, как внутри что-то ёкает. Она знала это чувство. Когда твоя жизнь уже расписана за тебя, и ты просто плывёшь по течению, потому что бороться бесполезно. Она не ответила. Просто сильнее сжала руки на талии Реджины — не чтобы удержаться, а чтобы хоть так сказать то, для чего не было слов. Реджина чуть заметно выдохнула — может быть, от облегчения, может быть, от чего-то другого. Её спина под тканью платья была тёплой, и сквозь неё, сквозь тонкую преграду, Эмма чувствовала, как бьётся её сердце. Или это своё собственное так громко? Лошади шли мерным шагом. Дорога вилась между холмов, и ветер нёс запах травы, цветов и чего-то ещё, неуловимого, сказочного. Эмма вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать. По крайней мере, сейчас. Пока эти руки обхватывают её, пока тёмные волосы касаются её лица, пока есть это странное, необъяснимое чувство, что она здесь не просто «никто в квадрате». Она здесь — та, кого не бросили. — Спасибо, — прошептала Эмма так тихо, что ветер унёс слова раньше, чем они долетели до ушей Реджины. Но та, словно услышав, чуть повернула голову — так, что Эмма увидела край её щеки и тень ресниц. — Не за что, — так же тихо ответила Реджина. — Ты ещё не знаешь, во что ввязалась. Эмма хмыкнула. — Я всю жизнь ввязываюсь не в то. Привыкла. Реджина не ответила. Только лошадь под ними ускорила шаг, будто почувствовав близость дома. Впереди, на холме, уже показались башни замка — белые, золотящиеся в лучах закатного солнца. Эмма смотрела на них и не верила, что всё это происходит на самом деле. — Красиво, — выдохнула она. — Это просто стены, — отозвалась Реджина с горечью, которой Эмма не поняла, но почувствовала. — Внутри всё сложнее. — Везде сложнее, — согласилась Эмма. — Но снаружи хотя бы смотреть приятно. Реджина коротко усмехнулась — тот самый уголок губ, который Эмма уже начала узнавать. — Ты странная. — Спасибо. Они въехали в распахнутые ворота. Стража вытянулась по струнке, слуги засуетились, принимая лошадей. Элли соскочила с белой кобылы и уже командовала, раздавая указания. А Реджина медленно спешилась и протянула руку Эмме, помогая спуститься. На миг их пальцы соприкоснулись — и задержались дольше, чем нужно. Эмма подняла глаза и встретила тёмный, глубокий взгляд. В нём не было ни жалости, ни превосходства. — Пойдём, — сказала Реджина, отпуская руку. — Я покажу тебе, где ты будешь жить.