Поцелуй до проклятия

— …и главное, — Элли расхаживала по комнате, размахивая руками так энергично, что свечи на столе вздрагивали, — ты должна запомнить: ты — дочь леди Маргарет, моей троюродной тётки по линии бабушки. Она вышла замуж за торговца из-за моря, уехала, и с тех пор о ней никто ничего не слышал. Все думали, что она умерла. А ты — её дочь, выжила после кораблекрушения, приплыла сюда, потеряла память. Я тебя случайно встретила в деревне и… почувствовала зов крови! — Элли закатила глаза, но улыбнулась. — Звучит достаточно безумно, чтобы в это поверили. Эмма сидела на краю кровати, застеленной мягким покрывалом, и пыталась переварить информацию. Комната оказалась маленькой, но уютной — камин, пушистый ковёр, окно с видом на замковый двор. Для неё это была невероятная роскошь. — А твои родители? — спросила она. — Они не удивятся, что ты вдруг нашла какую-то кузину? — Мои родители, — Элли театрально вздохнула, — слишком заняты подготовкой к балу и приёмом гостей, чтобы копаться в генеалогических древах. К тому же бабушкина родня всегда была для них тёмным лесом. Отец как-то сказал, что у бабушки было семеро детей и каждый нарожал кучу внуков, и всех не упомнишь. — Она махнула рукой. — Главное, держись уверенно. Если спросят про кораблекрушение — говори, что ничего не помнишь. А если спросят, почему ты так странно одета… ну, скажешь, что вещи утонули, а местную одежду тебе дали в деревне. Мы уже позаботились, у тебя будет пара приличных платьев. Эмма слушала, кивала, но внутри всё зудело от одного вопроса, который она никак не могла затолкать поглубже. В приюте её учили: если тебе что-то дают просто так — значит, потом попросят больше. Намного больше. — Слушай, — перебила она, глядя прямо на Элли. — Я всё понять не могу. Ты меня впервые видишь. Я свалилась тебе на голову из ниоткуда, в рванье, без имени, без памяти. А ты… — она обвела рукой комнату, — селишь меня в замке, придумываешь легенду, рискуешь, что тебя раскусят. — Эмма прищурилась. — Зачем? Элли замерла на полуслове. Даже Реджина у окна чуть повернула голову, но промолчала. — Зачем? — переспросила Элли. И вдруг улыбнулась — не насмешливо, а как-то… мягко. — А зачем мне было оставлять тебя в той деревне? Чтобы тебя завтра нашли в канаве? Или чтобы какой-нибудь «добрый» крестьянин продал тебя в рабство? — Это не ответ, — упрямо сказала Эмма. — Ладно. — Элли подошла ближе и присела на корточки перед ней, как тогда, в избе у Марты. — Хочешь честно? Ты выглядела… как я. Не внешне, а… — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Вот здесь. Когда я тебя увидела, у тебя в глазах было то, что я вижу в зеркале каждое утро. Злость. Боль. И ноль надежды. И я подумала: если я пройду мимо, я никогда себе этого не прощу. Эмма смотрела на неё и не знала, что сказать. Слишком просто. Слишком по-человечески. В приютах так не делали. — А она? — Эмма кивнула в сторону Реджины. — Тоже из солидарности? Реджина наконец обернулась. В её тёмных глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, что её вообще спросили, то ли тень той самой усталости. — Я здесь потому, что мне стало интересно, — сказала она ровно. Этого достаточно. Эмма перевела взгляд с одной на другую. Две принцессы, которые смотрели на неё так, будто она была не «никем в квадрате», а кем-то важным. Странное чувство. Непривычное. — Ладно, — выдохнула она наконец. — Допустим, поверила. Но если меня раскроют — я вас сдам. Предупреждаю сразу. Не сдаст, сразу поняла. Но пока не поняла, почему. Элли фыркнула. — Если нас раскроют, — Реджина усмехнулась, и в этой усмешке вдруг мелькнуло что-то почти тёплое, — мы скажем, что ты нас загипнотизировала. Ты же у нас таинственная незнакомка, имеешь право. — Вы психованные, — констатировала Эмма, но в голосе её вдруг проскользнули нотки, подозрительно похожие на смех. — Это ещё не всё, — тихо сказала она. — В замке полно гостей. И не все они настроены дружелюбно. — Ага, — подхватила Элли, садясь на подлокотник кресла. — Тут есть парочка… как бы это сказать… заноз. — Она загибала пальцы. — Во-первых, леди Изабелла с дочерью. Её дочь, Кларисса, наша ровесница. Избалованная стерва, которая обожает унижать тех, кто ниже её по положению. Она будет цепляться к твоему происхождению. — А что я ей сделаю? — нахмурилась Эмма. — Ударю? — Ни в коем случае! — Элли вскинула руки. — Ты — скромная сирота, потерявшая память. Ты должна быть тихой и безответной. Если она начнёт приставать, делай вид, что тебе всё равно, или уходи. Мы с Реджиной прикроем. Реджина чуть заметно кивнула. — Дальше, — продолжила Элли, — лорд Эдмунд с двумя сыновьями. Старший, Филипп, вроде нормальный, но младший, Лейон, — тот ещё засранец. Любит подкалывать и провоцировать. Если полезет — не реагируй. Он просто ищет внимания. — И мой брат, — добавила Элли, и голос её стал чуть напряжённее. — Теодор. Ему семнадцать, и он… как бы это сказать… ленивый раздолбай. Обожает флиртовать со всеми юбками. К тебе он точно полезет. — Полезет? — переспросила Эмма. — Ну да. Ты новая, незнакомая, да ещё и «кузина». Для него это вызов. — Элли вздохнула. — Если он начнёт приставать — просто скажи, что тебе нужно к Реджине. Он её побаивается. Реджина усмехнулась — коротко, но Эмма заметила в этом жесте что-то тёплое. — А почему он тебя боится? — спросила Эмма. — Потому что моя мать дружит с их отцом, и если я пожалуюсь, Теодору влетит. — Реджина пожала плечами. — Он знает, что я не стану терпеть его выходки. — Ладно, — кивнула Эмма. — Значит, делать вид, что я тихая и безобидная, терпеть хамство, отбиваться от братца и надеяться, что никто не раскусит. Классный план. — А у тебя есть лучше? — приподняла бровь Элли. — Нет. — Эмма вздохнула. — Ладно, справлюсь. Реджина и Элли переглянулись. — И ещё, — добавила Элли, вставая. — Завтра бал. Это значит, что все эти… личности будут в сборе, и тебе придётся быть там. Я представлю тебя гостям как свою кузину. Держись рядом с нами, не отходи одна, особенно если увидишь Клариссу или Лейона. — А твой брат? — спросила Эмма. — От Теодора я тебя сама отгоню, — пообещала Элли. — Не впервой. Она направилась к двери, но у порога обернулась. — И главное, Эмма. — Голос её стал серьёзным. — Не верь никому. Здесь каждый второй играет свою игру. Даже слуги могут донести, если услышат что-то подозрительное. Ты здесь чужая, и многие захотят использовать это. — Я знаю, — тихо ответила Эмма. — Я всегда чужая. Элли хотела что-то добавить, но только вздохнула и вышла. Тишина, оставшаяся после неё, была густой, как мёд. Эмма смотрела на закрытую дверь ещё несколько секунд, потом перевела взгляд на Реджину — и замерла. Та стояла у окна, и закатное солнце обнимало её со спины, превращая тёмные волосы в расплавленную медь, а кожу — в тёплый перламутр. Платье тёмно-бордового бархата облегало тонкую талию, и в этом свете Реджина казалась не просто красивой — она казалась невозможной. Как видение. Как картина, которую хочется рассматривать бесконечно. Эмма поймала себя на том, что задержала дыхание. — Зов крови, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать, и голос прозвучал хрипловато, будто она только что проснулась. Кривая усмешка сама выползла на губы. — Серьёзно? Она сама-то в это верит? Реджина чуть повела плечом — грациозно, как кошка, которая даже не замечает своей грации. Жест получился одновременно небрежным и завораживающим. — Элли иногда говорит то, что звучит красиво. Она принцесса, ей положено быть драматичной. — Реджина помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает свеча на столе. — Но если ты спросишь меня… я не удивлюсь, если в этом есть доля правды. — В смысле? — Эмма подалась вперёд, и край кровати скрипнул под её весом. Реджина отвернулась к окну, и профиль её стал чётким, как на старинных монетах: прямая линия носа, мягкий изгиб губ, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Эмма поймала себя на том, что разглядывает этот профиль, запоминает каждую линию — на всякий случай. — В её роду была магия, — тихо сказала Реджина. — Давно. Никто всерьёз об этом не говорит, и не практикует, но слухи ходят. Иногда у кого-то из детей просыпается… искра. Слабая, почти незаметная. Элли никогда не показывала, но я видела пару раз, как она смотрела на огонь в камине, и пламя тянулось к ней. — Реджина повернула голову и встретила взгляд Эммы. В тёмных глазах плясали золотистые отблески заката. — Она не маг, пока что. Но чувствует что-то. Эмма молчала. Внутри, под рёбрами, зашевелилось знакомое тепло — то самое, которое она помнила с шести лет. Оно пульсировало в такт сердцу, напоминая: ты тоже чувствуешь. Ты тоже не просто так. — Магия, — повторила она вслух, и слово прозвучало горько. — Слушай, — выдохнула Эмма, и голос вдруг дрогнул. — Я должна тебе кое-что сказать. То, что я не говорила Элли. Реджина напряглась, но не отвела взгляда. Только пальцы, лежащие на подоконнике, чуть сжались. — Я не просто «не помню», — слова понеслись быстро, будто Эмма боялась, что если остановится, то не решится больше. — Я вообще не знаю, где я. И что это всё такое. Я… я думаю, что это сон. Или глюк. Или психоз. Понимаешь? Я заснула в одном месте, а проснулась здесь. И это уже было. Когда мне было шесть лет. Реджина сделала шаг вперёд. Медленно, будто приближалась к дикому зверьку, который мог в любой момент сорваться и убежать. — Тогда я тоже попала в какой-то лес, в замок, — продолжала Эмма, и руки её сами собой сжались в кулаки. — Там были… люди. Колдун. Его сын. Они были добры ко мне. А потом я… я упала из окна. Думала, разобьюсь. Но вместо этого — вспышка, и я проснулась обратно. В приюте. В своей кровати. — Она сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — И девять лет я думала, что это был просто сон. Самый лучший сон в моей дурацкой жизни. А теперь… теперь это снова случилось. И я не знаю, что реально, а что нет. Может, я лежу в коме где-нибудь в больнице. Может, у меня крыша едет. Может, я просто сплю и скоро проснусь. Реджина стояла так близко, что Эмма чувствовала тепло её тела. От неё пахло травами и чуть сладковатым — может, фруктами, может, духами. Запах был тонким, едва уловимым, и Эмма вдруг поняла, что запомнит его навсегда. Если проснётся — будет помнить этот запах. — Ты веришь в то, что говоришь? — спросила Реджина тихо. Голос её звучал ровно, но в глубине тёмных глаз плескалось что-то — нежность? тревога? — Правда веришь, что это всё ненастоящее? — А что мне ещё думать? — выкрикнула Эмма, и в голосе её звенела боль. — Замки, принцессы, магия — этого не бывает! У нас, в моём мире, нет магии. Там серые стены, холодная вода, люди, которые бьют просто так. И если это реальность — то почему я здесь? Почему не там, где мне больно и плохо, но зато понятно? Реджина молчала. В её глазах что-то менялось — будто она принимала решение. А потом вдруг протянула руку и взяла Эмму за запястье. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, но хватка — крепкая, почти отчаянная. Большой палец лёг на внутреннюю сторону запястья, туда, где бился пульс, и едва заметно погладил кожу. Эмма замерла. Воздух в комнате стал вдруг густым, как сироп. Она чувствовала каждую линию этого прикосновения — тепло, лёгкое давление, то, как пульс под пальцами Реджины участился. Или это её собственный пульс бился так бешено? — Чувствуешь? — спросила Реджина, и голос её сел, стал ниже, интимнее. — Я — настоящая. Мои пальцы — настоящие. Эта комната — настоящая. Воздух, которым ты дышишь, — настоящий. Эмма сглотнула. Горло пересохло. Она смотрела на их руки — тёмные пальцы Реджины на её бледном запястье, и это зрелище почему-то отзывалось внутри дрожью. — Во сне тоже всё чувствуешь, — прошептала она, но руку не отдёрнула. Наоборот — пальцы дрогнули, будто хотели переплестись с её пальцами. — Я щипала себя. Больно. А сон не исчезал. Реджина чуть ослабила хватку, но не отпустила. Теперь её пальцы просто лежали, согревая кожу. — Тогда зачем ты здесь? — спросила она, и в голосе появилась та самая сталь, которую Эмма уже слышала днём, на лошади. — Если это сон — зачем ты слушаешь меня? Зачем пытаешься придумать легенду? Зачем соглашаешься остаться? Эмма открыла рот — и закрыла. Потому что ответа не было. Вернее, ответ был, но такой, который она боялась произнести даже мысленно. Потому что если это сон — то почему, когда Реджина смотрит на неё вот так, хочется, чтобы этот сон длился вечность? Почему, когда её пальцы касаются запястья, по коже бегут мурашки, а в животе разливается странное тепло? Почему она запоминает каждую чёрточку этого лица — тёмные брови, длинные ресницы, ямочку на подбородке — так, будто от этого зависит её жизнь? — В прошлый раз, — сказала она медленно, почти заворожённо, — я выпала из окна и проснулась. Может, это способ? Может, если я выпрыгну отсюда… — Ты разобьёшься, — перебила Реджина, и голос её вдруг стал резким, почти злым. Но пальцы на запястье дрогнули — испуганно, по-детски. — Даже не думай. Это не сон, Эмма. Это — реальность. Другая, не такая, как твоя, но реальная. И если ты выпрыгнешь из окна, ты просто умрёшь. — Откуда ты знаешь? — Эмма вызывающе вздёрнула подбородок, но руку не убрала. Наоборот — повернула ладонь так, чтобы их пальцы соприкоснулись. Получилось само собой, случайно, но когда кожа коснулась кожи, обе вздрогнули. — Ты хоть раз перемещалась между мирами? Ты хоть раз видела, чтобы люди исчезали и появлялись? — Нет, — честно ответила Реджина. Она смотрела на их переплетённые пальцы так, будто видела чудо. — Но я знаю, что такое смерть. И не хочу, чтобы ты её проверяла. — Почему? — вырвалось у Эммы. — Почему тебе не всё равно? Я для тебя никто. Чужая. Странная. Говорю непонятно откуда. У меня нет имени, нет прошлого, нет будущего. Почему ты… — Не знаю! — Реджина повысила голос впервые за весь вечер, и это было так неожиданно, что Эмма замолчала. — Я правда не знаю! Она отпустила запястье, но только для того, чтобы взять ладонь Эммы в обе руки. Теперь она держала её так, будто это было самое ценное, что у неё есть. Пальцы гладили костяшки, проводили по линиям жизни, задерживались на мозолях — следах приютской работы. — Может, потому что ты первая, кто сказал мне правду, — заговорила Реджина тише, и в голосе её слышалась растерянность. — Может, потому что в твоих глазах я вижу то же, что в своих. — Она подняла взгляд, и Эмма утонула в этой темноте. — Ты смотришь на мир так, будто ждёшь удара. Будто знаешь, что никто не придёт на помощь. Я знаю этот взгляд. Я каждое утро вижу его в зеркале. Она помолчала, и в тишине было слышно только их дыхание — частое, сбившееся. — А может, потому что если это твой психоз, — прошептала Реджина, — то я — его часть. И значит, я существую только здесь. А если ты проснёшься — я исчезну. Эмма смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. В голове крутилось: «Она права. Если я проснусь — её не станет». И эта мысль была такой острой, такой невыносимой, что Эмма вдруг поняла: она не хочет просыпаться. Не сейчас. Никогда. Она сама не заметила, как подняла свободную руку и коснулась пальцами щеки Реджины. Та замерла, расширив глаза. Кожа под пальцами была тёплой, мягкой, чуть влажной — может, от вечерней прохлады, может, от слёз, которые Реджина не позволяла себе пролить. — Ты не исчезнешь, — хрипло сказала Эмма. — Я не дам. Реджина чуть заметно выдохнула — так, будто всё это время задерживала дыхание. Она накрыла ладонь Эммы своей, прижимая её к щеке. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли так, наверное, целую вечность — в закатном свете, переплетённые пальцами, соединённые взглядом. Воздух между ними искрил, как перед грозой. Эмма чувствовала биение пульса Реджины — или это её собственное сердце стучало так громко, что отдавалось в висках? Реджина первой нарушила молчание. — Обещай мне ещё кое-что, — сказала она тихо. — Обещай, что не будешь делать глупостей. Не выпрыгнешь из окна, не сбежишь в лес, не навредишь себе. — А что ты мне дашь взамен? — Эмма улыбнулась — той самой кривой, дерзкой улыбкой, которая так бесила приютских воспитателей. Реджина улыбнулась в ответ. И это была не та сдержанная, вежливая улыбка, которую она носила при дворе. Это была настоящая улыбка — широкая, открытая, от которой глаза засияли золотом, а на щеках появились ямочки. — Я покажу тебе, что этот мир стоит того, чтобы в нём остаться, — сказала она. — Идёт? Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, которое она помнила из детства. Из того «сна», который оказался явью. Только сейчас оно было сильнее — потому что рядом была Реджина. Потому что её пальцы всё ещё лежали на щеке. Потому что впервые в жизни Эмме казалось, что она нашла не просто убежище, а дом. — Идёт, — ответила она. — Спокойной ночи, — прошептала Эмма. — Если это сон — пусть ты мне приснишься. Реджина медленно разжала пальцы, отпуская её руку. На губах всё ещё дрожала улыбка. — Спокойной ночи, Эмма. Она пошла к двери, но у порога обернулась. Закат уже почти погас, и в комнате стало сумрачно, но Эмма всё равно видела её лицо — и ту странную, нежную улыбку, которую Реджина, кажется, не могла сдержать. — Завтра бал, — сказала она. — Я зайду за тобой. Не смей никуда уходить. — Буду ждать, — ответила Эмма. Дверь закрылась. В комнате стало тихо и темно. Эмма опустилась на кровать и уставилась в потолок — деревянный, с балками, совсем не похожий на приютский.

***

А в коридоре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, стояла Реджина и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, ладони горели — там, где касались кожи Эммы. Она поднесла руку к лицу — ту самую, которой гладила запястье Эммы — и замерла. Пальцы пахли ею — чем-то неуловимым, горьковатым, чужим и одновременно таким родным, что хотелось вдыхать снова и снова. Реджина улыбнулась в темноте коридора. Впервые за много лет — по-настоящему, не думая о том, что скажет мать.