Поцелуй до проклятия

Эмму разбудил грохот. Не тот, к которому она привыкла в приютах — тяжёлые шаги мисс Эллис, лязг вёдер, визгливые крики «подъём!». Другой. Более… суетливый. Более похожий на то, как если бы кто-то пытался одновременно ворваться в дверь и не дать этому случиться. Она села на кровати рывком, сердце заколотилось где-то в горле. Рука сама сжалась в кулак — рефлекс, въевшийся в кровь за годы приютской жизни. Глаза лихорадочно шарили по комнате в поисках оружия, угла для отступления, пути к бегству. — Пусти! — донеслось из-за двери. Голос Элли, приглушённый деревом, но совершенно отчётливый. — Я сказала — не входить! — Это ты меня не пускай! — Второй голос, мужской, ленивый и наглый. — Я только поздороваться с гостьей! — Теодор, клянусь всеми святыми, если ты не уйдёшь, я расскажу отцу, что ты вчера делал в винной кладовой! — А что я там делал? Я просто проверял… — Ты просто проверял, как быстро можно нализаться в одиночку! А теперь убирайся! Эмма выдохнула. Напряжение схлынуло, оставив после себя противную дрожь в коленях. Она откинулась назад, прислонившись спиной к изголовью кровати, и позволила себе усмехнуться. Брат. Тот самый ленивый раздолбай, о котором предупреждали. — Эмма! — Элли забарабанила в дверь. — Ты проснулась? Открой, а то этот идиот сейчас дверь выломает! — Сама ты идиотка! — огрызнулся Теодор. — Я между прочим, благородных кровей! — Благородные крови тебе вчера весь мозг выпили! Эмма сползла с кровати. Босые ноги утонули в пушистом ковре — роскошь, к которой она всё ещё не могла привыкнуть. Накинула халат — тот, что оставили служанки, мягкий, тёплый, пахнущий лавандой. Подошла к двери. — Если я открою, — крикнула она, — мне потом не придётся кого-то вырубать? С той стороны повисла тишина. А потом Элли расхохоталась — звонко, заливисто, совсем не по-принцесски. — Слышал?! — донеслось до брата. — Она тебя вырубит! И я помогу! — Да вы сговорились! — возмутился Теодор, но в его голосе Эмма уловила смешливые нотки. Она открыла дверь. Элли влетела внутрь пулей, схватила Эмму за плечи, развернула и втолкнула обратно в комнату, одновременно пытаясь захлопнуть дверь перед носом брата. Не успела — в проём просунулась нога в дорогом сапоге, а следом — взлохмаченная голова с хитрыми глазами. — Ага! — Теодор просочился в комнату, несмотря на отчаянные попытки сестры его вытолкать. — Я только посмотреть! Эмма отступила на шаг, на всякий случай держа дистанцию. И оглядела его. Высокий, поджарый, с светлыми волосами, и такими же синими глазами, как у Элли. Но в них не было её живого огня — скорее ленивое любопытство и привычка получать всё, что захочется. Одет по-домашнему, но богато — камзол расшит золотом, сапоги из мягкой кожи. На лице — улыбка, которая явно должна была обезоруживать, но на Эмму действовала как красная тряпка на быка. — Принц Теодор, — представился он и попытался изобразить поклон, чуть не врезавшись головой в висевший на стене гобелен. — Собственной персоной. — Вижу, — сухо ответила Эмма. Она повернулась к Элли, которая пылала праведным гневом, и сделала то, чего от неё никто не ждал. Улыбнулась. — С днём рождения, — сказала она просто. — Я не знала, какие тут традиции, и у меня всё равно ничего нет, так что… просто с днём рождения. Пусть у тебя будет больше поводов улыбаться, чем злиться. Особенно по утрам. Элли замерла. Её лицо, только что искажённое гримасой ярости, вдруг разгладилось, стало мягче, удивлённее. — Ты… запомнила? — спросила она тихо. — Ты вчера полчаса рассказывала про бал в честь своего дня рождения. — Эмма пожала плечами. — Трудно было не запомнить. Элли моргнула. Раз. Другой. А потом вдруг шагнула вперёд и обняла Эмму. Крепко, по-настоящему, как обнимают не чужих. — Спасибо, — прошептала она куда-то в плечо. Эмма застыла. Объятия были не её историей. Она не умела на них реагировать. Но руки как-то сами собой поднялись и неуклюже похлопали Элли по спине. — Ладно, — сказала она хрипловато. — Задушишь ведь. Теодор, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, присвистнул. — Ничего себе, — протянул он. — Элли, ты обнимаешься? С кем-то, кто не я и не мама? Это вообще законно? — Заткнись, Тео, — буркнула Элли в плечо Эммы, но беззлобно. Отстранилась, шмыгнула носом — и Эмма готова была поклясться, что в уголках её глаз блестели слёзы. — Ты бы ещё вчера припёрся знакомиться. — Я вчера был занят, — Теодор картинно развёл руками. — Пил в винной кладовой, — уточнила Элли. — Дегустировал, — поправил он с достоинством. — Напитки. На предмет качества. — Козёл. — Принцесска. Они уставились друг на друга с одинаковым выражением братско-сестринской ненависти, которая на самом деле была любовью, просто очень хорошо замаскированной. Эмма узнавала эту динамику — в приютах такие тоже бывали, настоящие братья и сёстры, которых система не смогла разлучить. Они вечно грызлись, но если кто-то чужой трогал одного — второй вцеплялся в глотку. — Ладно, — Теодор перевёл взгляд на Эмму, и в синих глазах мелькнуло что-то новое — уважение? Интерес? — Ты мне нравишься, кузина. Редко кто может сестру мою заставить обниматься. И поздравляешь ты первой, хотя тебя вообще не должно тут быть. — Тео! — рявкнула Элли. — Да ладно, мы все в курсе, что она не кузина, — отмахнулся Теодор. — Но мне плевать. Ты весёлая. И дерзкая. — Он подмигнул. — Если надоест с девчонками тусоваться — приходи ко мне. Я научу тебя фехтовать. Или пить. Или тому и другому одновременно. — Теодор! — Элли уже не рявкнула, а взвизгнула. — Вон! — Ухожу-ухожу, — он попятился к двери, на прощание послав Эмме воздушный поцелуй. — Увидимся на балу, кузина. Я первый танец занимаю! Дверь за ним захлопнулась — Элли постаралась. Тишина. Тяжёлое дыхание принцессы. И лёгкая усмешка на губах Эммы. — Прости, — выдохнула Элли, прислоняясь лбом к двери. — Он придурок. Но не злой. Просто… придурок. — Видела таких, — кивнула Эмма. — В приютах полно. Которые пристают, но если реальная опасность — сбегают первыми. — Она помолчала. — Твой брат не сбежит. Я видела, как он на тебя смотрит. Элли обернулась. В её глазах плескалось что-то сложное — удивление, благодарность, вопрос. — Ты за две минуты его раскусила. А некоторые годами живут при дворе и не понимают. — Я научилась читать людей быстро, — пожала плечами Эмма. — Иначе бы не выжила. Элли отошла от двери, опустилась на край кровати. В утреннем свете, льющемся из окна, она казалась младше, уязвимее — просто девчонка, а не принцесса. — Знаешь, — сказала она тихо, — я рада, что мы тебя нашли. Правда. Даже если это была случайность. Ты… ты настоящая. А здесь это редкость. Эмма не знала, что ответить. Слишком много искренности для раннего утра. Слишком много тепла, к которому она не привыкла. — Слушай, — сказала она вместо ответа. — А что там с балом? Мне реально идти? Я в этих ваших платьях как корова на льду буду. Элли фыркнула, пряча улыбку. — Не будешь. Я пришлю лучших служанок. И платье подберём — такое, чтобы все ахнули. — Она встала, отряхнула юбки. — И Реджина поможет. Она в этом разбирается лучше меня. При упоминании Реджины в груди у Эммы что-то ёкнуло. Она постаралась не подать виду. — Ладно, — кивнула она. — Уговорила. Но если я опозорю твою «кузину» — не моя вина. — Если опозоришь, — Элли подошла к двери и обернулась с хитрой улыбкой, — я сделаю вид, что так и задумано. Экзотическая родственница, знаешь ли, имеет право на странности. Она вышла, и комната снова погрузилась в тишину. Эмма подошла к окну. Замковый двор уже проснулся — слуги сновали с подносами, стражники менялись на посту, где-то вдалеке играла музыка — настраивали инструменты к вечеру. Солнце поднималось над башнями, золотя камни.

***

Реджина в это же утро сидела перед зеркалом в своих покоях, пока служанка укладывала её волосы. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Глаза блестели ярче обычного. На губах то и дело появлялась улыбка, которую приходилось прятать. Внутри, под рёбрами, пульсировало что-то тёплое и тревожное. — Вы сегодня особенно красивы, леди Реджина, — заметила служанка, закалывая последнюю прядь. — Спасибо, — машинально ответила Реджина. Дверь распахнулась без стука. Служанка исчезла мгновенно — буквально выскользнула, не смея поднять глаз. Реджина замерла. В зеркале отразилась высокая фигура в тёмно-зелёном платье — Кора. — Матушка. Кора медленно обошла кресло и встала за спиной дочери. Её руки легли на плечи Реджины — тяжёлые, властные. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Я слышала, ты вчера много времени провела с тем найдёнышем, — голос Коры был ровным, но воздух вокруг словно сгустился. Стало трудно дышать. — Надеюсь, ты не забываешь, кто ты. — Я помню, матушка. — Помнишь ли? — Кора чуть сжала пальцы, и Реджина почувствовала, как сердце пропустило удар. Не от боли — от страха. Мать даже не использовала магию, просто стояла за спиной, но давление было физическим. — Эта девушка — никто. Безродная, без имени, без будущего. А ты тратишь на неё время. — Элли просила присмотреть… — Элли — не твоя госпожа. — Кора наклонилась ближе, и Реджина увидела в отражении её глаза — тёмные, бездонные, пугающие. — Ты должна думать о своём положении. О семье. А не о… развлечениях. — Она не развлечение, — вырвалось у Реджины. Тишина. Густая, давящая. Кора выпрямилась. Воздух в комнате стал тяжёлым, будто перед грозой. Пламя свечей дрогнуло и прижалось к фитилям, тени на стенах сгустились, поползли к Реджине. — Ты защищаешь её? — Голос Коры упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Передо мной? — Я… я просто… — Ты просто забыла, кто я. — Кора подняла руку, и Реджина почувствовала, как воздух давит на грудь, сжимает рёбра. Не больно — страшно. Так мать показывала свою силу, не применяя её впрямую. — Я вырастила тебя. Я дала тебе всё. И если ты будешь совершать ошибки, я исправлю их. Любой ценой. Давление усилилось. Реджина замерла, боялась дышать. — Ты поняла? — Да, матушка. Кора опустила руку. Воздух отпустил. Свечи снова загорелись ровно, тени вернулись на свои места. — Хорошо. — Кора развернулась и направилась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь: — Я надеюсь, сегодня на балу ты будешь вести себя подобающе. И запомни: эта девушка не стоит твоего внимания. Дверь закрылась. Реджина осталась одна. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и пыталась унять дрожь. Мать не использовала магию впрямую — ей хватило одного присутствия, одного взгляда, одного намёка на силу.

***

Музыка лилась отовсюду — тягучая, торжественная, она заполняла каждый уголок бального зала, отражалась от высоких сводов, путалась в ногах танцующих пар. Эмма стояла у колонны, вжавшись спиной в холодный мрамор, и чувствовала себя так, будто её выставили на продажу. Платье, которое выбрала Элли, было... красивым. Слишком красивым. Тёмно-зелёный бархат, расшитый серебряными нитями, глубокий вырез, открывающий плечи, длинные рукава, спадающие почти до пола. Волосы ей уложили в замысловатую причёску, а на шею повесили тонкую серебряную цепочку с крошечным кулоном — «чтобы не выглядела совсем чужой», как сказала служанка. Эмма чувствовала себя голой. И дело было не в платье. Вокруг смеялись, перешёптывались, кружились в танце девушки в пышных юбках и молодые люди в расшитых камзолах. Эмма ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, насмешливые. Она была здесь чужой, и все это знали. Легенда про «кузину» работала ровно настолько, насколько люди хотели в неё верить. — ...слышала? Её нашли в лесу, представляешь? В какой-то странной одежде... — Говорят, она вообще не помнит, кто она. Может, сбежавшая крестьянка? — А платье! Вы видели платье? Откуда у крестьянки такое платье? — Элли приказала сшить. Говорят, она теперь с ней не расстаётся... — Странная какая-то. Молчит всё время. Может, немая? — Или просто глупая. Эмма сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль помогала не реагировать. Она привыкла. В приютах шептались громче. — О, да она ещё и дерзкая! Смотри, как смотрит — убить готова! Компания подростков — четверо, двое парней и две девушки, все примерно одного возраста, от шестнадцати до восемнадцати — стояла в нескольких метрах и откровенно разглядывала Эмму. Они не пытались скрывать свои смешки. Наоборот, делали это достаточно громко, чтобы она слышала. Эмма узнала их. Элли вчера показывала: Кларисса, дочь леди Изабеллы, та самая «избалованная стерва», о которой предупреждали. Рядом с ней — Лейон, младший сын лорда Эдмунда, тот самый «засранец», который любит провоцировать. И ещё двое — девушка с длинными русыми волосами и парень с нагловатой ухмылкой, имён которых Эмма не запомнила. — Может, подойдём, познакомимся? — Лейон растянул губы в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — Раз уж она теперь «кузина» принцессы. — Ой, давай, — Кларисса фыркнула. — Интересно же, что она скажет. Если вообще умеет говорить. Они направились к ней. Эмма внутренне подобралась, как перед дракой. — Привет, — Лейон остановился в полуметре, разглядывая её с ног до головы. Взгляд скользнул по платью, задержался на вырезе, поднялся к лицу. — Ты та самая загадочная кузина? Мы слышали, ты из-за моря. Из каких краёв? — Издалека, — ровно ответила Эмма. — О, говорит! — притворно удивился Лейон, обернувшись к своим. — А мы уж думали — немая. Компания захихикала. — А что ты там делала, за морем? — вступила Кларисса, подходя ближе. Её глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели с холодным любопытством. — Торговала? Пахала? Или, может, прислуживала кому? — Жила, — коротко ответила Эмма. — Как содержательно, — усмехнулась русоволосая девушка. — А по-нашему ты где научилась? У вас там другой язык, наверное? — Умные люди быстро учатся, — Эмма посмотрела ей прямо в глаза. Без вызова, без страха — просто смотрела. Русоволосая стушевалась первой, отвела взгляд. — Слушай, — Лейон сделал шаг ещё ближе, почти вторгаясь в личное пространство. — А может, ты вовсе не кузина? Может, ты просто авантюристка, которая втёрлась в доверие к Элли? Она у нас доверчивая, знаешь ли. — Лейон, — одёрнул его парень с нагловатой ухмылкой. — Не дави на девушку. Видишь, она и так вся дрожит. — Я не дрожу, — спокойно сказала Эмма. — О, да у неё характер! — Кларисса всплеснула руками, изображая восхищение. — Лейон, смотри, тебе такая и нужна — будет тебя по морде бить, когда напьёшься. — Мечты, — Лейон плотоядно улыбнулся. — Я люблю, когда бьют. Компания снова захихикала. Эмма стояла, как каменная. Внутри всё кипело, но она держала лицо. Её учили терпеть. — Ладно, — Кларисса махнула рукой, будто теряя интерес. — Скучная она. Пойдёмте, там вино разливают. Она уже развернулась, когда Лейон бросил последнее: — Смотри, «кузина». Если ты кого-то обманываешь — мы узнаем. И тогда тебе придётся несладко. Здесь не любят самозванцев. Он подмигнул и пошёл за компанией. Эмма проводила их взглядом и позволила себе выдохнуть. — Твари, — прошептала она одними губами. — Не обращай внимания. Голос раздался сбоку, и Эмма вздрогнула. Теодор стоял в двух шагах, прислонившись к соседней колонне, и смотрел на удаляющуюся компанию с выражением ленивого презрения. В руке он держал бокал с вином, камзол был расстёгнут, волосы взлохмачены — он выглядел так, будто только что проснулся, хотя бал шёл уже час. — Ты здесь всё время стоял? — спросила Эмма. — Ага. — Он отхлебнул вина. — Смотрел, как ты держишься. Классно держишься, кстати. Кларисса бесится, когда на неё не реагируют. — Я заметила. — Лейон — придурок, — продолжил Теодор буднично. — Он думает, что если его папаша богат, то можно всех строить. На самом деле он просто трус. Если дать ему по морде — сбежит и пожалуется мамочке. — Буду знать. Теодор усмехнулся. — Ты мне нравишься, «кузина». Серьёзно. Ты не строишь из себя не пойми что. И сестру мою заставила улыбаться по-настоящему. А это, знаешь ли, дорогого стоит. Он допил вино, поставил бокал на подоконник и вдруг стал серьёзным. — Слушай. Присмотри за ней сегодня, ладно? — Он кивнул куда-то в сторону, где Элли кружилась в танце с каким-то молодым лордом. Она смеялась, но Эмма вдруг заметила — смех был слишком громким, слишком натянутым. — У неё... тяжёлый день. Сама не покажет, но если что — будь рядом. — А ты? — спросила Эмма. — А я буду пить, — усмехнулся Теодор, но в глазах мелькнула боль. — Я всегда пью, когда не могу ничего изменить. Он оттолкнулся от колонны и ушёл, даже не обернувшись. Эмма смотрела ему вслед и чувствовала, что за этой маской ленивого принца скрывается кто-то совсем другой. Она повернулась опять к принцессе, и внутри что-то сжалось. От её беглого взгляда в сторону уходящего брата, и вновь заразительная улыбка, словно слишком наиграная, мелькнула на губах в сторону родителей.

***

— Ты как? Реджина появилась так же внезапно, как и Теодор. Только она не стояла в тени — она подошла открыто, и в её тёмных глазах Эмма увидела беспокойство. — Нормально, — ответила Эмма. — Твои местные «золотые дети» только что пытались меня проверить на прочность. — Видела. — Реджина поморщилась. — Кларисса — дура, Лейон — идиот. Не обращай внимания. — А я и не обращаю. — Эмма усмехнулась. — Ты красивая сегодня, — вдруг сказала она, и, кажется, сама удивилась своим словам. Щёки чуть порозовели, но взгляд не отвела. Эмма моргнула. Комплименты были не тем, к чему она привыкла. Особенно такие — тихие, искренние, без намёка на насмешку. — Ты тоже, — ответила она, и это было правдой. Реджина в тёмно-синем платье, с серебряной вышивкой и сложной причёской, выглядела... Эмма не знала, как это назвать. Они стояли вдвоём у колонны, и вокруг гремела музыка, кружились пары, смеялись гости. — Потанцуем? — спросила вдруг Реджина. И тут же добавила, будто испугавшись: — Если хочешь. Можешь отказаться. Я просто подумала, что тебе, наверное, скучно стоять одной, а я... Эмма не ответила сразу. Она смотрела на танцующие пары, кружащиеся в центре зала, и внутри всё сжималось от одной только мысли — выйти туда. Под эти взгляды. Под этот смех. Под музыку, которая казалась ей чужой и непонятной, как язык, которого она не знала. — Я не умею, — сказала она наконец. Голос прозвучал глухо, почти виновато. — Я смотрю на них и вообще не понимаю, куда ставить ноги. Как они это делают? Там же какие-то шаги, повороты... Я буду выглядеть как корова на льду. Ещё и платье это... — Она дёрнула плечом, будто пытаясь стряхнуть невидимый груз. — Я тут вообще лишняя. Она перевела взгляд на Реджину и вдруг спросила то, что крутилось в голове с момента приглашения: — А это вообще нормально? Что две девушки танцуют вместе? У вас тут так принято? Реджина на миг замерла. В её тёмных глазах мелькнуло что-то — удивление? Замешательство? А потом она чуть заметно улыбнулась — тем самом уголком губ, которую Эмма уже начинала узнавать. — Здесь принято всё, что не нарушает правил приличия, — ответила она тихо. — Две девушки могут танцевать, если нет кавалеров. Или если просто хочется. Никто не подойдёт и не скажет ни слова. — Она помолчала. — По крайней мере, вслух. Эмма хмыкнула. — Значит, всё равно будут шептаться. — Всегда будут шептаться, — пожала плечами Реджина. — Вопрос в том, слушаешь ли ты. Они стояли у колонны, и вокруг гремела музыка, кружились пары, смеялись гости. Зал был огромным — сводчатый потолок терялся где-то в темноте, но тысячи свечей в хрустальных люстрах заливали всё золотистым светом. Стены были увешаны гобеленами с изображением охот и пиров, а в дальнем конце, на небольшом возвышении, стояли два кресла — король и королева наблюдали за происходящим. Король — грузный мужчина с седеющей бородой и добрыми, чуть уставшими глазами — о чём-то переговаривался с женой. Королева была моложе, тонкая, с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, и внимательным взглядом, который, казалось, видел сразу всех. Эмма поймала себя на том, что этот взгляд на миг остановился на них с Реджиной — и тут же скользнул дальше. — Твоя мать смотрит, — тихо сказала Эмма, кивнув куда-то в сторону. Реджина не обернулась. — Знаю, — так же тихо ответила она. — Она всегда смотрит. Эмма покосилась туда, куда кивнула. Кора стояла не на возвышении с королевской четой — она была в тени одной из колонн, чуть поодаль от основного действия. Идеально прямая спина, тёмно-зелёное платье, почти сливающееся с полумраком, и этот взгляд — тяжёлый, давящий, будто она не просто смотрела, а прощупывала, оценивала, взвешивала. Рядом с ней маячил Лейон — тот самый, который полчаса назад пытался задеть Эмму. Он что-то говорил, но Кора даже не поворачивала головы в его сторону. — Это не должно тебя останавливать. — Меня ничего не останавливает, — усмехнулась Эмма. — Кроме полного неумения танцевать. Реджина вдруг шагнула ближе. Так близко, что Эмма почувствовала запах её духов — тонкий, чуть сладковатый, с нотками чего-то лесного. — Я научу тебя, — сказала она просто. — Здесь, у колонны. Никто не увидит. А когда поймёшь шаги — выйдем. Если захочешь. Эмма смотрела в её тёмные глаза и чувствовала, как внутри отступает привычная броня. Слишком легко. Слишком тепло. Слишком... правильно. — Ладно, — выдохнула она. — Учи. Реджина протянула руку, и Эмма взяла её. Пальцы снова переплелись, и по коже снова побежали мурашки. — Смотри на меня, — тихо сказала Реджина. — Не на ноги. Шаги простые: я делаю шаг назад, ты — вперёд. Потом в стороны. Как будто мы просто идём, но под музыку. — Звучит как описание катастрофы, — буркнула Эмма, но послушно сделала шаг вперёд, когда Реджина шагнула назад. — Уже лучше, — улыбнулась Реджина. — Ещё. Они двигались медленно, почти незаметно для окружающих. Эмма считала про себя, пыталась поймать ритм, то и дело сбивалась и ругалась шёпотом. Реджина терпеливо поправляла, вела, не отпуская руки. Лейон и спустя ещё десять минут до сих пор маячил с Корой. Он что-то говорил, но она даже не поворачивала головы в его сторону. — А этому чего надо? — нахмурилась Эмма. — Лейон? — Реджина позволила себе короткий, презрительный смешок. — Его отец должен моей матери деньги. Большие. Так что он теперь выполняет мелкие поручения. Таскает вино, подслушивает, докладывает. Думает, что это приблизит его ко двору. — А на самом деле? — А на самом деле он просто пешка. — Реджина повела плечом. — Моя мать не приближает к себе тех, кто ей не нужен. Она использует их и выбрасывает. Эмма покосилась на неё. В голосе Реджины не было горечи — только сухая констатация факта. Как будто она говорила о погоде или о том, что завтра подадут к завтраку. — А ты? — спросила Эмма. — Ты для неё кто? Реджина молчала долго. Так долго, что Эмма уже решила — не ответит. Но потом Реджина чуть склонила голову, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то — не боль, нет. Усталость. — Я для неё — инвестиция, — сказала она тихо. — Самая дорогая. И самая контролируемая. Они снова закружились в медленном танце, и Эмма чувствовала, как напряжены плечи Реджины под её рукой. Как она старается держать спину прямо, улыбаться, не показывать, что этот взгляд из тени прожигает её насквозь. — Ты не обязана быть тем, кем она хочет, — вдруг сказала Эмма. Реджина посмотрела на неё с удивлением. — Ты даже не представляешь, как сильно я обязана, — усмехнулась она. — Но спасибо. За попытку. Они танцевали, а взгляд Коры всё ещё был на них. Тяжёлый, как свинец. И Эмма вдруг поняла: эта женщина видит всё. Видит, как её дочь сжимает руку чужой девушки. Видит, как та улыбается. Видит каждое движение, каждое дыхание. Кора стояла, прислонившись к мрамору, и в её руке медленно вращался бокал с вином. Губы были сжаты в тонкую линию, взгляд — холодный, оценивающий. — Интересно, — прошептала она одними губами. А на лице парня играла плотоядная улыбка. — Кажется, наша загадочная кузина нашла себе компанию, — протянул он. — Заткнись, — холодно оборвала Кора, даже не взглянув на него. — Ты здесь для того, чтобы смотреть и запоминать. А не чтобы высказываться. Лейон обиженно замолчал, но взгляд не отвёл. А в углу зала, под сиянием тысяч свечей, Эмма и Реджина продолжали свой медленный, неуклюжий, но такой важный танец.