Поцелуй до проклятия

Бал длился уже третий час, а Эмма всё ещё не сбежала. Она сама не знала, почему осталась. Ноги гудели от непривычных туфель, корсет впивался в рёбра при каждом вдохе, а от количества чужих взглядов хотелось вжаться в стену и стать невидимой. Теодор, конечно, пошутил про «присмотреть за Элли». Эмма тогда хмыкнула, приняв это за пьяную шутку. Но сейчас, глядя, как Элли смеётся так, будто от этого зависит её жизнь, она поняла: брат знал, о чём просил. Или, по крайней мере, чувствовал. Но когда Элли кружилась в танце с очередным молодым лордом, смеясь слишком громко и улыбаясь слишком широко, Эмма вдруг поняла: она не уйдёт. Что-то в этой улыбке было неправильное. Слишком натянутая, похожая на маску, которую Эмма сама носила годами, чтобы приютские воспитатели не видели, как ей страшно. — Ты как привязанная стоишь. Или боишься, что туфли украдут? Эмма обернулась. Перед ней стояла Кларисса — та самая, что с утра пыталась задеть её в компании Лейона. Только теперь она была одна. Платье на ней было тёмно-лиловым, почти чёрным, с глубоким вырезом и узкими рукавами, расшитыми мелким жемчугом. Волосы уложены в замысловатую причёску, открывающую длинную, тонкую шею. Красивая. Опасная. И смотрела на Эмму так, будто та была пятном на её любимом платье. — Туфли на мне, — ровно ответила Эмма. — Сама видишь. Кларисса скользнула взглядом по её ногам и хмыкнула — то ли оценила, то ли нашла повод для насмешки. — Значит, просто любишь наблюдать. Забавно. Обычно те, кого сюда притащили из милости, стараются быть заметнее. Танцуют, флиртуют, вьются вокруг нужных людей. А ты стоишь как статуя. — Она шагнула ближе, и Эмма уловила запах её духов — тяжёлый, сладкий, почти удушливый. — Или ты считаешь себя выше этого? — Я считаю, что если мне захочется танцевать, я сама решу, с кем и когда. Кларисса приподняла идеально выщипанную бровь. В её светлых, почти прозрачных глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, а скорее любопытство. — А ты не так проста, кузина. — Она сделала ударение на этом слове, давая понять, что не верит в легенду ни на грош. — Скажи, а что ты на самом деле делала за морем? Торговала? Или, может, воровала? По рукам видно, что к труду ты приучена. Эмма не опустила взгляд. Она смотрела прямо в эти прозрачные глаза и думала о том, что за красивой картинкой всегда прячется что-то другое. В приюте она научилась читать людей по мелочам. По тому, как Кларисса сжимает веер чуть сильнее, чем нужно. По тому, как её губы кривятся, когда она говорит о ком-то из гостей. По тому, как она то и дело бросает взгляд в сторону возвышения, где сидит её мать — леди Изабелла. — Ты очень хочешь меня задеть, — сказала Эмма тихо, почти доверительно. — Вопрос — зачем? Кларисса замерла. На миг её маска дала трещину — и Эмма увидела за ней не злость, а что-то другое. Холодное. Расчётливое. Как у кошки, которая примеряется к мыши. — Задеть? — Кларисса вдруг улыбнулась, и улыбка эта была до того сладкой, что у Эммы заныли зубы. — Милая моя, я пришла не задеть. Я пришла подружиться. Она шагнула ближе, вторгаясь в личное пространство так уверенно, будто имела на это право. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, легли на руку Эммы — прикосновение было лёгким, но Эмме показалось, что её коснулась змея. — Ты ведь не местная, — продолжала Кларисса, понизив голос до заговорщического шёпота. — Не знаешь наших порядков, наших игр. А здесь, — она обвела взглядом зал, полный смеющихся, танцующих, интригующих людей, — каждый день игра. И ставки высоки. Очень высоки. — И ты решила стать моим гидом? — Эмма высвободила руку, но сделала это медленно, без вызова. Просто дала понять, что дистанция между ними должна быть больше. Кларисса не обиделась. Наоборот, её улыбка стала шире. — Я решила стать твоим другом. Настоящим. Таким, который предупредит, когда под ногами разверзается пропасть. — Она склонила голову к плечу, и жемчуг в её волосах тихо звякнул. — Например другом, который скажет, что дружить с Реджиной — не самая удачная идея. Эмма напряглась внутренне, но вида не подала. Только бровь чуть приподняла — мол, продолжай, интересно послушать. — О, я понимаю, она кажется загадочной и притягательной, — Кларисса театрально вздохнула. — Дочь леди Коры, неприступная, с трагическим взглядом. Многие на это ведутся. — Она сделала паузу, смакуя. — А потом выясняют, что друзья дочери Коры имеют привычку исчезать. Или находить себя в канаве с перерезанным горлом. Совпадения, конечно. Но знаешь, слишком много совпадений — это уже статистика. — Ты говоришь так, будто у тебя есть личный опыт, — спокойно заметила Эмма. Глаза Клариссы на миг потемнели — всего на миг, но Эмма успела заметить. А потом маска снова вернулась на место. — У меня есть глаза. И уши. И мать, которая знает, о чём молчат стены этого замка. — Кларисса поправила складку на платье, и этот жест был полон такой наигранной небрежности, что Эмма едва не рассмеялась. — Я просто предлагаю тебе выбор. Будешь ты с теми, кто использует тебя как пешку в большой игре, или с теми, кто поможет тебе выжить. — А ты, значит, помогаешь выжить? — Эмма позволила себе лёгкую усмешку. — Просто так? Бескорыстно? Кларисса рассмеялась — звонко, как колокольчик, и несколько голов поблизости обернулись на этот смех. — О, милая. Бескорыстие — это сказки для крестьян. У всего есть цена. Но моя цена будет гораздо ниже, чем та, что потребует Реджина. Или, что ещё хуже, её мать. — Она наклонилась ближе, и Эмма снова почувствовала этот тяжёлый, сладкий запах. — Подумай. Ты здесь чужая. Ты не знаешь правил. Тебе нужен кто-то, кто объяснит, кто есть кто, кому можно верить, а кого лучше обходить за версту. Я могу стать этим человеком. — А что взамен? Кларисса выпрямилась, и в её прозрачных глазах мелькнуло удовлетворение — жертва клюнула. — Взамен ты будешь просто... рядом. Иногда говорить со мной. Рассказывать о том, что видишь, что слышишь. — Она махнула рукой, будто речь шла о пустяках. — Я люблю знать всё, что происходит в замке. Это помогает не наступать на те самые грабли. — Шпионить, значит, — коротко перевела Эмма. — Называй как хочешь. — Кларисса пожала обнажёнными плечами. — Я называю это — быть в курсе. Тебе решать, хочешь ты быть слепым котёнком, который тычется во все углы, или у тебя будет поводырь. Она замолчала, давая время на раздумья. Эмма смотрела на неё и видела девушку, которая играет роль — но играет хорошо. За этим сладким голосом, за этими доверительными интонациями крылось что-то другое. Что-то, что Эмма не могла прочитать, но чувствовала нутром. — А если я откажусь? Кларисса улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то настоящее — хищное, опасное. — Тогда, боюсь, ты узнаешь, каково это — быть моим врагом. А поверь, — она коснулась пальцем подбородка Эммы, и прикосновение это было холодным, как лёд, — я умею делать больно. Не сама, конечно. У меня для этого есть длинные руки. Эмма перехватила её запястье — не сильно, но достаточно. — Ты мне угрожаешь? — Предупреждаю. — Кларисса не пыталась вырваться. Наоборот, она смотрела на их руки с интересом, будто оценивала силу Эммы. — Есть разница. Из-за колонны, прямо за спиной Клариссы, бесшумно возник Теодор. Он был без бокала, и в его синих глазах не было ни капли привычной лени. — Кларисса, — сказал он ровно, даже дружелюбно. — Ты не находишь, что твоя мать тебя потеряла? Вон она, — он кивнул в сторону возвышения, где леди Изабелла сверлила взглядом дочь, — смотрит так, будто собирается тебя испепелить. Кларисса обернулась, и на миг в её глазах мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка. Но когда она снова повернулась к Эмме, лицо её было спокойным. — Мы ещё поговорим, кузина. Обещаю. — Она высвободила руку — Эмма позволила — и, бросив на Теодора взгляд, полный ледяного презрения, растворилась в толпе. Принц проводил её взглядом, потом перевёл глаза на Эмму. — Что она хотела? — Подружиться, — усмехнулась Эмма. — Говорит, дружить с Реджиной опасно для жизни. — А, классика. — Теодор прислонился к колонне, и лень снова вернулась в его позу, но глаза оставались внимательными. — Кларисса ненавидит Реджину. Давно и, надо сказать, совершенно искренне. У Клариссы вообще жизнь не сахар. Отец умер, оставил кучу долгов, мать теперь вьётся, как мотылёк вокруг свечи. Только свеча эта, сама знаешь, обжигает. Кларисса пытается выжить в этом дерьме как умеет. Но то, что она решила втянуть тебя в свои игры... — он покачал головой. — Держись от неё подальше. Эта дружба кончается либо предательством, либо трупом. — Оптимистично. — Реалистично. — Теодор усмехнулся. Он ушёл, растворился в толпе с лёгкостью призрака, под отклик группы парней. Эмма посмотрела туда, где в последний раз видела Реджину. Та стояла у колонны, делая вид, что разглядывает гобелен, но Эмма знала — она видела весь разговор с Клариссой. Видела и ждала. Их взгляды встретились через весь зал, сквозь мельтешение танцующих пар и смеющихся гостей. Реджина чуть заметно приподняла бровь — вопрос. Эмма чуть заметно качнула головой — всё в порядке. А потом она почувствовала это. Тяжёлый, липкий, ползущий по позвоночнику взгляд. Кора. Эмма сглотнула. Она вдруг поняла, что вся эта сцена с Клариссой была лишь цветочками. Ягодки только начинались. — Ты как? — голос Реджины прозвучал так близко, что Эмма вздрогнула. Она не заметила, как та подошла. Реджина стояла в полушаге, и в её тёмных глазах плескалось что-то — не только беспокойство. Злость. Глухая, тяжёлая злость, которую она прятала за ровным дыханием и идеальной осанкой. — Нормально, — ответила Эмма, не отрывая взгляда от тени, где только что стояла Кора. Та уже исчезла, растворилась в толпе так же бесшумно, как появилась, но ощущение её присутствия осталось — липкое, как паутина на лице. — Кларисса, — Реджина скривила губы, будто имя было кислым на вкус. — Что она тебе сказала? — Предложила дружбу. — Эмма наконец перевела взгляд на Реджину. — И предупредила, что ты опасна. Что из-за связи с тобой люди исчезают. Реджина не отвела глаз. Её лицо оставалось спокойным, только желваки на скулах заходили ходуном. — И ты ей поверила? — А должна? — Нет. — Реджина шагнула ещё ближе, и теперь между ними было меньше вытянутой руки. — Кларисса — змея. Реджина смотрела на неё долгим взглядом. В полумраке ниши, куда они отошли, её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасным и пугающе неподвижным. — Никто не исчезал из-за меня, почти... — сказала она наконец. — Те, кто был со мной, уходили сами. Или их забирала моя мать. — Она сделала паузу, и Эмма услышала в её голосе то, чего не слышала раньше: усталость. Такую глубокую, что, казалось, она уходит в самое дно. — Ты здесь. Ты пока не исчезла. Этого недостаточно? — Достаточно, — ответила Эмма. Они стояли, смотрели друг на друга, и вокруг них текла чужая жизнь — смех, музыка, шепот интриг. А здесь, в этом маленьком кармане тишины, было только их дыхание и невысказанные вопросы, которые обе боялись задать. — Пойдём, — вдруг сказала Реджина. Она не спросила, не предложила. Просто взяла Эмму за руку и потянула за собой. Эмма не сопротивлялась — её пальцы сами сомкнулись вокруг тёплого запястья, и она почувствовала, как под кожей бьётся чужой пульс. Быстро. Так же быстро, как у неё самой. Они двинулись в обход танцующих пар, держась теней. Реджина вела уверенно, как человек, который знает каждый угол этого замка. Мимо колонны, мимо столика с нетронутым вином, мимо стайки хихикающих девушек, которые даже не заметили их. К боковому проходу, замаскированному тяжёлой портьерой. — Сюда, — шепнула Реджина, отодвигая ткань. За портьерой обнаружилась узкая каменная лестница, уходящая вниз. Воздух здесь был прохладнее, пахло камнем и чем-то ещё — пылью, старой древесиной, забытыми тайнами. — Элли, — пояснила Реджина, не оборачиваясь. — Когда мы были детьми, она показывала мне все тайные ходы. Для служанок, для охраны, для тех, кто хочет незаметно уйти с бала. — Ты часто ими пользовалась? — спросила Эмма, стараясь не споткнуться на ступенях. — Чаще, чем мне бы хотелось. — Голос Реджины звучал глухо в каменном мешке лестницы. — Иногда единственный способ выжить — это исчезнуть. Хотя бы на время. Они вышли на маленький балкончик, втиснутый между двумя башнями. Отсюда не было видно ни садов, ни огней праздника — только ночное небо, усыпанное звёздами, и чёрная стена леса на горизонте. Перила были каменными, холодными, и Эмма оперлась на них, чувствуя, как ветер треплет волосы, выбившиеся из причёски. — Хорошо здесь, — сказала она, и это было правдой. После духоты зала, после тысяч взглядов, после липких слов Клариссы — здесь, под открытым небом, можно было наконец дышать. Реджина стояла рядом, и её пальцы всё ещё лежали на запястье Эммы. Не отпускали. — Завтра я уезжаю, — сказала она тихо. Эмма повернула голову. В темноте лицо Реджины было бледным, глаза казались бездонными. — Утром, после бала. Моя мать решила, что мы задержались достаточно. — Реджина усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья. — У неё дела. У меня — тоже. Эмма почувствовала, как воздух на балконе вдруг стал гуще — не от холода, а от тяжести этих слов. Завтра. Слово повисло между ними, как лезвие, которое уже занесли, но ещё не опустили. Она сама не знала, почему её так кольнуло. С того самого дня, когда их привезли в этот замок Элли — с каретами, слугами и всей этой фальшивой роскошью, — Эмма только и ждала момента, когда всё кончится. Когда Реджина, Кора и все эти чужие люди просто исчезнут из её жизни, как исчезал лес в том первом сне. Она не собиралась оставаться. Ни здесь, ни в этом мире, который упорно отказывался отпускать её обратно. «Верни меня, — думала она каждую ночь, лёжа в чужой постели. — Верни хоть куда. Хоть в реальность. Я выдержу. Я всегда выдерживала». Но реальность не возвращалась. Она застряла. Уже третий час на этом чёртовом балу, в корсете, который душил, как петля, и в туфлях, которые жгли ступни. И вместо того чтобы сбежать в лес, как планировала, она стояла здесь. С ней. — Завтра, — повторила Эмма тихо, пробуя слово на вкус. Оно было горьким. — Значит, всё. Ты уезжаешь с матерью. А я… остаюсь? Реджина не ответила сразу. Её пальцы на запястье Эммы сжались чуть сильнее — не больно, но так, будто она боялась, что если отпустит, то Эмма просто растворится в ночи. Тёмные глаза, которые обычно скрывали всё, сейчас были открыты. Слишком открыты. В них плескалась злость — не на Эмму, на себя. На мать. На этот мир, где ничего нельзя просто взять и оставить. — Мать решила, что мы задержались достаточно, — сказала Реджина ровным голосом, но Эмма слышала трещину под ним. — У неё «дела». Всегда дела. А я… я должна быть рядом. Как хорошая дочь. Как послушная кукла. Эмма усмехнулась — коротко, без веселья. Сарказм вырвался сам, как дыхание. — Кукла, которая умеет кусаться. Я видела, как ты смотрела на Клариссу. Если бы взглядом можно было резать горло, она бы уже лежала в канаве, о которой так любила болтать. Реджина не улыбнулась. Только чуть склонила голову, и ветер тронул её тёмные волосы, выбившиеся из причёски. — Ты не боишься меня, да? Даже после всего, что тебе наговорила эта змея. — Боюсь? — Эмма покачала головой. — Я боюсь не тебя. Я боюсь остаться. Здесь. С Элли, с Теодором, с этими людьми, которые улыбаются и одновременно считают, сколько монет можно с меня получить. Вы все — чужие. Даже ты. Особенно ты. Я не знаю, кто ты на самом деле, Реджина. Дочь Коры? Или просто девушка, которая тоже хочет выжить в этом дерьме? Слова вырвались острее, чем она планировала. Но Эмма не жалела. Она всегда говорила прямо — единственное оружие. Не доверять. Не привязываться. Не ждать, что кто-то останется. Реджина молчала. Потом медленно, очень медленно подняла свободную руку и коснулась пальцами щеки Эммы. Прикосновение было холодным от ночного воздуха, но под ним — тепло. Настоящее. Не маска. — Ты думаешь, я хочу уезжать? — прошептала она. Голос стал ниже, почти хриплым. — Я думала об этом с того момента, как мы встретились. О том, как оставить тебя здесь. Но у меня есть мать... — она запнулась, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, очень тёмное. — Которая всегда находит способ сломать всё, что мне дорого. Но ты… ты не ушла с бала. Ты осталась. Стояла и смотрела. И я поняла: я тоже не хочу уходить. Не сейчас. Не так. Эмма почувствовала, как сердце стукнуло раз, другой — тяжело, будто пыталось вырваться из корсета. Она в шоке от самой себя. Три часа на этом балу. Она, которая планировала сбежать в лес ещё до полуночи, найти ту самую поляну, закрыть глаза и проснуться в серой комнате с запахом плесени. Вернуться в реальность. Хоть в ад, но в свой. А вместо этого — стояла, смотрела на Реджину и думала: «А если не вернётся? Если это уже навсегда?» — Я не собиралась задерживаться, — призналась она наконец. Голос дрогнул, но она не отвела глаз. — Думала, этот мир сам меня выплюнет. Как сон, но потребовалось больше времени. Но он не выплюнул. Я здесь. И завтра ты уедешь, а я... Реджина шагнула ближе. Воздух между ними исчез, будто кто-то невидимый выдохнул его прочь. Корсет впивался в рёбра Эммы, но она уже не чувствовала боли — только жар, поднимающийся от груди к горлу, и этот взгляд: тёмный, голодный, почти отчаянный. — Тогда не оставайся, — произнесла Реджина низко, почти рычаще. Голос был острым, как лезвие кинжала, который она прятала под юбкой. — Поедем со мной. Эмма открыла рот, чтобы возразить — «С тобой? К твоей матери? Ты серьёзно?» — но слова не успели сорваться. Реджина не дала ей шанса. Она схватила Эмму за подбородок — резко, пальцы вдавились в кожу, как будто боялась, что та сейчас растворится в ночи, как тот проклятый сон. И поцеловала. Не нежно. Не осторожно. Жёстко, требовательно. Губы врезались в губы, словно Реджина хотела оставить метку, словно завтра уже могло не быть. Зубы слегка задели нижнюю губу Эммы — не до крови, но достаточно, чтобы та вздрогнула всем телом. Вкус — вина, специй и чего-то металлического, как страх. Как ярость. Как «не смей уходить». Эмма замерла. Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело. Шок. Жар. Что-то острое, почти болезненное в груди — будто внутри разорвалась та самая невидимая нить, которая всё это время тянула её обратно, в серую комнату приюта. Мир вокруг перестал существовать: ни ветра, ни звёзд, ни далёкой музыки из зала. Только этот поцелуй — грубый, как удар, которым Реджина пыталась удержать её в этом проклятом мире. А потом… всё изменилось. Реджина не отпустила. Но хватка на подбородке ослабла. Пальцы скользнули вверх, к щеке — уже мягко, почти дрожа. Губы смягчились. Стали тёплыми. Медленными. Она поцеловала Эмму так, будто извинялась за ту первую резкость: медленно, глубоко, с тихим, почти беззвучным вздохом, который Эмма почувствовала на своих губах. Язык едва коснулся — осторожно, вопросительно, словно спрашивал разрешения остаться. Ветер трепал их волосы, холодные перила давили в спину Эммы, но она уже не замечала холода. Только тепло Реджины. Только этот поцелуй, который вдруг стал… настоящим. Эмма ответила. Не потому, что решила. Потому что тело само потянулось вперёд. Её руки поднялись, пальцы впились в ткань платья Реджины на талии, притягивая ближе. Она ответила мягко, но с той же глубиной — медленно, пробуя вкус, пробуя дыхание, которое теперь было прерывистым у обеих. Было нечто тёмное, настоящее. Страх. Надежда. Гнев на мир, который не отпускал ни одну из них. И желание — острое, почти болезненное — чтобы завтра не наступило никогда. Когда Реджина наконец отстранилась — всего на сантиметр, — их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось в холодном воздухе, горячее и неровное. Глаза Реджины были почти чёрными, зрачки расширены, губы чуть припухшие. Она не отпускала запястье Эммы — пальцы всё ещё дрожали. — Завтра, — выдохнула она хрипло. — Поедешь со мной. Или я останусь. Но одна… я не уеду. Эмма смотрела на неё, и впервые с шести лет, в этом мире — или в любом другом — не почувствовала желания проснуться. Только одно: «Останусь. С тобой. Даже если это значит войти в пасть к Коре. Даже если завтра мир снова попробует меня сломать». — Хорошо, — прошептала она, голос всё ещё дрожал от поцелуя. — Но если твоя мать… — Я разберусь с матерью, — отрезала Реджина. В голосе была та самая тёмная сталь — холодная, опасная, такая же, как у Коры. Но теперь она звучала иначе. Не угроза. Защита. — Ты только не исчезай ночью. Обещай. Эмма кивнула. Медленно. Осознанно. Ветер усилился, подхватывая подол платья, звёзды над ними казались ближе, чем когда-либо. Где-то внизу, в зале, музыка продолжала играть — чужая, далёкая, ненужная. А здесь, на этом крошечном балконе между двумя башнями, между двумя девушками, которые не должны были встретиться ни в одном мире, началось нечто настоящее. Опасное. Необратимое. И Эмма, впервые за всю свою жизнь, не хотела, чтобы это кончилось.

***

Вскоре они вернулись в банкетный зал и Эмма почувствовала разницу сразу. В зале стало тише. Не то чтобы музыка стихла или гости замолчали — нет, всё шло своим чередом: лорды в расшитых камзолах чокались бокалами, дамы щебетали о нарядах, танцующие пары кружились в вальсе. Но что-то в этой привычной картине сломалось. Смех звучал на полтона выше, движения — острее, а взгляды… взгляды были прикованы к одному месту, даже когда люди смотрели в другую сторону. Эмма почувствовала это кожей. Реджина тоже. Её пальцы на руке Эммы чуть заметно напряглись, но она не отстранилась. Наоборот — шагнула ближе. — Что происходит? — шепнула Эмма, оглядываясь. Музыка играла, но дирижёр в углу оркестра то и дело бросал взгляд на дальний конец зала, пропуская такты. Группа молодых лордов, которые ещё час назад шумно обсуждали охоту, теперь стояли, прижавшись к колоннам, и их разговор напоминал шипение змей — быстрый, нервный, почти беззвучный. Слуги скользили вдоль стен, опустив глаза, и каждый старался держаться как можно дальше от одного из гостей. Эмма проследила за взглядами. В самом дальнем углу, там, где тени от колонн сгущались в непроглядную черноту, стоял человек. Он не танцевал, не пил, не разговаривал. Просто стоял, прислонившись плечом к мрамору, и наблюдал. Тёмно-зелёный камзол с серебряным шитьём, чёрный плащ, спадающий до пола. В руке — бокал с вином, который он, кажется, даже не собирался подносить к губам. Вокруг него образовалась пустота. Никто не подходил ближе, чем на три шага. Люди обходили это место по широкой дуге, даже не глядя в его сторону — будто боялись, что одного взгляда будет достаточно, чтобы привлечь внимание. Но при этом краем глаза, уголками век, полуоборотами спины — все следили. Каждый. Король, сидящий на возвышении, замер с бокалом в руке, и королева, чуть наклонившись, шептала ему что-то на ухо. Их лица были непроницаемы, но Эмма видела, как побелели костяшки пальцев короля, сжимающих подлокотник трона. — Румпельштильцхен, — выдохнула Реджина, и это имя прозвучало как заклинание. Эмма не ответила. Она смотрела на человека в тени, и в голове снова, как в тумане, всплывали обрывки: запах старых книг, тепло камина, смех — каркающий, безумный, но такой… родной? Она зажмурилась на секунду, отгоняя видения, но когда открыла глаза, Румпель смотрел прямо на неё. Сквозь весь зал. Сквозь мельтешение танцующих пар, сквозь хрусталь и золото, сквозь десятки людей, которые пытались быть незаметными. Их взгляды встретились, и Эмма почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Не страх. Что-то другое. Узнавание. — Он смотрит на тебя, — прошептала Реджина, и её пальцы сжались сильнее. — Знаю. — Ты его знаешь? — В голосе Реджины прозвучало что-то, чего Эмма раньше не слышала. — Я думала, он мне приснился, — тихо ответила Эмма. — Когда мне было шесть. Я попала в его замок. Он был… добр ко мне. Реджина повернулась к ней, и в её глазах плескалось столько вопросов, что они, казалось, могли заполнить весь этот зал. Но она не успела спросить. — Леди Реджина, леди Эмма. Голос раздался откуда-то сбоку, и Эмма увидела, как к ним направляется старый лорд с орденом на шее — тот самый, что весь вечер пытался переговорить с королём о торговых путях. Сейчас его лицо было серым, а глаза бегали по сторонам, как у загнанного зверька. — Лорд Эдмунд, — Реджина кивнула, и её голос снова стал ровным, придворным. — Вы что-то хотели? — Я… — лорд запнулся, бросил взгляд на угол зала и сглотнул. — Я хотел спросить, не будет ли ваша матушка… то есть, не сочтет ли леди Кора и вы… возможно, нам стоит… — Он замолчал, не в силах закончить фразу. Реджина смотрела на него с холодным спокойствием, но Эмма чувствовала, как её рука дрожит. — Если вы боитесь, лорд Эдмунд, — сказала Реджина, — то боитесь не вы один. Но Тёмный приглашён на бал, как и все. И пока он не нарушил законов гостеприимства, у нас нет причин для беспокойства. Лорд открыл рот, закрыл, поклонился и быстро зашагал прочь, чуть ли не бегом. Эмма проводила его взглядом, а потом снова посмотрела на Румпеля. Он не двигался. Но его губы изогнулись в лёгкой, едва заметной улыбке — той самой, которую она помнила. — Мне нужно подойти к нему, — сказала Эмма, и сама удивилась своим словам. Реджина резко повернулась. — Нет. — Он меня знает. Я должна понять… — Нет, Эмма. — Голос Реджины стал жёстче, и в нём зазвенел металл. — Это не та игра, в которую можно войти, не зная правил. Румпельштильцхен — самый опасный человек в этих королевствах. Он заключает сделки, которые ломают жизни. И если он решил, что ты ему нужна… — Я ему уже нужна. — Эмма посмотрела Реджине прямо в глаза. — Он взял меня к себе. Он мог меня уничтожить, использовать, продать. Вместо этого он дал мне одежду, еду, кров. — Она помолчала. — Если он хотел мне зла, он мог сделать это тогда. Реджина молчала. Её лицо было бледным, пальцы сжимали руку Эммы так сильно, что, казалось, вот-вот оставят синяки. А потом она выдохнула, медленно, как будто выпускала из себя что-то очень тяжёлое. — Я пойду с тобой, — сказала она. — Нет. — Теперь пришёл черёд Эммы возражать. — Если твоя мать увидит тебя рядом с ним, это будет поводом. Для чего-то. Я не знаю для чего, но она найдёт. Реджина сжала губы. Эмма видела, как она борется с собой — желание защитить против холодного расчёта. Наконец, расчёт победил. Реджина разжала пальцы. — Хорошо, — сказала она. — Но если он сделает хоть что-то, я… — Ты ничего не сможешь сделать, — мягко перебила Эмма. — И ты это знаешь. Поэтому я иду одна. Она сделала шаг вперёд, но Реджина вдруг схватила её за запястье, притянула к себе и прошептала в самое ухо, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу: — Только что ты обещала не исчезать. Это обещание всё ещё в силе? — В силе, — ответила Эмма, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Тогда возвращайся. — Реджина отпустила её.