Поцелуй до проклятия

Эмма пошла через зал. Она чувствовала, как взгляды провожают её — любопытные, испуганные, предвкушающие. Толпа расступалась перед ней, как вода перед кораблём, и в этой пустоте, которая образовывалась вокруг, было что-то жуткое и одновременно освобождающее. Она шла прямо к человеку в тени, и каждый шаг отзывался эхом в мраморном полу. Румпель не двигался. Он ждал. Смотрел, как она идёт, и на его лице не было ни насмешки, ни торжества. Только странная, почти печальная внимательность. Эмма остановилась в двух шагах. Запах — она вдруг почувствовала его, тот самый, из детства. Кожа, бумага, дым. И что-то ещё, неуловимое, что она не могла назвать, но помнила каждой клеткой. — Здравствуй, маленькая мышка, — сказал он. Голос был тихим, почти ласковым, и от этой ласки у Эммы перехватило дыхание. — Это был не сон, — выдохнула она. Румпель усмехнулся, и в его глазах вспыхнули золотые искры. — Дорогая, если бы всё, что тебе снилось, было сном, ты бы не стояла сейчас передо мной в этом прекрасном платье, сбивая с ног местных аристократов. — Он склонил голову к плечу, и тени за его спиной зашевелились. — Двести лет, Эмма. Двести лет я ждал, когда ты вернёшься. А ты… — он сделал паузу, и его голос стал глуше, — ты даже не вспомнила меня, пока не увидела. Обидно, знаешь ли. — Я думала, ты мне приснился, — повторила она то, что уже говорила когда-то. Или только что? Время спуталось, когда он смотрел на неё так. — Приснился, — он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти человеческое. — Двести лет. Бэй пропал. Замок опустел. А для тебя сколько прошло, меньше десяти лет? – Он замолчал, и на его лице мелькнуло что-то, что он тут же спрятал. Эмма стояла неподвижно, будто пол под ногами вдруг превратился в лёд. Двести лет. Двести. Слово ударило в грудь тяжелее любого корсета. Она помнила его руки — тёплые, несмотря на золотистую кожу, — помнила, как он щёлкнул пальцами и её одежда села идеально. Помнила Бэя, его смех и то, как он учил её держать нож правильно, «чтобы не порезаться о собственную глупость». А для него это было… целой жизнью? Двумя? — Двести лет? — выдохнула она наконец, и голос вышел хриплым, как после долгого крика. — Ты… ты серьёзно? Для меня прошло… девять. Может, десять. Я только-только перестала ждать. Румпель не ответил сразу. Он просто смотрел — не с насмешкой, которую она помнила, а с чем-то тяжёлым, почти человеческим. Золотые искры в разноцветных глазах потухли, словно кто-то задул свечу внутри. — Время, дорогуша, — сказал он тихо, и в голосе не было привычного театрального звона. — Оно любит шутить с теми, кто проходит сквозь трещины. Ты упала в одну. Я остался ждать по эту сторону. Замок… — он сделал паузу, пальцы слегка сжались вокруг бокала, — опустел. Эмма смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Двести лет. Для неё это было просто число, которое ничего не значило, пока она не увидела его лицо. Не услышала, как он говорит. Глаза — те же, только тени под ними стали глубже. Кожа — золотистая, как тогда, но какая-то… изношенная. Как старая книга, которую переплетали слишком много раз. — Бэй, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Бэй пропал. Ты сказал — пропал. Что значит — пропал? Румпель вздрогнул. Это было едва заметно — дёрнулся уголок рта, на миг замерли пальцы на бокале. Но Эмма заметила. Она всегда умела замечать такие вещи. В приюте это был единственный способ предугадать, когда ударят. — Бэй, — повторил он, и в голосе его скрежетнул металл. — Он исчез. Через пару недель после того, как ты… ушла. — Он сделал паузу, и в тишине, повисшей между ними, Эмма услышала, как где-то в зале кто-то рассмеялся — далёкий, чужой, неправильный звук. — Шагнул в портал. В мир без магии. В твой мир. — Он посмотрел на неё, и в его разномастных глазах Эмма увидела то, чего никогда не видела в глазах взрослых. Не злость. Не равнодушие. Боль. — И не вернулся. Эмма открыла рот, чтобы спросить — как? почему? — но слова застряли в горле. Она вдруг поняла, что не хочет знать. Потому что если она спросит, если узнает правду, то это станет реальным. Бэй, который учил её находить сладкие яблоки в саду. Бэй, который смеялся, когда она оторвала клок волос Лизке. Бэй, который был первым человеком, обнявшим её без причины. Он исчез. А она… — Это я виновата? — спросила она, и голос дрогнул, как струна, которую перетянули. — Если бы я не исчезла тогда, в библиотеке… если бы не… — Нет. — Румпель перебил её резко, и в голосе его снова зазвенела сталь. — Не смей брать на себя чужую вину. Бэй ушёл, потому что я был слаб. Потому что испугался. Потому что выбрал тьму вместо него. — Он замолчал, и на его лице мелькнуло что-то, что он тут же спрятал. — Это был мой выбор. И моя цена. — Но ты найдёшь его? — Эмма смотрела на него в упор. — Ты ведь… ты же можешь всё. Ты Тёмный. Самый сильный маг, так говорят. Ты… — Я ищу, — перебил он, и в его голосе вдруг не осталось ни театральности, ни яда. Только тихая, холодная усталость. — Двести лет ищу. Каждую сделку, каждую магию, каждую нить судьбы, которую можно потянуть. Но мир, куда он ушёл, — без магии. А я… — он посмотрел на свои руки, на бледную кожу, на острые позолоченные ногти, — я сам теперь часть того, чего там нет. Эмма не знала, что сказать. Слова кончились. Осталась только тяжесть в груди — за тех, кого она потеряла, и за того, кого не смогла удержать. Она смотрела на Румпеля и видела не Тёмного мага, которого все боялись, а отца, который двести лет ждал возвращения сына. Так же, как она ждала возвращения в этот лес, сама не зная, чего ждёт. — Я найду его, — сказал Румпель, и в голосе его снова появилась привычная насмешка, но Эмма слышала под ней железо. — Я обещал ему. А я, знаешь ли, всегда выполняю обещания. Даже те, которые сам себе даю. — Но ты же не знаешь, где он, — возразила Эмма. — Мир без магии — он огромный. И там… там люди не ждут сотни лет. Они стареют. Они умирают. Если он ушёл туда двести лет назад… — Он жив, — оборвал Румпель, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Эмме стало не по себе. Не угроза. Убеждённость. — Я знаю. Чувствую. Он где-то там. Живёт. Ждёт. — Он помолчал, и его лицо вдруг стало совсем человеческим — уставшим, старым, почти сломленным. — А может, и не ждёт. Может, забыл. Может, проклинает. Но это не важно. Я найду его. Даже если придётся разрушить всё, что нас разделяет. Эмма смотрела на него, и в голове вдруг сложилось что-то, что она не решалась произнести вслух. Проклятие. Мир без магии. И она — которая может проходить сквозь трещины между мирами. Она — которая уже дважды падала из этого леса в серый мир Бостона. Она — которая могла бы стать мостом. — Ты поэтому меня искал? — спросила она тихо. — Я нужна тебе, чтобы найти Бэя. Румпель замер. Его лицо стало непроницаемым, как каменная маска. — Ты нужна мне, чтобы найти Бэя, — повторил он, и в его голосе не было привычной игры. — Ты нужна мне, чтобы держать себя в руках. Чтобы не сжечь этот мир дотла, потому что он отнял у меня сына. Ты нужна мне, чтобы помнить, что есть что-то, кроме сделок, проклятий и поиска. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Достаточно причин, маленькая мышка? И у меня уже есть план на будущее, который не затрагивал бы тебя. Уже и не надеялся встретиться. Эмма не знала, что ответить. Внутри всё дрожало — от слов, от взгляда, от того, что она вдруг поняла: она не одна. Кто-то ждал её двести лет. Не как приютские воспитатели ждут денег от государства. Не как приёмные семьи ждут, когда можно будет избавиться. А просто — ждал. — А если я смогу найти его? — спросила она. — Если я смогу попасть в свой мир… в мой мир… и найти его там? Румпель посмотрел на неё долгим взглядом. — Если ты сможешь, Эмма, — сказал он тихо, — я буду первым, кто тебе поможет. Но не сейчас. Не сегодня. — Он кивнул в сторону зала, где танцующие пары кружились в вальсе, не замечая ничего вокруг. — Сегодня ты должна танцевать. Должна быть здесь. Потому что здесь, — он обвёл рукой зал, полный смеющихся, интригующих, живущих людей, — твоё место. Пока. — Моё место? — переспросила Эмма. — Я здесь чужая. У меня даже имени нет. — Имя есть, — возразил Румпель. — Ты сама мне его сказала. Помнишь? «Меня зовут Эмма». — Он склонил голову к плечу, и тени за его спиной заколыхались. — А чужая ты или своя — это ты решишь. Не они. — Он посмотрел в сторону, где у колонны, прислонившись к мрамору, стояла Реджина и смотрела на них, не отрывая глаз. — Кажется, тебя уже ждут. Эмма обернулась. Реджина не двигалась, но её взгляд прожигал спину. В нём было всё — и страх, и надежда, и что-то ещё, чему Эмма не знала названия. — Иди, — сказал Румпель. — А мне пора. Развлекать местную знать, пугать слуг, интриговать королев. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Такие уж у меня развлечения на балах. Он уже отвернулся, когда Эмма вдруг шагнула вперёд и коснулась его руки. Пальцы дрожали, но она не убрала их. — Румпель, — сказала она тихо. — Я найду его. Обещаю. Он посмотрел на её руку, потом на неё. В глазах его что-то дрогнуло — и он вдруг улыбнулся. Не криво, не безумно, а как-то… по-человечески. — Ступай, — сказал он, и голос его снова стал тягучим, как расплавленный мёд. — А мне пора нанести визит вежливости. Я потом тебя найду. Он посмотрел мимо Эммы, на возвышение, где застыли король и королева. Их лица были непроницаемы, но Эмма видела, как король чуть заметно подался вперёд, а королева положила ладонь на подлокотник трона — не жест, мольбу о спокойствии. Они ждали. Боялись. Но не смели не принять. Румпельштильцхен двинулся к ним — медленно, плавно. Тени за его спиной колыхнулись, и на миг Эмме показалось, что они тянутся за ним, как шлейф. Король поднялся. Королева — следом. Вокруг воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи в люстрах. Эмма не стала смотреть, что будет дальше. Она развернулась и пошла к Реджине.

***

Пока Эмма стояла перед Тёмным, Реджина не могла отвести от неё глаз. Каждое нервное движение, каждый вздох — всё было как на ладони. Когда Эмма коснулась руки Румпеля, у Реджины внутри всё оборвалось. Она сделала шаг вперёд, готовая броситься туда, но чья-то рука легла на её плечо, останавливая. — Не смей, — голос Коры прозвучал тихо, но в нём была такая сила, что Реджина замерла. — Матушка… — Ты не сделаешь глупость на глазах у всего двора. — Кора встала рядом, и её пальцы, унизанные кольцами, сжались на плече дочери почти до боли. — Посмотри на неё. Она сама выбрала подойти к Тёмному. Сама. Без твоей защиты. — Она не знала, кто он… — Теперь знает. — Кора не повышала голоса, но каждое слово падало тяжестью свинца. — И всё равно стоит там, трогает его. Ты видишь это, Реджина? Видишь, как она смотрит на него? Как будто он не чудовище, а старый друг. Реджина сжала зубы. Она видела. И не могла объяснить даже себе, почему это злило её сильнее, чем страшило. — Ты не понимаешь, — процедила она сквозь зубы. — Они знакомы. Когда-то… — Когда-то? — Кора усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Дорогая, я знакома с Румпельштильцхеном куда дольше, чем эта девчонка живёт на свете. И я знаю, что он не заводит знакомств без выгоды. Он что-то от неё хочет. Или уже получил. Реджина резко повернулась к матери, забыв о придворных манерах. — Она не заключала с ним никакой сделки. Она просто… — Просто? — Кора наклонила голову, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты готова рискнуть всем ради «просто»? Из-за девицы, которая появилась из ниоткуда, без рода, без имени, и уже успела заинтересовать самого опасного мага в королевствах? — Она не опасна, — Реджина с трудом сдерживала голос. — Ты сама видела — у неё даже магии нет. Она просто… обычная. — Обычные девушки не привлекают внимание Тёмного, — отрезала Кора. — Обычные девушки не заставляют мою дочь смотреть на них так, будто от них зависит её жизнь. Реджина открыла рот, чтобы возразить, но Кора шагнула ближе, и воздух между ними стал густым, тяжёлым — как всегда, когда мать показывала свою силу, не произнося ни единого заклинания. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала Кора, и голос её стал вдруг почти ласковым, отчего Реджине стало ещё страшнее. — Это пройдёт. Всё проходит. И ты будешь благодарна, что я уберегла тебя от ошибки, которую сама едва не совершила. Реджина замерла. В словах матери было что-то, что она не могла понять, но что било прямо в сердце. — Ошибки? — переспросила она. Кора посмотрела на Румпельштильцхена. На миг её лицо потеряло привычную непроницаемость, и Реджина увидела там то, чего никогда не видела раньше: не страх, не злость. Что-то старое, глубокое, почти похожее на боль. Но маска вернулась так быстро, что Реджина не была уверена, не привиделось ли ей. — Я когда-то тоже думала, что могу иметь и любовь, и власть, — сказала Кора ровно. — Что могу доверять тем, кто обещает сделать меня сильной. Румпельштильцхен был рядом. Он учил меня магии. Предлагал уйти с ним. — Она усмехнулась. — А потом я поняла: любовь — это слабость, которую он использует, чтобы получить то, что хочет. И я выбрала силу. Выбрала твой трон, Реджина. Выбрала тебя. Реджина смотрела на мать и чувствовала, как холод ползёт по спине. Она никогда не слышала этого. Никто никогда не рассказывал ей, что Тёмный и Кора… — Так что, — Кора наклонилась к самому уху дочери, и её дыхание было ледяным, — если эта девчонка уже успела привлечь внимание Румпельштильцхена, то она либо дура, которая не знает, во что ввязывается, либо уже часть его игры. В обоих случаях ты держишься от неё подальше. Поняла? Реджина молчала. Она смотрела, как Эмма отпускает руку Румпеля, как тот улыбается ей — странной, почти человеческой улыбкой — и направляется к королю с королевой. Смотрела, как Эмма оборачивается, ищет её взглядом через весь зал, и на её лице — растерянность, надежда и что-то такое, от чего у Реджины сжимается сердце. — Поняла, — ответила она, не отводя глаз от Эммы. Кора выпрямилась, и её рука наконец соскользнула с плеча дочери. — Хорошо. А теперь улыбнись, — велела она, и её лицо снова стало идеальной маской. — Ты на балу, и все смотрят. Реджина улыбнулась. Эмма шла к ней через толпу, и каждый её шаг отдавался в груди глухим стуком. Кора отошла в сторону, но Реджина чувствовала её взгляд — тяжёлый, предупреждающий. — Эмма, — выдохнула она, когда та оказалась рядом. Эмма хотела что-то сказать, но из-за плеча Реджины возникла Элли. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а улыбка — слишком быстрой, слишком яркой. Она схватила Эмму за руку и оттеснила на шаг от Реджины. — Ты говорила с ним, — выдохнула она, и в голосе её не было прежней лёгкости. — Ты стояла и говорила с Румпельштильцхеном. О чём? Что он хотел? Эмма почувствовала, как пальцы Элли впиваются в её запястье. — Он… знает меня. Когда-то, давно. Мы просто говорили. — Просто говорили, — Элли облизала губы, и взгляд её метнулся к окнам, за которыми темнело небо. — С ним не «просто говорят». Он заключает сделки. Он забирает то, что дорого. Он… — она запнулась, и на её лице мелькнуло что-то, от чего у Эммы похолодело внутри. Не страх. Предчувствие. — Что он обещал тебе? Или что ты обещала ему? — Ничего, — твёрдо ответила Эмма. — Мы просто говорили. Элли посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела глаза на Реджину. Та стояла, скрестив руки, и смотрела на них с выражением, которое Эмма не могла прочитать. — Берегись его, — сказала Элли, и голос её вдруг стал тихим, почти детским. — Мне пора. Матушка ждёт. Она уже развернулась, но на полпути обернулась. В её глазах мелькнуло что-то, чего Эмма не видела раньше: страх. И какая-то странная, отчаянная надежда. — Я рада, что ты здесь, — сказала она, и улыбка её была такой же натянутой, как весь этот вечер. Она скользнула в толпу, и через секунду её рыжая голова затерялась среди танцующих пар. Реджина шагнула ближе, и её пальцы снова сжались на руке Эммы. — Она тоже его боится, — сказала Реджина, глядя вслед Элли. — Все боятся. Кроме тебя.