Поцелуй до проклятия

Реджина смотрела, как гаснут свечи. Их гасили не все сразу — слуги двигались от люстры к люстре, и золотистый свет умирал пятнами, оставляя за собой длинные тени, которые ползли по стенам, по гобеленам, по мраморному полу, ещё хранящему тепло сотен ног. В воздухе всё ещё висели запахи: духов, вина, усталой музыки. Бал умирал медленно, как закат за окнами, где небо уже наливалось багрянцем, густым и тяжёлым, как кровь. Реджина стояла у окна своей комнаты и смотрела на этот закат, но не видела его. Она смотрела сквозь — туда, где в другом крыле замка, в маленькой, но уютной комнате, которую ей выделили, сейчас лежала Эмма. Или не лежала. Может, тоже стояла у окна. Может, смотрела на эти же облака, на это же небо. Может, думала о том же. Они не успели поговорить. После того, как Элли, бледная и странно тихая, ушла в свои покои, сославшись на усталость, гости начали разъезжаться. Кто-то задерживался у выхода, обмениваясь последними сплетнями, кто-то спешил к каретам, кто-то искал забытые веера и платки. В этой суете Реджина потеряла Эмму из виду, а когда нашла — та уже стояла на лестнице, рядом с Теодором, и они о чём-то говорили. Теодор кивнул, хлопнул Эмму по плечу и ушёл, а Эмма подняла голову и встретила её взгляд. На миг. Всего на миг. Потом внизу кто-то окликнул её, и она улыбнулась — чуть виновато, чуть рассеянно — и исчезла в потоке гостей. Реджина тогда осталась у колонны, сжимая в руке край платья, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она хотела пойти за ней. Хотела догнать, схватить за руку, увести куда-нибудь, где нет этих людей, этого шума, этой фальшивой улыбки, которую приходится надевать, когда на тебя смотрят. Но Кора стояла рядом, и её взгляд был тяжелее камня. — Идём, — сказала мать. — Ты устала. Это не было вопросом. И Реджина пошла. Потому что всегда так — идти, когда Кора говорит «идём». Молчать, когда Кора говорит «молчи». Улыбаться, когда Кора говорит «улыбнись». Но сейчас, в своей комнате, где никто не видел, она позволила себе сбросить эту маску. Позволила себе стоять у окна и думать. Она думала о том, что Эмма сегодня сказала, когда они стояли на балконе, и ветер путал её волосы, а в глазах плескалось что-то, чего Реджина не могла назвать. — Я думала, балы устраивают вечером. Реджина тогда усмехнулась — коротко, почти невесело. — Обычно — да. Но у семьи Элли… свои правила. — Она помолчала, подбирая слова, которые нельзя было сказать вслух, которые жгли язык, но не должны были сорваться.— Она рано устаёт. Всегда. С детства. Говорят, слабое здоровье. Я никогда не видела её на вечерних приёмах. Только днём. Эмма кивнула, и Реджина не была уверена, поверила ли она. Но что-то в её взгляде — в том, как он задержался на окнах замка, на багровом небе — говорило, что она поняла больше, чем сказано. — Значит, она пропускает самое интересное, — сказала Эмма, и в голосе её не было насмешки. Реджина тогда подумала: «А что, если самое интересное — это не балы? Что, если самое интересное — это стоять здесь, на этом балконе, с тобой?» Но она ничего не сказала. Только посмотрела на закат и почувствовала, как пальцы Эммы сжались на её руке крепче. Сейчас, глядя на багровое небо, Реджина думала о том, что Элли уже, наверное, легла. Или — что с ней происходит? Но эти мысли тут же отступили, когда дверь открылась. Без стука. Единственный человек, который мог врываться к ней подобным образом, не спрашивая разрешения, не ожидая приглашения. Шаги были мягкими, уверенными — она узнала бы их из тысячи, даже если бы шла с завязанными глазами. — Ты ещё не спишь, — сказала Кора, и в голосе её не было вопроса. Она уже знала ответ. Она всегда знала. Реджина повернулась. Мать стояла на пороге в легком платье, лицо — без обычной придворной маски, но от этого не менее непроницаемое. В руке она держала свечу, и её свет метался по стенам, выхватывая из темноты то угол кровати, то край зеркала, то бледные пальцы Коры, сжимающие подсвечник. — Жду, когда все успокоятся, — ответила Реджина. Голос был ровным, спокойным, но под рёбрами что-то сжалось в тугой узел. Кора вошла, закрыла за собой дверь и поставила свечу на туалетный столик. Её движения были неторопливыми, почти ленивыми, но Реджина знала — это не расслабленность. Мать никогда не расслаблялась. Она просто выбирала, когда нанести удар. — Бал удался, — сказала Кора, поправляя складку на рукаве. — Король и королева довольны. Элинора, как всегда, очаровала всех. Даже Тёмный почтил нас своим присутствием, хотя, скорее всего, его интересовали дела с королевской четой. — Она помолчала, и её губы изогнулись в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Ты была великолепна. Я горжусь тобой. Реджина молчала. Она знала этот приём — сначала похвала, потом удар. Кора всегда так делала: подходила с одной стороны, а била с другой, когда ты уже расслабился, когда уже поверил, что сегодня обойдётся. — Завтра мы уезжаем, — продолжила Кора, прохаживаясь по комнате. Её пальцы скользили по спинке стула, по краю кровати, по шкатулке с украшениями. — Я распорядилась, чтобы кареты подали к полудню. Дорога предстоит долгая, нужно выспаться. — Я не устала, — сказала Реджина. Кора остановилась. Повернулась. В её глазах мелькнуло что-то — не то чтобы удивление, скорее холодное любопытство. — Я говорю не о дороге, — сказала Кора. — Я говорю о том, что мы уезжаем, а она остаётся... А ты хочешь взять её с собой. — сказала мать, и это было даже не вопросом, а констатацией факта. — Да. Слово упало в тишину, как камень в воду. Кора смотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулась — коротко, беззвучно, так, что от этой усмешки стало холоднее, чем от сквозняка в коридорах. — Ты серьёзно. — Я никогда не была серьёзнее. Кора прошлась по комнате, заложив руки за спину. Её шаги были медленными, размеренными, но в каждом движении чувствовалась скрытая сила — та, которая всегда ждала своего часа. — И что ты ей предложишь? — спросила она, не оборачиваясь. — Место в нашей карете? Крышу над головой? Еду за одним столом с нами? — Да, — повторила Реджина, и её голос не дрогнул. Кора обернулась. В её глазах загорелся холодный огонь — тот самый, который Реджина знала с детства. Огонь, который сжигал всё на своём пути. — И что скажут люди, когда увидят, что дочь леди Коры привезла в свой дом безродную девчонку, которую нашли в лесу? — Голос матери стал жёстче, в нём зазвенел металл. — Ты думала об этом, Реджина? Или ты думала только о том, как она смотрит на тебя? Как ты смотришь на неё? Ты вообще думаешь хоть о чём-то, кроме собственных чувств? Реджина сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла, помогала не отступить. — Я думала о том, что её здесь никто не держит. — Она сделала шаг вперёд, и голос её дрогнул, но не сломался. — Ты всегда говорила, что я должна быть сильной. Что я должна уметь выбирать. Я выбираю её. Кора смотрела на неё долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно покачала головой. В этом движении было столько разочарования, столько ледяного презрения, что Реджина почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Ты ничего не выбираешь, — сказала она, и голос её был тихим, почти ласковым, отчего Реджине стало страшно. — Ты просто хочешь то, чего не можешь иметь. Это не выбор. Это слабость. Истерика. Каприз избалованной девочки, которая не привыкла слышать «нет». — Это не слабость! — выкрикнула Реджина, и слова сорвались с губ раньше, чем она успела их остановить. Они рвались наружу, обжигая горло. — Ты просто не хочешь видеть. Ты боишься, что если у меня будет кто-то, кроме тебя, я перестану быть твоей куклой! Твоей марионеткой! Твоей собственностью! Тишина. Густая, давящая, как перед грозой. Казалось, даже свеча на столике перестала потрескивать, даже тени замерли в ожидании. Кора не двигалась. Она стояла, и её лицо было непроницаемым, только желваки на скулах заходили ходуном. А потом она шагнула вперёд — один шаг, и воздух между ними стал тяжёлым, будто сама комната сжалась, будто стены двинулись навстречу друг другу, чтобы раздавить ту, кто посмела поднять голос. — Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? — спросила Кора, и её голос был всё так же тих, но в нём появилось что-то, от чего у Реджины перехватило дыхание. Что-то древнее, опасное, почти живое. — Я была такой же. Я тоже думала, что любовь — это всё. Что она может сделать меня сильной. А потом я узнала, что любовь — это клетка, из которой нет выхода. Это капкан, который захлопывается, когда ты меньше всего этого ждёшь. И ты либо выбираешься из него, либо остаёшься там навсегда. — Это не клетка, — Реджина с трудом сдерживала голос, чувствуя, как дрожат колени, как предательски влажнеют ладони. — Это... — Это капкан, — перебила Кора, и её голос вдруг стал громче, жёстче, он заполнил собой всю комнату, не оставляя места для других звуков. — Ты думаешь, эта девчонка останется с тобой? Ты думаешь, она выберет тебя, когда узнает, кто ты на самом деле? Когда поймёт, что ты — дочь женщины, которая вырывает сердца, и сама готова вырвать чужое, чтобы получить то, что хочет? — Я не ты! — закричала Реджина. Голос сорвался, но она не могла остановиться. Не могла замолчать. Не могла отступить. — Я не ты! Я не вырываю сердца. Я не заключаю сделок. Я не убиваю любовь, потому что она мешает твоим планам! Я просто хочу... — Голос оборвался, превратился в хрип. — Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто смотрит на меня не как на инвестицию. Не как на проект. Не как на вещь, которую можно обменять на власть! — Инвестицию? — Кора усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти судорожной. — Ты думаешь, я растила тебя ради денег? Ради власти? Я растила тебя, чтобы ты стала сильной. Чтобы никто не мог тебя сломать. А ты готова разбиться о первую девчонку, которая посмотрела на тебя жалостливым взглядом! — Это не жалость! — закричала Реджина, и слёзы, которые она сдерживала столько лет, наконец хлынули, но она даже не заметила их. — Она меня не жалеет! Она меня понимает! Она такая же, как я! Она тоже хочет, чтобы её не бросали! Чтобы её не предавали! Чтобы кто-то просто был рядом! — Она ничего не понимает! — Кора повысила голос, и воздух в комнате задрожал, заколебался, будто стены не выдерживали этого крика. — Она — никто! У неё нет имени, нет рода, нет магии! Она исчезнет так же внезапно, как появилась, и ты останешься одна, с разбитым сердцем и пустыми руками! И я не смогу тебе помочь! Никто не сможет! — Тогда пусть! — Реджина шагнула ещё ближе, и её глаза горели, горели так, что, казалось, могут осветить эту тёмную комнату ярче любой свечи. — Пусть я останусь одна! Но это будет мой выбор. Не твой. Никогда больше — не твой! Тишина. А потом — удар. Реджина не успела увернуться. Не успела даже зажмуриться. Ладонь Коры врезалась в её щеку с такой силой, что голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело. Она почувствовала, как на языке появился металлический привкус, как жар разливается по лицу, как под глазом начинает пульсировать боль. Но боли не было. Только звон. Только пустота. Только холодное, ледяное осознание: она сделала это. Она ударила. Не первый раз, но впервые — так. Впервые — потому что Реджина посмела быть собой. Кора стояла перед ней, тяжело дыша, и её рука всё ещё была поднята. В её глазах не было эмоций. Только холодное спокойствие и раздражение от идиотизма дочери, которая не понимает, что ей пытаются вложить в голову уже столько лет. — Ты забываешься, — сказала она, и голос её был ровным, только чуть охрипшим от крика. — Завтра мы уезжаем. Одни. Без неё. Ты поняла? Реджина медленно подняла голову. Щека горела, но она не прикоснулась к ней. Она смотрела на мать, и в её глазах не было слёз. Только сталь. Только та самая сталь, которую Кора так долго пыталась в неё вковать. И она молчала. Кора смотрела на неё долгим взглядом. Потом развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что свеча на столике покачнулась. Реджина осталась одна. Она стояла, не двигаясь, и чувствовала, как стучит кровь в висках, как горит щека, как дрожат руки. Каждая клетка тела кричала, требовала движения, действия, чего-то. Но она стояла. И смотрела на дверь, за которой только что исчезла мать. А потом она подошла к окну. За окном уже почти стемнело. Небо над замком было тёмно-синим, почти чёрным, и только на западе ещё догорала багровая полоса заката — тонкая, как лезвие ножа. Где-то внизу хлопнула дверь — наверное, Кора вернулась в свои покои. Где-то затихли голоса слуг. Замок засыпал. Замок прятал свои тайны за тяжёлыми стенами, за высокими башнями, за тёмными окнами, в которых уже не горел свет. Реджина смотрела в темноту и думала о том, что пообещала. «Я не дам». Эти слова, сказанные на балконе, под звёздами, когда ветер путал волосы, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. «Я не дам». Она не знала, как выполнит это обещание. Не знала, как будет противостоять матери. Но выбора не было. Реджина коснулась горящей щеки. Пальцы были холодными, а кожа — обжигающе горячей. Она провела по скуле, по красноте, которая, наверное, уже проступала. Потом опустила руку и посмотрела на свои пальцы — там, где несколько часов назад держала ладонь Эммы. Тепло ушло, но память осталась. Ощущение её кожи. Её дыхания. — Я не дам, — прошептала она в темноту. И в этот раз её голос не дрогнул. За окном догорал последний луч заката. Тонкая багровая нить оборвалась, и небо стало чёрным.

***

Кора вошла в свои покои и с силой захлопнула дверь. Грохот прокатился по комнате, заставив зеркала на стенах мелко задрожать. Она прислонилась спиной к тяжёлому дереву, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Гнев пульсировал в висках, растекался по телу горячей, тягучей волной. Она не привыкла к таким проявлениям — не привыкла терять контроль. Не привыкла, чтобы ей перечили. Не привыкла, чтобы её дочь смотрела на неё с вызовом, с ненавистью, с той самой сталью, которую она сама в неё вковала. — Глупая девчонка, — прошептала Кора, и в голосе её не было слышно ни гнева, ни разочарования. Только холодная, ледяная констатация факта. Она оттолкнулась от двери и прошла к окну. За ним была чернота. Ни звёзд, ни луны — небо затянуло плотными тучами, и только где-то на западе ещё тлела едва заметная багровая полоса, последний отблеск уходящего дня. Кора смотрела в эту темноту, и её пальцы, лежащие на подоконнике, медленно сжимались, впиваясь в камень. Реджина. Её дочь. Её наследница. Её надежда. Та, которую она растила, лелеяла, защищала от всего мира. И ради кого она готова всё разрушить? Ради какой-то безродной девчонки, появившейся из ниоткуда, без имени, без прошлого, без будущего. Они знакомы пару дней, а у её дочери уже вылетели все мозги. Девчонка, которая одним своим существованием уже успела перевернуть всё, что Кора так долго выстраивала. Она не могла этого допустить. Не имела права. Кора открыла глаза. В её взгляде не было сомнений. Только холодная, безжалостная решимость. — Румпельштильцхен, — произнесла она одними губами. Имя вышло тихим. Ничего не произошло. Тени в комнате замерли, свеча на столике догорала, отбрасывая неровный свет на стены. Кора не обернулась. Она смотрела в чёрное небо, и её голос стал громче, твёрже, когда она повторила: — Румпельштильцхен. Тени сгустились. Воздух в комнате стал холодным, тяжёлым, будто кто-то невидимый выдохнул зиму. Свеча дрогнула, пламя прижалось к фитилю, и по стенам заметались огромные, неестественные тени. Кора почувствовала его раньше, чем увидела. Холод, идущий от спины. Давление, которое всегда сопровождало его появление. Она не обернулась. Только губы изогнулись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Ты звала, дорогая? — Голос раздался прямо за её спиной, и в нём не было привычной театральности. Только любопытство. Опасное, голодное любопытство. Кора медленно повернулась. Румпель стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к косяку, и его разномастные глаза блестели в полумраке, как угли. На губах играла улыбка — та самая, кривая, безумная, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но Кора была не из нормальных. — Ты пришёл, — сказала она, и это было не вопросом. — А ты не ждала, что я приду, — парировал он, и его пальцы, унизанные кольцами, лениво перебирали край рукава. — Чувствую, у тебя ко мне дело. Иначе бы не звала. Иначе бы стояла и смотрела в окно, делая вид, что меня не существует. Как последние десятилетие. Кора усмехнулась. В её усмешке не было тепла. — Как всегда, прямолинеен. — Как всегда, не терплю пустых разговоров. — Румпель выпрямился и сделал шаг вперёд, и тени за его спиной колыхнулись, как живые. — Говори, зачем звала. У меня, знаешь ли, дела. Люди, которых нужно пугать. Сделки, которые нужно заключать. И одна маленькая мышка, которая сбежала от меня двести лет назад и наконец вернулась. Кора смотрела на него, и её лицо оставалось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул, когда он упомянул Эмму. Но внутри что-то шевельнулось — холодное, цепкое, хищное. Она знала, что он заинтересован в этой девчонке. Видела, как он смотрел на неё сегодня на балу. Как она смотрела на него. Как они разговаривали, как касались друг друга. Это была не просто встреча старого знакомого. Это была сделка, которая ещё не состоялась. Или уже состоялась? Кора не знала. Но она собиралась это выяснить. — Ты прав, — сказала она, отходя от окна и направляясь к столику, где стояла свеча. Её движения были плавными, неторопливыми. — У меня есть к тебе дело. Румпель наблюдал за ней, и его глаза следили за каждым её движением. — Дела нынче дороги, — протянул он. — Особенно для тех, кто однажды уже пытался меня обмануть. Кора не обернулась. Она взяла со столика гребень, провела пальцами по зубьям, и в этом жесте было столько спокойствия, столько уверенности, что Румпель чуть прищурился. — Я не обманывала тебя, — сказала она ровно. — Я выбрала свою судьбу. Как и ты когда-то выбрал свою. — О, это был выбор, — усмехнулся Румпель. — Я помню. Ты выбрала не быть слабой. И чем это кончилось? Ты стала королевой. Получила власть, о которой мечтала. А что теперь? Дочь, которая смотрит на тебя с ненавистью? Девчонка, ради которой она готова бросить всё, что ты для неё построила? Кора замерла. Гребень в её руке дрогнул. Всего на миг. Но Тёмный заметил. — Ты следишь за мной, — сказала она, и в голосе её не было вопроса. — Я слежу за своей маленькой мышкой, — поправил Румпель, и в его голосе появились прежние, насмешливые нотки. — А она, кажется, очень заинтересовала твою дочь. И твоя дочь заинтересовала её. Это может быть... проблемой. Кора положила гребень на место и повернулась к нему. В её глазах горел холодный, ледяной огонь. — Именно, — сказала она. — Это проблема. И я хочу, чтобы ты её решил. Румпель склонил голову к плечу, и его глаза загорелись тем самым опасным, голодным светом, который Кора знала так хорошо. — И как же ты предлагаешь её решить? — спросил он, и в его голосе появилось предвкушение. — Забери её, — сказала Кора. — Она тебе нужна. Я видела, как ты смотрел на неё. Ты что-то от неё хочешь. Или она что-то должна тебе. Мне всё равно. Просто забери её. Увези. Сделай так, чтобы она исчезла из жизни моей дочери. Навсегда. — Ты просишь меня избавиться от девчонки, — произнёс Румпель, и голос его стал тягучим, как патока. — Забрать её. Увезти. Сделать так, чтобы твоя драгоценная дочь больше никогда её не увидела. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ты хоть понимаешь, чего просишь, Кора? Эта девчонка — не просто безродная сирота, которую можно вышвырнуть за ворота и забыть. — Она — никто, — отрезала Кора. — У неё нет имени, нет рода, нет магии. Она пустое место. И я хочу, чтобы это место опустело. — Пустое место, — повторил Румпель, и его глаза вспыхнули золотом. — Ты так уверена? Ты проверила? Прикоснулась к ней? Попыталась заглянуть в её суть? Или ты просто решила, что если девчонка не умеет превращать солому в золото, значит, она бесполезна? — Он шагнул ближе, и тени за его спиной заметались, как живые. — Знаешь, дорогая, я убивал за меньшее. Целые королевства пали потому, что кто-то посмел смотреть на меня не так, как я хотел. Я превращал людей в слизней за то, что они чихали в мою сторону. И если бы эта девчонка была никем, я бы уже давно стёр её в порошок за то, что она посмела заговорить со мной первой. Но она заговорила. И я слушал. И я не тронул её. Ты понимаешь, что это значит? Кора молчала. Её пальцы сжались на подоконнике, но она не отвела взгляда. — Мне не нужно проверять, — сказала она холодно. — Мне достаточно того, что она отвлекает Реджину. Что моя дочь готова пожертвовать своим будущим ради какой-то бродяжки, с которой знакома два дня. — Два дня, — хмыкнул Румпель. — А ты знаешь, дорогая, что за два дня можно многое успеть? Можно заключить сделку. Можно потерять сына. Можно, — он сделал паузу, и его голос стал глубже, — влюбиться. Кора усмехнулась. — Любовь — это слабость. Ты сам меня этому учил. — Я учил тебя вырывать сердца, — поправил Румпель. — А любовь… любовь — это то, с чем ты справилась сама. Вырвала собственное сердце, чтобы не чувствовать. И теперь ты королева. Сильная. Холодная. Одинокая. — Он шагнул ближе, и тени за его спиной заколыхались. — Твоя дочь выбрала иначе. Она хочет чувствовать. Хочет любить. И ты хочешь отнять у неё это, потому что сама когда-то отказалась от своего шанса. — Я хочу, чтобы она была сильной, — голос Коры стал жёстче. — Чтобы никто не мог её сломать. А эта девчонка… она её сломает. Заставит её быть слабой. Уязвимой. И когда та исчезнет — а она исчезнет, они все исчезают, — Реджина не выдержит. — И ты предлагаешь исчезнуть сейчас, — подхватил Румпель. — Пока Реджина ещё не привязалась. Пока ещё можно вырвать этот росток, не повредив корни. — Он покачал головой. — Ты жестоко ошибаешься, дорогая. Корни уже проросли. И если ты вырвешь то, что посадила её душа, дерево засохнет. Навсегда. — Я сделаю новое, — отрезала Кора. — У меня есть время. У меня есть сила. У меня есть ты. Румпель замер. Его разномастные глаза впились в лицо Коры, и на миг в них мелькнуло что-то — не то чтобы удивление, скорее холодное любопытство. — Ты готова заключить сделку со мной? — спросил он, и в его голосе появились прежние, насмешливые нотки. — Снова? После того как в прошлый раз ты вырвала себе сердце, чтобы не платить по счетам? — В прошлый раз я заплатила, — сказала Кора, и её голос был ровным, как ледяная гладь. — Я отдала тебе то, что ты хотел. Моё сердце. Мою любовь. Мою слабость. И я не жалею. — Не жалеешь, — повторил Румпель. — А твоя дочь? Она будет жалеть? Когда узнает, что ты приказала избавиться от той, кого она… — он сделал паузу, и на его губах заиграла кривая улыбка, — кого она, кажется, уже успела полюбить? — Она не узнает, — отрезала Кора. — Ты сделаешь это тихо. Быстро. И она забудет. — Забудет? — Румпель рассмеялся — коротко, каркающе. — Ты правда в это веришь? Что можно забыть того, кто стал для тебя светом в темноте? Ты забыла меня? — Он шагнул ближе, и воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. — Ты забыла, как я учил тебя магии? Как мы строили планы? Как я был готов отдать тебе всё, а ты вырвала своё сердце и ушла к другому? Кора не отступила. Она стояла, и её лицо было непроницаемо, только желваки на скулах заходили ходуном. — Я выбрала власть, — сказала она. — И не жалею. Реджина тоже выберет власть. Когда поймёт, что любовь — это клетка. — Если она когда-нибудь поймёт, — парировал Румпель. — А пока… ты хочешь, чтобы я сделал твою работу. Избавился от девчонки. Увёз её. Спрятал. Чтобы твоя дочь рыдала в подушку, думая, что та просто исчезла, как и появилась. — Он усмехнулся. — Ты готова заплатить за это, Кора? По-настоящему заплатить? Не как в прошлый раз, когда ты выкрутилась, оставив меня с пустыми руками. — Называй цену, — сказала Кора, и в её голосе не было сомнений. Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Его пальцы, унизанные кольцами, лениво перебирали край рукава, и тени за его спиной замерли в ожидании. — Цена, дорогая, — произнёс он наконец, — будет высокой. Очень высокой. Ты отдашь мне не сердце. Ты отдашь мне то, что тебе дороже. То, что ты строила годами. То, что должно было стать твоим триумфом. — Говори, — повторила Кора. — Я заберу девчонку, — сказал Румпель. — Но не сейчас. И не так, как ты хочешь. Она мне нужна живой и целой. И когда придёт время, она сама придёт ко мне. Как тогда, в детстве. А ты… ты будешь ждать. И не вмешиваться. Не искать её. Не пытаться вернуть. Ты позволишь судьбе идти своим чередом. Кора нахмурилась. — Ты хочешь, чтобы я ничего не делала? — переспросила она. — Я хочу, чтобы ты доверилась мне, — улыбнулся Румпель. — В конце концов, я единственный, кто может решить твою проблему. И единственный, кто знает, что делать с этой девчонкой. — Он шагнул к окну и посмотрел в темноту. — Она не обычная, Кора. У неё есть кое-что другое. То, что ты не сможешь понять. И то, что может стать для тебя опасным, если ты будешь действовать напрямую. — И что же это? — спросила Кора, и в её голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес. Румпель обернулся. Его разномастные глаза блестели в полумраке, и на губах играла загадочная улыбка. — Это, дорогая, — сказал он, — тебе знать не обязательно. Достаточно того, что я справлюсь. А ты… ты будешь ждать. И молиться, чтобы твоя дочь не совершила ошибку, которая разрушит всё, что ты построила. Кора молчала. Она смотрела на Румпеля, и в её глазах боролись гнев, подозрение и холодный расчёт. — А если я откажусь? — спросила она наконец. Румпель пожал плечами. — Тогда ты сама справляйся с этой девчонкой. Сама избавляйся от неё. И сама отвечай перед дочерью, когда та узнает, что ты сделала. — Он усмехнулся. — Думаешь, она простит? Думаешь, не возненавидит тебя ещё сильнее? Ты же видела её глаза сегодня. В них была та же сталь, что и в твоих. Кора сжала губы. Она знала, что он прав. Реджина не простит. Если Эмма исчезнет, а она поймёт, что это дело рук матери… ненависть, которая уже тлела в её сердце, вспыхнет с новой силой. И тогда все усилия, все годы, потраченные на то, чтобы сделать из неё королеву, пойдут прахом. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Но если ты обманешь меня, если девчонка вернётся… — Не вернётся, — перебил Румпель. — По крайней мере, не скоро. И когда вернётся, твоя дочь уже будет королевой. Или, — он сделал паузу, и его глаза вспыхнули золотом, — тем, кем ты хочешь её видеть. Кора смотрела на него долгим взглядом. Потом медленно кивнула. — Сделка, — сказала Кора. — Сделка, — подтвердил Румпель. Он протянул руку, и Кора, не колеблясь, пожала её. Ладонь Тёмного была холодной, как лёд, и в этом рукопожатии чувствовалась сила, которая могла раздавить любого, кто осмелится нарушить договор. Но вместо того чтобы разжать пальцы, Румпель замер. Его глаза блеснули золотом, и на губах заиграла кривая, предвкушающая улыбка. — Однако, дорогая, — произнёс он, и голос его стал тягучим, как расплавленный мёд, — мы с тобой не в таверне, чтобы скреплять сделки рукопожатием. Ты ведь помнишь старые добрые времена? Когда мы заключали договоры иначе. Он щёлкнул пальцами. В воздухе полыхнуло золотом, и между ними, сотканный из света и тьмы, возник лист пергамента. Он висел в воздухе, дрожа, и на его поверхности уже проступали строки, написанные изящным, старомодным почерком. Румпель протянул руку, и пергамент послушно опустился на ладонь. — Читай, — сказал он, протягивая его Коре. — Я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы мои партнёры знали, на что подписываются. Особенно такие, как ты. Кора взяла пергамент. Её пальцы были холодны, но лицо оставалось непроницаемым. Она пробежала глазами по строкам, и Румпель, прислонившись плечом к косяку, наблюдал за ней с ленивым интересом. — Я забираю девчонку к себе, — прочла Кора вслух, и её голос был ровен, как ледяная гладь. — Она остаётся у меня до тех пор, пока я не решу, что её присутствие более не требуется. Я не накладываю на неё проклятий, не забираю её памяти, не лишаю её воли. Она остаётся в моём замке как гостья, а не как пленница. — Она подняла глаза на Румпеля. — Ты собираешься ублажать её? Поить чаем с булочками? — У меня есть к ней вопросы, — спокойно ответил Румпель. — На которые она должна ответить добровольно. Или ты думаешь, дорогая, что я получаю правду, пытая людей? — Он усмехнулся. — Пытка — это для тех, у кого есть информация и кто мне крайне не симпатичен. Кора опустила глаза к пергаменту. — Второе: девчонка уходит со мной по собственной воле. Я не применяю к ней магию, не угрожаю, не шантажирую. Её решение должно быть свободным и осознанным. — Она нахмурилась. — Ты предлагаешь мне ждать, пока она сама решит уйти с тобой? А если не решит? — Решит, — уверенно сказал Румпель. — У меня есть аргументы. И, как ты знаешь, я умею убеждать. — Он склонил голову к плечу, и тени за его спиной заколыхались. — К тому же, дорогая, ты же не хочешь, чтобы твоя дочь считала тебя чудовищем, которое избавилось от соперницы? Если девчонка уйдёт сама, Реджина будет винить её. Или судьбу. Или свою наивность. Но не тебя. А это, кажется, то, чего ты добиваешься? Кора молчала, перечитывая строки. — Третье: я не отвечаю за то, что девчонка не вернётся. Она может уйти от меня, когда захочет, и я не стану её удерживать. Я не гарантирую, что она исчезнет навсегда. — Она подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло раздражение. — Это не сделка, Румпель. Это лотерея. Ты хочешь получить моё согласие, ничего не обещая взамен. — Я обещаю тебе, — Румпель шагнул ближе, и его голос стал тише, интимнее, — что твоя дочь будет страдать. Что эти дни, которые она проведёт в надежде, что девчонка вернётся, станут для неё пыткой. Что она будет искать её, звать, плакать по ночам. И когда девчонка не появится — ни через неделю, ни через месяц, ни через год, — Реджина поймёт, что её любовь была ошибкой. Что нельзя доверять тем, кто приходит из ниоткуда. Что единственное, на что можно положиться, — это сила и власть. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти садистское. — Разве не этого ты хочешь, дорогая? Чтобы твоя дочь выучила этот урок раз и навсегда? Кора смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела глаза на пергамент. — Я хочу добавить пункт, — сказала она. — Ты не имеешь права использовать эту девчонку против меня. Ни сейчас, ни в будущем. Ни в каких целях, кроме своих собственных. Румпель приподнял бровь. — Исключаешь возможность шантажа? — Он покачал головой, и в его глазах заплясали золотые искры. — Умно. Очень умно. Но, знаешь ли, дорогая, если ты боишься, что я буду использовать её как козырь, может, стоит задуматься: а стоит ли она того, чтобы её бояться? — Добавляй, — отрезала Кора. Румпель щёлкнул пальцами. Пергамент в руках Коры дрогнул, и на нём появилась новая строка. Кора прочла её, кивнула и протянула пергамент обратно. — Ещё одно, — сказала она. — Ты не позволяешь ей возвращаться. Если она захочет уйти от тебя — уходит. Но ты не даёшь ей вернуться, и не даёшь ей искать встречи с Реджиной. Румпель замер. На миг его лицо стало непроницаемым, а потом он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Ты хочешь, чтобы я охранял её от твоей дочери? — переспросил он. — Дорогая, это уже не сделка. Это услуга. А услуги, как ты знаешь, стоят дорого. — Это условие, — твёрдо сказала Кора. — Без него договора не будет. Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Его пальцы лениво перебирали край рукава, и тени в комнате замерли в ожидании. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но только до тех пор, пока она сама не решит, что хочет вернуться. Я не буду запирать её в башне, Кора. Если она захочет покинуть мой замок — я выпущу её. И тогда уже не смогу поручиться, что она не придёт сюда. Или не встретит твою дочь в лесу. Или на дороге. Или где-нибудь ещё. — Тогда пусть остаётся у тебя, — отрезала Кора. — Навсегда. — Это не в моих силах, — Румпель пожал плечами. — Я не могу заставить человека остаться, если он хочет уйти. Могу только предложить ему то, что он не сможет получить больше нигде. — Он усмехнулся. — А в этом я, знаешь ли, мастер. Кора кивнула. Она перечитала пункт, который появился на пергаменте, и осталась довольна. Румпель был прав: он не мог гарантировать, что девчонка не вернётся. Но она могла сделать так, чтобы возвращение стало невозможным. А Тёмный, который ничего не делал просто так, который не любил тратить силы на чужие проблемы, не станет помогать той, кто ему больше не нужна. Кора смотрела на пергамент, перечитывая каждую строку. Её пальцы, унизанные кольцами, сжимали край листа так сильно, что бумага угрожала порваться. Она знала, что подписывает договор с существом, для которого нет ни морали, ни стыда, ни границ. Существом, которое сжигало города за то, что его не пригласили на праздник. Которое превращало целые королевства в пепел за одну неосторожную фразу. Которое могло пытать и убивать просто потому, что ему было скучно. И этот монстр сейчас смотрел на неё, и в его глазах не было обычной жажды крови. Только холодное, расчётливое спокойствие. И… защита. Защита той, кого Кора хотела уничтожить. Она не понимала этого. Не могла понять. Этот Тёмный, который сдирал кожу с должников и заключал сделки, после которых жизнь становилась хуже смерти, — он вдруг заботился о какой-то девчонке. Он называл её «маленькая мышка». Он смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого за последние двести лет. И в договоре, который она держала в руках, не было ни слова о пытках, о проклятиях, о том, что он выпотрошит её, если она ему наскучит. Только условия. Словно она была ему не пешкой, которую можно использовать и выбросить, а кем-то… кем-то, кого он хотел сохранить. — Ты смягчился, Румпель, — сказала Кора, и в её голосе прозвучала насмешка. — Или эта девчонка так тебя зацепила, что ты готов писать для неё особые условия? Румпель усмехнулся, но в усмешке его не было веселья. — Я никогда не смягчаюсь, дорогая. Я просто знаю, что если я причиню ей вред, она перестанет быть мне полезной. А она мне полезна. Живая. Целая. Свободная. — Он сделал паузу, и его голос стал глубже, опаснее. — И если ты думаешь, что я не могу разорвать тебя на куски за то, что ты предлагаешь мне использовать её как пешку в твоих играх, ты очень ошибаешься. Я не трогаю её. Не потому что не могу. А потому что не хочу. И ты запомнишь это. Кора сжала губы. Она знала, что он не шутит. Что если она сейчас скажет что-то не то, он уйдёт, и тогда ей придётся справляться с Реджиной самой. А Реджина… Реджина не простит, если она убьёт эту девчонку. Реджина возненавидит её. И тогда все планы, вся власть, всё, что она строила годами, рухнет. — Я не предлагаю тебе использовать её как пешку, — сказала Кора, и её голос стал ровным, спокойным. — Я предлагаю тебе забрать её. Увезти. Сделать так, чтобы моя дочь забыла о её существовании. А ты получишь то, что хочешь. Это выгодно нам обоим. — Выгодно, — повторил Румпель, и его глаза вспыхнули золотом. — Но ты хочешь большего, Кора. Ты хочешь гарантий. Ты хочешь, чтобы я держал её взаперти, чтобы она никогда не вернулась. Чтобы твоя дочь мучилась и не могла её найти. Чтобы ты могла спокойно лепить из Реджины королеву, не опасаясь, что эта девчонка разрушит твои планы. — Я хочу, чтобы она исчезла, — отрезала Кора. — Навсегда. Ты можешь сделать это. — Могу, — согласился Румпель. — Но не буду. Не так. Он шагнул к ней, и тени за его спиной заколыхались, как живые. — Я не держу в клетке тех, кто мне дорог, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная, ледяная сталь. — Она придёт ко мне сама. Или не придёт. Это её выбор. И я не собираюсь ломать её волю. Если она захочет уйти — уйдёт. Если захочет остаться — останется. Если захочет вернуться к твоей дочери — вернётся. И тогда, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти садистское, — ты получишь то, что заслужила. Дочь, которая узнает, что ты пыталась избавиться от той, кого она любит. Кора побледнела. Её пальцы, сжимавшие пергамент, задрожали. — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Я не угрожаю, Кора, — Румпель шагнул ещё ближе, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. — Я просто говорю правду. Если она вернётся — я не стану её удерживать. И если она расскажет твоей дочери о нашей сделке… что ж, это будет её решение. Не моё. Кора смотрела на него, и в её глазах боролись гнев, страх и холодный расчёт. Она знала, что он говорит правду. Что он не станет врать, не станет угрожать. Он просто сделает то, что сказал. И тогда всё, что она строила, рухнет. — Я хочу добавить пункт, — сказала она, и голос её был ровен, как ледяная гладь. — Ты не имеешь права рассказывать ей о нашем договоре. Не имеешь права использовать это против меня. И если она сама узнает — ты не подтверждаешь. Ты не помогаешь ей в этом. Румпель замер. На миг его лицо стало непроницаемым, а потом он рассмеялся — коротко, каркающе. — Ты хочешь, чтобы я лгал ради тебя? — переспросил он. — Дорогая, я никогда не лгу. Я просто не говорю всей правды. И если она спросит меня прямо — я отвечу. Потому что она заслуживает правды. В отличие от тебя. Кора сжала губы. Она знала, что это лучшее, что она может получить. Что Румпель не станет врать ради неё. Но он и не станет говорить правду, если его не спросят. А девчонка не спросит. Она слишком наивна, слишком глупа. Она не поймёт, что её уход — это чья-то игра. — Хорошо, — сказала она. — Добавляй. Румпель щёлкнул пальцами. Пергамент в руках Коры дрогнул, и на нём появилась новая строка. Кора прочла её и кивнула. — Теперь подписывай, — сказал Румпель, и в его руке, сотканный из тьмы и золота, появилось перо. — Ты первая. — И ещё, дорогая, — произнёс он, и голос его упал до шёпота, в котором не было ни намёка на прежнюю насмешку. — В договоре нет пункта о том, что ты не тронешь мою маленькую мышку. Кора замерла. Её пальцы, уже сжимавшие перо, дрогнули. Всего на миг. Но Румпель заметил. — Я знаю, как ты расправляешься с теми, кто встаёт на твоём пути, — продолжил он, и в его голосе появилось что-то новое, чего Кора никогда раньше не слышала. Не угроза. Предупреждение. — Я знаю, как ты вырываешь сердца, как стираешь в порошок тех, кто мешает твоим планам. И я знаю, что если эта девчонка вернётся, если она снова встанет между тобой и твоей дочерью, ты захочешь от неё избавиться. Навсегда. По-своему. Кора молчала. Она смотрела в его разноцветные глаза, и в них не было безумия. Только холодная, ледяная серьёзность. — Так вот, — Румпель выпрямился, и его голос снова стал тягучим, почти ленивым, но в нём чувствовалась сталь. — Я не включаю этот пункт в договор. Не потому что не могу. А потому что хочу, чтобы ты запомнила: если с ней что-то случится, если она исчезнет, если её найдут в канаве или в лесу с перерезанным горлом — я узнаю. И тогда твоя дочь узнает всё. Узнает, что это ты приказала убрать девчонку. Узнает, что ты задумала. Узнает, что ты вырвала своё сердце, чтобы не любить, и что она для тебя — не дочь, а инструмент. И ты поплатишься, ты меня знаешь, медленно и мучительно. Кора сжала губы. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то дрогнуло. Румпель видел это. Он всегда видел. Она молчала. Она смотрела на пергамент, перечитывая каждую строку, каждый пункт. Потом подняла глаза. — Подписывай, — сказала он. Кора взяла перо. Её рука не дрогнула, когда она поставила свою подпись под последней строкой. Пергамент вспыхнул золотом, принимая её имя, и Румпель забрал перо, чтобы поставить своё. — А теперь, — сказал он, откладывая перо в сторону, — старые добрые времена. Он шагнул к Коре, и тени за его спиной потянулись к ней, как живые. Она не отступила. Её лицо было спокойным, только желваки на скулах заходили ходуном. Румпель наклонился и коснулся губами её губ. Поцелуй был холодным, сухим, быстрым — как удар ножа, как печать на конверте. Когда он отстранился, на его губах играла кривая, почти невесёлая улыбка. — Сделка заключена, — сказал он. — Твоя дочь будет страдать. Девчонка исчезнет из её жизни. А ты… ты получишь то, что хотела. Он шагнул в тень и исчез. Пергамент в его руке растаял, и только холод, оставшийся после поцелуя, напоминал о том, что только что произошло. Кора стояла у окна, глядя в чёрное небо. Её пальцы сжимали подоконник так сильно, что побелели костяшки. Она знала, что Румпель не будет делать ничего просто так. Что он никогда не делает ничего просто так. И что рано или поздно он потребует плату. Но сейчас это было не важно. Сейчас важно было одно: избавиться от девчонки, которая могла разрушить всё, что она строила годами. Кора усмехнулась в темноте. Её дочь ещё поблагодарит её за это. Когда-нибудь. Когда станет королевой. Когда поймёт, что любовь — это клетка, из которой нет выхода.