Поцелуй до проклятия

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я научу тебя. Прямо сейчас. Первый урок. Эмма моргнула. Она ожидала чего угодно — отказа, отсрочки, новой загадочной фразы, — но не этого. — Сейчас? — А ты хотела отложить на потом? — Румпель усмехнулся, и в этой усмешке снова появилась привычная насмешка. — Магия не ждёт, дорогуша. Она или есть, или её нет. И если она есть, она требует действия. Не размышлений. Не сомнений. Действия. Он шагнул к воде, и тени за его спиной потянулись за ним, как шлейф. Остановился на самом краю, там, где чёрная вода лизала берег, и посмотрел на Эмму. — Подойди. Она не двинулась. Внутри всё сжалось — не страх, что-то другое. Предчувствие. — Я думала, ты научишь меня магии, чтобы я могла помочь Элли. А не… что это? — А это, — Румпель указал на озеро, и его голос стал тихим, почти благоговейным, — это первый шаг. Вода помнит всё. Каждую каплю, каждую слезу, каждую каплю крови. Она хранит прошлое. Она видит будущее. Она показывает то, что скрыто. Если ты научишься её спрашивать. Он повернулся к ней, и в его разномастных глазах плясали золотые искры. — Ты хочешь помочь Элли. Хорошо. Спроси воду, как это сделать. Но помни, маленькая мышка, — его голос упал до шёпота, — вода не всегда показывает то, что ты хочешь увидеть. Она показывает то, что нужно. Эмма смотрела на чёрную гладь, на лунную дорожку, которая дрожала, расплывалась, исчезала. Вода была спокойной, почти мёртвой. И эта неподвижность пугала больше, чем любые волны. — Что я должна делать? — спросила она. Румпель подошёл к ней, и тени за его спиной колыхнулись. Он встал так близко, что Эмма чувствовала холод, исходящий от его кожи. — Смотри, — сказал он. — Просто смотри. Не думай. Не пытайся управлять. Смотри. Она смотрела. Вода была чёрной, непроглядной, и в ней отражалось небо без звёзд. Ничего не происходило. — Я ничего не вижу, — прошептала она. — Не торопись, — голос Румпеля звучал откуда-то издалека, хотя он стоял рядом. — Магия — это не желание. Это эмоция. Вспомни, что ты чувствовала, когда зажигала свечу. Ты хотела не просто огня. Ты хотела света. Тепла. Защиты. Чего ты хочешь сейчас? — Я хочу помочь Элли, — сказала Эмма, и слова прозвучали глухо, почти беззвучно. — Недостаточно, — отрезал Румпель. — Слишком слабо. Слишком правильно. Слишком благородно. Магия не любит благородства. Она любит желание. Горячее, жадное, почти запретное. Чего ты хочешь на самом деле? Эмма молчала. Она смотрела на чёрную воду, и в голове крутились обрывки. Элли. Теодор. Озеро. Белая птица, которая каждую ночь улетает в темноту. И Реджина. Реджина, которая поцеловала её так, что губы до сих пор горели. — Я хочу, чтобы она была счастлива, — прошептала Эмма. — Чтобы она не мучилась. Чтобы она могла быть собой. Не принцессой, не лебедем. Просто собой. — Лучше, — сказал Румпель, и в его голосе появилось удовлетворение. — Ещё. Она смотрела на воду, и внутри неё что-то шевелилось, просыпалось, как тогда, в детстве, когда она зажигала свечу. — Я хочу, — сказала она, и голос её дрогнул, — чтобы она была свободна. Вода дрогнула. Лунная дорожка расплылась, исчезла, и на смену ей пришла тьма — глубокая, густая, непроглядная, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног, как время останавливается, как мир сжимается до размеров этой чёрной глади, в которой отражалось не небо — пустота. А потом в этой пустоте что-то появилось. Сначала смутно, как пятно на старой фотографии, как воспоминание, которое пытаешься удержать, но оно ускользает. А потом — чётко, резко, почти болезненно. Картины сменяли друг друга, накладывались, переплетались, и Эмма не могла отвести взгляд, не могла зажмуриться, не могла убежать. Она увидела замок. Комнату. Реджину у окна, бледную, с пустыми глазами. Дверь открылась. Вошла Кора. Эмма узнала бы эту фигуру из тысячи — прямая спина, тёмное платье, лицо, которое не выражало ничего, но давило тяжестью камня. Кора что-то говорила — Эмма не слышала слов, только чувствовала холод, который шёл от неё, только видела, как Реджина отвечает. Что-то резкое, отрывистое. А потом — удар. Ладонь Коры врезалась в щеку дочери с такой силой, что голова Реджины мотнулась в сторону. Эмма почувствовала, как её собственное сердце пропустило удар. Она видела, как на щеке Реджины проступает краснота. Видела, как та отступает, опускает руки. — Хватит, — прошептала она. — Я не хочу это видеть. — Ты хотела правду, — голос Румпеля был ровным, холодным, но в нём Эмма уловила что-то новое. Внимание. Почти благоговение. — Смотри. Это только начало. Вода дрогнула, и картина сменилась. Другая сцена, время прошло. Реджина была старше. Лет восемнадцати, наверное. Она стояла в конюшне, и рядом с ней был парень — молодой, с добрыми, немного грустными глазами, в простой рубахе, перепачканной сеном. Он держал её за руку, и она улыбалась. Спокойно, тепло, без той отчаянной, почти болезненной страсти, которую Эмма видела в её глазах сегодня на балу. По-другому. И в этой улыбке было что-то, что заставило Эмму сжать кулаки. — Это Дэниел, — сказал Румпель, и в его голосе появилось странное, почти сочувственное выражение. — Конюх. Добрый. Верный. Он будет рядом с ней. Он полюбит её. И она будет любить его. Эмма смотрела, как Реджина смеётся — легко, свободно, как никогда не смеялась при ней. Как она смотрит на этого парня, и в её глазах нет тени того напряжения, которое всегда было, когда она была рядом с Эммой. Только покой. Только надежда. Только будущее, в котором нет места боли, выбору, ударам матери. — Она будет счастлива, — сказал Румпель, и его голос был тихим, почти ласковым. — Если ты уйдёшь. Эмма смотрела, как Реджина смеётся — легко, свободно, как никогда не смеялась при ней. Как она смотрит на этого парня, и в её глазах нет тени того напряжения, которое всегда было, когда она была рядом с Эммой. Только покой. Только надежда. Только будущее, в котором нет места боли, выбору, ударам матери. Вода дрогнула, и картина сменилась. Эмма почувствовала запах гари ещё до того, как увидела пламя. Деревня пылала. Соломенные крыши вспыхивали одна за другой, как спичечные головки, и чёрный дым поднимался к небу, затягивая звёзды. Люди бежали — кто с детьми на руках, кто с пустыми руками, кто волоча за собой стариков. Их крики сливались в один протяжный вой, который заглушал треск огня. А посреди всего этого шла она. Реджина. Взрослая. Страшная. В своём чёрном платье с высоким воротником, которое облегало фигуру как броня. Волосы, уложенные в строгую причёску, не растрепал даже ветер. Лицо — спокойное, отстранённое, почти ленивое. Только в глазах, тёмных и пустых, плясали отблески пожара. Она шла сквозь горящую деревню, и стражники в чёрных доспехах расступались перед ней, как трава. На мгновение Эмма увидела крупным планом её руку, затянутую в чёрную перчатку. Пальцы сжимались в кулак — и очередной дом взрывался огненным шаром, разлетаясь щепками. Но вода не успокаивалась. Она кипела, бурлила, и Эмма почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, тяжёлое, липкое. Картина дрогнула, распалась, и на смену ей пришла другая. Та же конюшня. Та же Реджина. Но теперь она стояла над телом. Над Дэниелом. Его глаза были открыты, но в них не было жизни. Эмма хотела закричать, но не могла. Голос пропал. Только смотрела, как Реджина сжимает пальцы, как сердце перестаёт биться, как тьма обволакивает её, как она становится… кем-то другим. А потом вода выбросила новую картину. И Эмма увидела себя. Она лежала на каменном полу, и свет падал сверху, выхватывая из темноты. Лицо было бледным, спокойным, глаза закрыты, губы сомкнуты — словно она спала. Но грудь не поднималась. На белой рубахе расплывалось тёмное пятно, тяжёлое, влажное, и кровь всё ещё сочилась, растекаясь по ткани, пропитывая её, стекая на камень. В простых ножнах, кожаные штаны плотно облегали ноги, и в этом образе было что-то чужое, неправильное, взрослое, такое, какой Эмма себя не знала. Над телом склонилась Реджина. Она была старше, чем сейчас — лет двадцать, не меньше. Её лицо было мокрым от слёз, но она не вытирала их. Она трясла Эмму за плечи, сжимала её руки, била по щекам, шептала, кричала, умоляла: — Открой глаза. Открой глаза, пожалуйста. Не смей. Не смей уходить. Ты обещала. Ты обещала, что не исчезнешь! Голос срывался, превращался в хрип, в кашель, в рыдания. Реджина прижимала Эмму к себе, вжимала лицо в её волосы, и плечи её тряслись, а пальцы впивались в мёртвую ткань, в мёртвое тело, которое не отвечало. Не дышало. Не просыпалось. Эмма смотрела на себя со стороны — белокурые волосы, разметавшиеся по каменному полу, застывшее лицо, красное пятно на груди. И на Реджину, которая держала её в руках и не отпускала, будто надеялась, что если не отпустит, то смерть отступит. А потом тело Эммы дрогнуло. Не она сама — лишь золотистый отсвет скользнул по её лицу, по волосам, по губам, которые уже не улыбнутся. Реджина почувствовала это раньше, чем увидела: тяжесть в руках стала таять, будто кто-то выжигал изнутри ту плоть, которую она так отчаянно сжимала. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет, нет... Но золотой свет уже лился из-под закрытых век, из-под кожи, из каждой поры, из каждого дюйма этой девушки, которую она держала. Эмма начала рассыпаться. Кожа стала прозрачной, волосы превратились в золотую пыль, и пальцы Реджины сжимали уже не плечи, не руки — только свет, который ускользал, таял, утекал сквозь пальцы, как вода, как песок, как надежда. — Нет! — закричала Реджина, и голос её разорвал тишину, но золотой прах уже летел вверх, к сводам, к теням, к чёрному небу, которое не отвечало. Она пыталась собрать его, прижать к груди, вжать в себя, чтобы удержать, но он просачивался сквозь пальцы, оседал на её ладонях золотистым инеем, а потом исчезал совсем. И когда в руках у Реджины не осталось ничего, когда свет погас и тьма снова стала тьмой, она опустила руки. Медленно. Опустошённо. И смотрела на свои пустые ладони, на золотые искры, которые ещё тлели на коже, а потом гасли одна за другой. Она сидела на каменном полу, и её лицо было пустым, как эта комната, как этот мир, из которого только что исчезло всё, что имело смысл. Эмма смотрела на это и чувствовала, как её собственное сердце разрывается на части. Она знала эту боль. Она видела её в глазах Реджины, когда та держала пустоту. И знала — это один из путей. — Хватит! — закричала Эмма, и голос вернулся, сорвался, разорвал тишину. — Хватит! Вода успокоилась. Стала снова чёрной, непроглядной. Только лунная дорожка дрожала на поверхности, как призрак, как напоминание о том, что она видела. Эмма стояла на коленях, тяжело дыша. В ушах шумело, в груди пульсировала боль. Она не знала, что из того, что она видела, было правдой, а что — возможностью, которую можно изменить. Но она знала одно: Реджина могла стать такой. Могла стать хуже Коры. Могла уничтожить всё. И она, Эмма, могла быть причастна к этому. Или не могла. Она не знала. — Ты видела, — голос Румпеля был тихим, почти благоговейным. — Не каждый маг способен заглянуть в будущее. Только сильнейшие. Ты сделала это впервые за девять лет. Ты даже не представляешь, на что способна. Эмма подняла голову. Румпель стоял над ней, и в его разномастных глазах горел огонь — не безумный, не насмешливый. Жадный. Восхищённый. И встревоженный. — Что это было? — прошептала она. — Что я видела? — Возможности, — ответил он. — Варианты. Будущее, которое может случиться. Или не случиться. Никто не знает. Ты увидела то, что могло бы быть. То, что будет, если ты останешься. Или если ты уйдёшь. Если кто-то сделает другой выбор. — Он помолчал. — Ты видела её тьму. Ту, что спит внутри неё. И ту, что может проснуться. — Я видела, как она убивает, — сказала Эмма, и голос её дрожал. — Как она становится… такой же. Как её мать. Румпель кивнул. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то, что он тут же спрятал. — Да. Это один из путей. Тот, который ждёт её, если она потеряет всё. Если она потеряет того, кого любит. Если мир будет слишком жесток. Если ты… — он замолчал, не договорив. — Если я? — переспросила Эмма. — Что я? Румпель смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах боролись желание сказать правду и страх, что она её не выдержит. — Если ты останешься, — сказал он наконец, — ты можешь стать для неё якорем. Тем, кто удержит её от тьмы. Или тем, кто её к этой тьме приведёт. Ты не знаешь. Никто не знает. Будущее изменчиво. Но одно я знаю точно, — его голос стал твёрже, почти суровым, — если ты будешь рядом, когда она начнёт падать, ты можешь не выдержать. А если ты не выдержишь, она утащит тебя за собой. Эмма сжала кулаки. Она смотрела на воду, на чёрную гладь, на лунную дорожку, которая дрожала, расплывалась, как призрак. И в голове крутилось: она может стать чудовищем. Из-за меня. Или из-за того, что я уйду. Я не знаю. Я не могу знать. — Ты поэтому хочешь, чтобы я уехала с тобой? — спросила она. — Чтобы я не видела, что с ней станет? Румпель молчал долго. Так долго, что Эмма уже решила — не ответит. Но он ответил. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он тихо. — Ты мне дорога. И я не хочу, чтобы тебя использовали. Чтобы твоё сердце вырвали ради проклятия. Чтобы ты стала пешкой в чужой игре. — Он сделал паузу, и в его голосе появилась горечь. — Реджина должна пройти свой путь. Она должна стать той, кем станет. Или не должна. Это не твой выбор. Ты не можешь спасти того, кто не хочет спасаться. И ты не можешь остановить того, кто должен упасть. Эмма смотрела на него, и в её голове медленно, мучительно складывалась картина. Он знал. Он знал, что Реджина может стать злой. Что она может, нет должна наложить проклятие. Он лично приложит к этому усилия, направит её, но не позволит ей забрать у него Эмму. Из-за того, что в этом проклятии нужно сердце того, кого она любит. И он хотел уберечь её от этого. От неё самой. — Ты боишься, что она полюбит меня, — сказала Эмма. — Что если она полюбит, то сможет использовать меня. Румпель не ответил. Только смотрел на неё, и в его глазах не было насмешки. Только холодная, ледяная серьёзность. — Я не знаю, что будет, — сказал он наконец. — Но я знаю, что если она полюбит тебя по-настоящему, а потом потеряет — она станет тем, кого ты видела в воде. Или хуже. И я не хочу, чтобы ты была рядом, когда это случится. Потому что ты можешь не пережить. А я… я не хочу тебя терять. Снова. Эмма молчала. Она смотрела на воду, на чёрную гладь, на лунную дорожку, которая уже начинала таять, исчезать, уходить вместе с ночью. Она думала о том, что видела. О Реджине, которая улыбалась Дэниелу. О Реджине, которая стояла над его телом. О Реджине, которая стала хуже Коры. И о той, которая смотрела на неё сегодня на балу, и в её глазах была надежда. И страх. И любовь. Которая могла спасти. Или уничтожить. — Я не знаю, что будет, — сказала она, и голос её был тихим, почти беззвучным. — Но я не могу просто уйти. Не сейчас. Я помогу Элли. Я сниму проклятие. А потом… потом я уеду. С тобой. Чтобы научиться. Чтобы стать сильной. Чтобы понять, что я могу. И когда-нибудь, если смогу, я вернусь, возможно. Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Мы начнём завтра. А сейчас… сейчас иди. Ты должна попрощаться. Он кивнул в сторону замка, где в некоторых оконах, на верхнем этаже, горел свет. Он шагнул в тень и исчез, оставив после себя только холод в воздухе и запах старых книг, который уже начал выветриваться. Эмма стояла на берегу, сжимая в руке книгу, и смотрела на замок. Рассвет разгорался медленно, багровые полосы ползли по небу, и первый луч солнца скользнул по воде, превращая чёрную гладь в расплавленное золото, в котором тонули последние клочья тьмы. А потом она увидела его. Белое пятно на золотой воде. Лебедь плыл медленно, плавно, разрезая гладь, оставляя за собой серебристый след, который таял, не успев родиться. Он приближался к берегу, и Эмма видела, как его крылья, сложенные плотно, дрожат, как шея изгибается, и голова поворачивается, и глаза — тёмные, влажные, полные тоски, такой глубокой, что, казалось, она уходит в самое дно этого озера, — смотрят на неё. Она опустилась на колени. Трава была мокрой, холодной, и холод пробирал до костей, въедался в кожу, в каждую пору, как в приюте, когда она просыпалась на рассвете и чувствовала, что внутри ещё холоднее. Она смотрела на лебедя, на то, как он подплывает всё ближе, и не знала, что сказать. Слова застряли в горле, комком, который невозможно проглотить. — Элли, — прошептала она. Голос дрогнул, и ветер унёс его в сторону замка, к башням, которые уже золотились в лучах восходящего солнца. Лебедь остановился в нескольких метрах. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что заставляло её сердце сжиматься. Понимание. Благодарность. Страх. И ещё что-то, чему Эмма не знала названия. Может быть, надежда. Может быть, прощание. И в этот момент первый луч солнца коснулся воды. Свет вспыхнул, ослепил, и Эмма зажмурилась, чувствуя, как по лицу скользит что-то тёплое, почти живое, как чья-то ладонь, которая хочет утешить, но не знает как. А когда открыла глаза, на берегу, в мокрой траве, сидела девушка. Рыжие волосы рассыпались по плечам, тяжёлые от воды, платье было влажным и липло к телу, а в глазах стояли слёзы — не те, показные, которыми плачут при дворе, а настоящие, горькие, которые не вытирают, потому что они уже внутри. Элли. Просто Элли. Не принцесса, не лебедь. Девушка, которая улыбнулась ей, и в этой улыбке не было прежней натянутой яркости. Только тихая, холодная усталость, которая бывает после долгой болезни. И благодарность. И страх перед следующим закатом. — Ты ждала, — прошептала она, и голос её был хриплым, чужим, будто она не говорила целую вечность. — Ждала, — ответила Эмма. Она поднялась, подошла к дереву, сняла полотенце, которое оставил Тео. Белое, мягкое, оно пахло дымом и чем-то ещё, что напоминало о принце, который сидит здесь каждую ночь и ждёт. Который будет сидеть и после того, как она уедет. Она накинула полотенце на плечи Элли, и та вздрогнула, прижалась ближе, вцепилась пальцами в край ткани, будто это был единственный якорь в этом мире, где всё ускользало. — Холодно, — сказала Эмма. Бессмысленно, пусто, но других слов не было. — Холодно всегда, — ответила Элли. Она посмотрела на озеро, на воду, которая уже не была чёрной, а отливала медью, на лес, который просыпался, наполняясь птичьим гомоном. — Когда ты здесь, теплее. Немного. Эмма помогла ей подняться. Элли была лёгкой, слишком лёгкой, и её руки дрожали, когда она опиралась на плечо. Они пошли к замку медленно, оставляя на мокрой траве следы, которые уже начали исчезать под лучами восходящего солнца. — Я помогу тебе, — сказала Эмма, и голос её был твёрже, чем она чувствовала себя. — Сниму проклятие. Обещаю. Элли остановилась. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было надежды. Только вопрос. — Ты можешь? — Я найду способ, — ответила Эмма. — Румпель поможет. Он научит меня. — Румпельштильцхен — повторила Элли, и в её голосе скользнула тень страха. — Ты доверяешь ему? — Он мой друг, — сказала Эмма, и сама удивилась, как легко прозвучали эти слова. — И он поможет. Я останусь здесь, пока проклятие не падёт. Если ты не против. Элли молчала. Она смотрела на замок, на башни, на окна, в которых уже зажигали свет, и её лицо было бледным, почти прозрачным в утренних лучах. — А потом? — спросила она тихо. — Ты уедешь. Это был не вопрос. Эмма знала, что Элли уже всё поняла. Видела по её глазам, по тому, как она сжала полотенце, по тому, как её дыхание стало прерывистым. — Да, — сказала Эмма. — Я уеду. К нему. Он научит меня магии. Он поможет мне понять, что я такое. И, может быть, — она запнулась, подбирая слова, которые жгли язык, — когда-нибудь я смогу вернуться. Если смогу. Если моя магия позволит. Элли посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах не было слёз. Только понимание. — Ты не можешь обещать, что вернёшься, — сказала она. — Ты не знаешь. Никто не знает. — Не могу, — согласилась Эмма. — В прошлый раз меня выбросило на девять лет. Я не контролирую это. Я не знаю, когда исчезну, и вернусь ли вообще. Поэтому, — она сделала паузу, и в груди что-то оборвалось, застряло комом, — я не буду заставлять никого ждать. Элли кивнула. Она поняла. Она всегда понимала больше, чем говорила. Трава хрустела под ногами, и этот звук казался оглушительным в тишине утра. Где-то вдалеке запела птица, и её песня была чистой, звонкой, но в ней не было радости. Только тоска по чему-то, что уже ушло. — Завтра она уезжает, — сказала Эмма. — Я попрощаюсь с ней утром. А потом останусь здесь. С тобой. Пока проклятие не падёт. — А если не падёт? — спросила Элли, и в её голосе не было страха. Только спокойная, ледяная покорность. — Если никто не полюбит меня по-настоящему? — Полюбит, — сказала Эмма. — Я найду. Или ты сама найдёшь. Но я не уйду, пока это не случится, по крайней мере по своей воле. Обещаю. Элли остановилась. Она смотрела на Эмму, и в её глазах было что-то, чего Эмма не видела раньше. Не надежда. Не благодарность. Что-то похожее на веру. — Ты правда веришь, что сможешь снять проклятие? — спросила она. — Верю, — ответила Эмма, и это была правда. Она не знала, как, не знала, когда. Но она верила. Потому что если она не верила, то во что тогда верить? В пустоту? В серые стены? В холодную овсянку по утрам? В то, что всё это сон? Она уже не знала, во что верить. Они пошли дальше. Рассвет разгорался над замком, золотя камни, и где-то в глубине коридоров уже слышались голоса. Скоро всё начнётся. Скоро она должна будет сделать то, что должна. Сказать то, что нужно. А пока — она просто шла, чувствуя, как пальцы Элли сжимают её руку, как холодный ветер треплет волосы, как где-то над головой, в окне, мелькает тень. Или показалось. Она не знала. Но чувствовала — там, наверху, кто-то стоит и смотрит на них. Или ей просто хотелось так думать.