Поцелуй до проклятия

Они вошли во внутренний двор через потайную дверь, которую Элли показала ей ещё в первый день — узкий проход за плющом, о котором знали только слуги и те, кто не хотел быть замеченным. Рассвет уже разгорелся над башнями, золотя камни, но двор был пуст. Элли шла, опираясь на руку Эммы, и её пальцы были ледяными. Полотенце, накинутое на плечи, намокло и тяжёло повисло, но она не отпускала его, вцепившись в край, будто это был единственный тёплый предмет в этом холодном, промозглом утре. Она не говорила ни слова с тех пор, как они отошли от озера. Только смотрела под ноги, ступая по мокрым камням, и её дыхание было ровным, но слишком редким — как у человека, который боится, что если вдохнёт глубже, то не сможет выдохнуть. Эмма не торопила. Она знала это состояние. Когда мир сжимается до размеров твоего тела, когда каждое движение требует усилия, а слова кажутся слишком тяжёлыми, чтобы их поднять. Она вела Элли по коридорам, которые та знала с детства, но сейчас, казалось, забыла каждый поворот. Только пальцы сжимали её руку, и это было единственным, что держало их на поверхности. Тайная лестница, ведущая в покои принцессы, начиналась за гобеленом с изображением охоты. Ступени были каменными, холодными, и на каждой лежали тени. Эмма шла первой, освещая путь, хотя света было достаточно — утреннее солнце пробивалось сквозь узкие бойницы, и в этих косых лучах пыль танцевала, как живая. Лестница вывела их в небольшую нишу за камином в комнате Элли. Здесь пахло деревом, лавандой и чем-то ещё, что напоминало о Тео — табаком, вином, книжной пылью. На каминной полке стояла пустая бутылка и два бокала. — Ты голодна? — спросила Эмма, помогая Элли опуститься на край кровати. — Нет, — ответила та. — Выпей со мной. Она кивнула на бутылку, и Эмма поняла, что отказываться нельзя. Вино было красным, густым, и когда она налила его в бокалы, оно показалось ей слишком похожим на ту кровь, которую она видела в воде. На ту, что была на её собственной рубахе в видении, где Реджина держала её мёртвое тело. Элли взяла бокал, поднесла к губам, но не пила. Смотрела на огонь в камине, на то, как пламя лижет поленья, и её лицо было бледным, почти прозрачным в этом неровном свете. — Расскажи, — сказала она наконец. — Что он говорил? Тёмный. Эмма молчала, обдумывая, с чего начать. Слишком много всего было сказано за эту ночь. Слишком много правды, которую она сама ещё не успела переварить. — Ты помнишь, что было на озере? — спросила она вместо ответа. Элли покачала головой. Её пальцы сжимали бокал так сильно, что побелели костяшки. — Ничего. Я никогда ничего не помню. Когда рассвет, я просыпаюсь здесь, или на берегу, или в саду, если Тео успел меня подхватить. И я знаю, что была птицей. Чувствую это по рукам, по лицу, по тому, как холодно. Но что со мной происходит, когда я лебедь… — она запнулась, и в голосе её появилась горечь, — это не я. Это просто… тело. Которое летает. Которое плавает. Которое ждёт. — Ждёт? — Ждёт, когда рассветёт, — сказала Элли. — Или когда кто-нибудь полюбит меня настолько, чтобы поцеловать. Так он сказал моим родителям. Так говорят все. Истинная любовь разрушит проклятие. Она усмехнулась — коротко, сухо, и в этой усмешке не было веселья. — Истинная любовь, — повторила она. — Словно её можно найти в лавке за углом. Словно она растёт на деревьях. — Он сам сказал, что не уверен, — тихо проговорила Эмма. Элли замерла. Бокал в её руке дрогнул, и вино плеснулось, оставив на стекле тёмный след. — Что? — Румпель. Он сказал, что это был эксперимент. Что он хотел посмотреть, найдётся ли тот, кто полюбит тебя настолько, чтобы разрушить чары. Или что её не существует вовсе. — Эмма сделала паузу, чувствуя, как тяжело даются эти слова. — Он сам не знает, сработает ли поцелуй. Он не знает, существует ли истинная любовь. Он просто… проверял. На тебе. Тишина. Густая, тяжёлая, как та вода, из которой Элли только что вышла. Эмма видела, как её лицо меняется — сначала непонимание, потом боль, потом что-то такое, от чего у самой Эммы сжалось сердце. — Эксперимент, — повторила Элли, и голос её был ровным, слишком ровным. — Я пять лет лечу над этим озером. Пять лет я не помню себя, не помню, кто я, не помню, что у меня есть брат, который ждёт меня каждую ночь. Пять лет я — птица. А он… он просто смотрел. — Он сказал, что не жалеет, — добавила Эмма, и сама удивилась, зачем говорит это. Может, чтобы Элли знала всю правду. Может, чтобы они обе понимали, с кем имеют дело. — Конечно, не жалеет, — Элли усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у Эммы перехватило дыхание. — Он Тёмный. Он проклинает людей ради забавы. Он сдирает кожу с должников. Он заключает сделки, после которых жизнь становится хуже смерти. А я… я для него просто страница в книге. Посмотреть, что будет. Она подняла бокал и залпом выпила всё, до дна. Поставила на столик, и бокал звякнул, едва не опрокинувшись. — Он сказал ещё что-то? — спросила она, и в её голосе появилась сталь. — О том, как найти эту любовь? Или он просто бросил кость и смотрит, как мы мечемся? — Он сказал, что я могу помочь, — ответила Эмма. — Моя магия. Светлая. Он сказал, что я могу лечить. Могу разрушать проклятия. Если научусь. Могу помочь тебе найти любовь. — И ты веришь ему? — Элли посмотрела на неё в упор. — После всего, что он сделал? После того, что он сказал? Эмма молчала. Она думала о том, как Румпель вытирал кровь с её лица, когда она вернулась из приюта. Как он учил её зажигать свечи. Как он ждал её двести лет. Как он смотрел на неё сегодня у озера, и в его глазах было что-то, что она не могла назвать... — Он мой друг, — сказала она, и сама удивилась, как легко прозвучали эти слова. — Я знаю, что он сделал. Знаю, что он не ангел. Но он ждал меня двести лет. И он не причинил мне вреда, хотя мог. Я верю, что он поможет. Не потому что он добрый. А потому что я ему нужна. — Нужна, — повторила Элли. — Для чего? — Чтобы найти сына. Бэя. Он пропал двести лет назад. Шагнул в портал в мой мир. И с тех пор Румпель ищет его. Я — единственная, кто может проходить между мирами. Единственная, кто может помочь. Элли смотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на огонь, на тлеющие угли, которые вот-вот должны были погаснуть. — А ты? — спросила она. — Ты хочешь ему помочь? — Да, — ответила Эмма, и это было правдой. — Я знала Бэя и не могу не попытаться. — Тогда, — Элли взяла бутылку и снова наполнила бокалы, — мы обе в его власти. Ты нужна ему, чтобы найти сына. Я нужна ему, чтобы проверить, существует ли истинная любовь. Две девочки, которые не просили ни о чём, а стали пешками в его игре. Она подняла бокал, посмотрела на Эмму, и в её глазах не было слёз. Только холодная, ледяная решимость. — За то, чтобы когда-нибудь мы перестали быть пешками, — сказала она. Эмма подняла свой бокал. Стекло звякнуло, и этот звук показался ей слишком громким в тишине утра. — За то, чтобы когда-нибудь мы сами выбирали свою судьбу, — ответила она. Они выпили. Вино было горьким, тёплым, и оно разливалось по телу тяжестью, которая не согревала, но давала силы. — А истинная любовь? — спросила Элли, ставя бокал. — Ты правда веришь, что она существует? Что кто-то может полюбить меня настолько, чтобы разрушить проклятие? — Не знаю, — честно ответила Эмма. — Но я обещаю, что буду рядом, пока мы не найдём способ. Я не уйду, пока проклятие не падёт. Даже если это займёт годы. Элли усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. Только тихая, почти детская благодарность. — Ты странная, — сказала она. — Ты появилась из ниоткуда, не знаешь, кто ты, не знаешь, что с тобой будет. А уже обещаешь другим. — Привычка, — пожала плечами Эмма. — В приюте, если ты не держишь слово, тебя сжирают. Они замолчали. В комнате было тихо, только дрова потрескивали в камине, да где-то за окном перекликались птицы. Эмма чувствовала, как усталость наваливается на плечи, как веки тяжелеют, но спать ещё не хотелось. Или хотелось, но она боялась, что если заснёт, то увидит то, что видела в воде. — А ты? — спросила она. — Ты веришь, что сможешь полюбить? После всего, что он сделал? После того, как пять лет ты — птица? Элли долго молчала. Она смотрела на огонь, и её лицо было бледным, почти прозрачным в этом неровном свете. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Иногда мне кажется, что я разучилась. Что внутри меня ничего не осталось, кроме холода и этого озера. А иногда, — она сделала паузу, и её голос стал тише, — иногда, когда Тео приносит мне сухую одежду и не спрашивает ни о чём, я чувствую, что ещё могу. Не любовь. Но что-то похожее. Благодарность. Нежность. Может, это и есть начало. — Может, — согласилась Эмма. Она взяла бутылку, налила ещё. Вина оставалось на донышке, и оно было густым, почти чёрным в полумраке комнаты. — А ты? — спросила Элли. — Ты веришь, что сможешь полюбить? Эмма не ответила сразу. Она думала о Реджине. О её тёмных глазах, о её поцелуе, о том, как та сказала: «Поедем со мной». О видениях, которые показала вода. О будущем, где Реджина держит её мёртвое тело и смотрит на пустые руки. О том, что она должна сказать ей завтра. Что они больше не увидятся. Что ей нужно жить дальше. Что у Эммы нет будущего здесь. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я думала, что знаю. Но теперь… теперь я не уверена ни в чём. Элли посмотрела на неё долгим взглядом. Потом протянула руку и накрыла её ладонь своей. — Может, это и есть начало, — сказала она. — Когда ты не уверен. Когда ты боишься. Когда ты знаешь, что можешь проиграть. Это и есть любовь. Настоящая. Эмма смотрела на их руки, на бледные пальцы Элли, на свои, с шрамами, которые она не прятала. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не то, что было с Реджиной — жаркое, почти болезненное. Другое. Спокойное. Такое, какое бывает, когда ты не один. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что не боишься. За то, что ты есть. Элли улыбнулась. Впервые за эту ночь — по-настоящему, не натянуто, не сквозь слёзы. Просто улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное, такое, что заставляло сердце сжиматься. — Ты тоже, — сказала она. — Ты тоже здесь. Они допили вино. Бутылка опустела, и Эмма поставила её на пол, рядом с кроватью. Голова была тяжёлой, но мысли, наоборот, стали яснее, острее. Или это вино так действовало? Она не знала. Но знала, что впервые за долгое время у неё есть кто-то, кого можно назвать подругой. Не Реджина, с которой всё было сложно, запутанно, больно. Не Теодор, который держался на расстоянии, хотя и был рядом. Элли. Такая же сломленная, такая же потерянная, такая же отчаянно ищущая свет в этой тьме. — Можешь остаться здесь? — спросила Элли, и в её голосе вдруг появилось что-то детское, беззащитное. — Не хочу быть одна. — Конечно, — ответила Эмма. Она помогла Элли снять мокрое платье, укутала в сухой халат, потом в одеяло. Сама осталась в своей одежде — джинсы высохли, футболка ещё пахла озером, но менять её было не на что, да и не хотелось. Она села на край кровати, прислонившись спиной к резному изголовью, и чувствовала, как веки тяжелеют. — Ты завтра уйдёшь? — спросила Элли, закрывая глаза. — К ней? — Да, — ответила Эмма. — Я должна попрощаться. — Она будет ждать. — Знаю. — А ты? Эмма не ответила. Она смотрела на огонь в камине, на то, как пламя лижет последние поленья, как угли тлеют, отбрасывая красноватые блики на стены. И думала о том, что завтра она скажет Реджине то, что должна. Что они больше не увидятся. Что у Эммы нет будущего здесь. Что ей нужно жить дальше. — Не знаю, — прошептала она, чувствуя, как сон забирает её. — Может, да. Может, нет. Она не знала, когда заснула. Просто в какой-то момент поняла, что веки больше не поднимаются, что голова падает на подушку, а рядом, совсем близко, дышит кто-то, кто тоже не хочет быть один.

***

Она не поняла, что разбудило её сначала — голоса или то, что одеяло сползло на пол, и холод пробрался под футболку. А потом сквозь сон пробились слова, резкие, рубленые, как удары кинжала. — …ты вообще понимаешь, что могло случиться?! — голос Теодора был тихим, но в нём звенело такое напряжение, что, казалось, вот-вот лопнет струна. — Если бы кто-то увидел? Если бы он пожаловался отцу? Ты хоть представляешь, что бы с тобой сделали? — А что бы они сделали? — голос Элли был холодным, спокойным, но в этой спокойствии Эмма услышала то, что слышала уже много раз в приюте — когда ребёнок готовится к удару и не хочет показывать страх. — Посадили бы в башню? Заперли бы в комнате? Лишили бы возможности выходить к людям? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у Эммы перехватило дыхание. — Это всё уже есть. Они ничего нового не придумают. — Элли… — Нет, ты послушай, — голос Элли стал жёстче, и Эмма услышала, как та встала, как скрипнула кровать, как шаги — быстрые, нервные — прорезали тишину комнаты. — Этот… этот павлин с перегаром, который решил, что может хватать меня за талию и шептать о том, как его отец уже говорит с моим о нашем браке. Он. Меня. Лапал. А я должна была стоять и улыбаться? Должна была благодарить за честь? — Я не говорю, что ты должна была терпеть, — Теодор говорил тише, но в его голосе появилось что-то, что заставило Эмму окончательно проснуться. Не злость. Усталость. Такая глубокая, что, казалось, она уходит в самое дно. — Я говорю, что ты могла просто уйти. Позвать стражу. Сказать мне. Я бы с ним разобрался. — Чтобы ты? — Элли усмехнулась. — Ты бы нализался и забыл. — Я никогда не забываю, когда дело касается тебя. Тишина. Густая, тяжёлая, как перед грозой. Эмма чувствовала, как воздух в комнате стал плотнее, как тени на стенах замерли в ожидании. Она осторожно приподняла край одеяла, выглянула из своего укрытия и уставилась на них, недовольно щурясь. — Вы чего такие громкие с утра? Теодор, который стоял у камина, резко обернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а на скулах ходили желваки. Он смотрел на неё так, будто она только что выпала с неба. — Ты была тут? — спросил он, и в его голосе смешались удивление и облегчение. Эмма высунулась из-под одеяла по пояс. Волосы растрепались, футболка сбилась, и она чувствовала себя так, будто её вытащили из мешка с картошкой. Комната была залита утренним светом, и в этом свете Тео и Элли стояли друг напротив друга, и между ними было напряжение, которое можно было резать ножом. — А ты думал, я в шкафу пряталась? — буркнула Эмма, потирая лицо. — Вас на другом конце замка слышно. Теодор перевёл взгляд с неё на сестру, потом обратно. Его руки, сжатые в кулаки, медленно разжались. — Ты вчера привела её сюда? — спросил он у Элли, и в голосе его появилось что-то, чего Эмма не могла понять. Не упрёк. Благодарность? — А куда мне её было вести? — Элли скрестила руки на груди, и в её позе было что-то вызывающее, почти детское. — В твою комнату? Чтобы ты поил её вином и рассказывал, какие мы все несчастные? — Я не пью с девушками, которых не знаю, — машинально ответил Теодор. — Ты пьёшь со всеми, кто даёт. — Элли. — Тео. Они уставились друг на друга с одинаковым выражением, и в этом взгляде было столько лет общей истории, столько боли и нежности, что Эмма почувствовала себя лишней. Она хотела сказать что-то едкое, чтобы разрядить обстановку, но слова застряли в горле. — Я, кажется, помешала? — спросила она, выбираясь из-под одеяла. Голова гудела, во рту пересохло, и она чувствовала себя так, будто её переехала телега. Или она сама переехала телегу. Она не была уверена. — Нет, — ответил Теодор. — Мы как раз закончили. Элли, я не буду больше об этом говорить. Но если этот… — он запнулся, подбирая слово, — если этот тип ещё раз подойдёт к тебе, ты сразу зовёшь стражу. Или меня. Или её, — он кивнул на Эмму. — Судя по тому, как она смотрит, этот парень пожалеет, что родился. Эмма усмехнулась, несмотря на головную боль. — Это комплимент? — Это факт, — ответил Теодор, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое. — Ты вчера хорошо держалась. Он повернулся к сестре, хотел что-то сказать, но передумал. Подошёл к ней, положил руку на плечо, и в этом жесте было столько неуклюжей, почти детской нежности, что Эмма отвела взгляд. — Я не хочу, чтобы ты была одна, — сказал он тихо. — Не хочу, чтобы ты думала, что я не понимаю. Я понимаю. Я просто боюсь. — Чего? — спросила Элли, и голос её дрогнул. — Что однажды ты сделаешь что-то, что нельзя будет исправить. Что ты оставишь меня одного. Что тебя не будет, и я не смогу тебя защитить. — Тео… — Знаю, — он убрал руку и отступил. — Я знаю. Я просто сказал. Он направился к двери, но у порога остановился. Обернулся, посмотрел на Эмму, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Благодарность? Надежда? — Присмотри за ней, — сказал он. — Она упрямая. — Как и её брат, — ответила Эмма. Теодор усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате стало тихо. Элли стояла у окна, и её лицо было бледным, а глаза — пустыми. Она смотрела на двор, где уже сновали слуги, на башни, которые золотило солнце, на небо, которое было чистым, почти прозрачным. — Ты в порядке? — спросила Эмма, подходя к ней. — Да, — ответила Элли. — Просто… устала. Она повернулась, и Эмма увидела, что под глазами у неё залегли тени, а на губах — бледная, почти невидимая улыбка. — Тот парень, — сказала Эмма, не зная, зачем спрашивает. — Кто он? — Лейон, — ответила Элли, и в её голосе скользнуло отвращение. — Сын лорда Эдмунда. Тот самый, который пытался задеть тебя на балу. Он решил, что после вчерашнего его отец предложит моему руку и сердце. И что я должна быть счастлива. — А ты? — А я, — Элли усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, что заставило Эмму улыбнуться в ответ, — я показала ему, что думаю о таких предложениях. Она взяла со столика кинжал — тот самый, который висел у неё на поясе на балу под слоями ткани, — и Эмма увидела, что на рукояти ещё осталась кровь. Не её. Чужая. — Ты порезала его? — спросила Эмма. — Пришлось, — ответила Элли, и в её голосе не было раскаяния. — Он не понимал слов. Пришлось показать ему, что я умею не только танцевать. Она положила кинжал на столик, и в этом жесте было что-то усталое, почти равнодушное. — Мои родители отказались от его предложения, — сказала она. — Я узнала об этом сегодня утром. Они сказали, что я ещё слишком молода, что у меня слабое здоровье, что я не готова к замужеству. — Она усмехнулась. — Слабое здоровье. Они даже в этом не могут сказать правду. — А что бы они сказали, если бы сказали правду? — Что их дочь проклята, — ответила Элли. — Что каждую ночь она становится лебедем. — Она помолчала. — Им проще говорить о слабом здоровье. Чем о проклятии. Эмма подошла ближе, встала рядом, и они вместе смотрели на двор, на слуг, которые сновали с подносами, на стражников, которые менялись на посту, на мир, который жил своей жизнью, не зная, что в этой комнате две девушки, которые хотят только одного — быть собой. — Я помогу тебе, — сказала Эмма. — Обещаю. — Знаю, — ответила Элли. — Ты уже говорила.

***

Эмма поднялась к себе по чёрной лестнице, стараясь не попадаться на глаза слугам. Футболка ещё пахла озером, джинсы высохли, но выглядели так, будто в них спали на камнях, а волосы, которые она даже не пыталась причесать, торчали во все стороны. Она не знала, сколько времени — утреннее солнце уже поднялось над башнями, и в коридорах было светло, почти празднично. Кажется, она проспала не так много, но достаточно, чтобы чувствовать себя разбитой. Она толкнула дверь в свою комнату, уже заранее проклиная себя за то, что не зашла сначала к Элли умыться, и замерла на пороге. Реджина ходила по комнате. Не просто ждала — ходила. От окна к двери, от двери к кровати, и её шаги были быстрыми, нервными, а пальцы сжимали край рукава так, что ткань, казалось, вот-вот порвётся. Она была в дорожном платье — тёмно-синем, с серебряной вышивкой, — и её волосы уже уложили в сложную причёску. Готовая к отъезду. Ждущая. Услышав скрип двери, Реджина резко обернулась. В её глазах мелькнуло облегчение, но тут же сменилось чем-то другим. Она окинула Эмму быстрым взглядом — растрёпанные волосы, помятая футболка, тени под глазами, — и нахмурилась. — Ты не в своей комнате ночевала, — сказала она, и это был не вопрос. Эмма закрыла за собой дверь, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она знала, что Реджина уезжает сегодня. Знала, что нужно попрощаться. Но она не была готова к этому разговору, не была готова смотреть в эти тёмные глаза, в которых сейчас плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Беспокойство. И что-то ещё. — Я была у Элли, — ответила она, и это было правдой. Частично. — Всю ночь? — Реджина остановилась, и её пальцы, до этого нервно теребившие рукав, замерли. — Я заходила к тебе. Час назад. И полчаса назад. Тебя не было. Эмма подошла к кровати, села на край, чувствуя, как ноги гудят. Она не знала, сколько прошло с тех пор, как они с Элли уснули, но, судя по солнцу, она проспала не больше двух-трёх часов. Этого было недостаточно, чтобы выспаться, но достаточно, чтобы чувствовать себя живой. — Ей было плохо, — сказала она. — После бала. Я осталась с ней. Реджина смотрела на неё долгим взглядом. Её лицо было спокойным, но Эмма видела, как подрагивают ресницы, как чуть заметно сжаты губы. Она хотела спросить что-то ещё. Эмма чувствовала это. Но Реджина не спрашивала. — Элли рано ложится, — сказала она вместо этого, и в её голосе скользнуло что-то, что могло быть ревностью. Или нет. Или да. — Она всегда рано ложится. С детства. Я думала, ты знаешь. — Знаю, — ответила Эмма. — Но сегодня она не могла уснуть. Ей нужно было поговорить. Реджина отвернулась к окну, и в её профиле было что-то напряжённое, почти болезненное. Она смотрела на двор, где уже готовили кареты, где слуги суетились, где жизнь шла своим чередом, не спрашивая ни у кого разрешения. — Она рассказала тебе? — спросила она тихо. — О том, почему она не выходит по вечерам? О том, почему у неё слабое здоровье? Эмма замерла. Она не знала, что Реджина знает. Не знала, сколько правды ей известно. Не знала, можно ли говорить о том, что она видела сегодня ночью. Это не её секрет, Эмма не имела право рассказывать. — Она сказала, что быстро устаёт, — ответила она осторожно. — Что с детства так. Реджина повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, но она тут же спрятала это за привычной, чуть надменной усмешкой. Реджина смотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, что заставляло сердце биться чаще, что-то, от чего Эмма чувствовала себя так, будто стоит на краю, и ветер вот-вот сорвёт её вниз. Реджина шагнула ближе. Один шаг. Потом другой. Остановилась в полуметре, глядя на Эмму так, будто видела впервые. Её пальцы дрожали, но она не прятала их, не сжимала в кулаки, как делала всегда, когда хотела показать, что ей всё равно. Она просто стояла, и её лицо было открытым, незащищённым, и это было страшнее любых слов. — Мать ждёт, — сказала она, и голос её был ровным, но Эмма слышала, как он трещит по швам. — Кареты уже подали. Через час мы выезжаем. — Я знаю. — Ты не поедешь... Это был не вопрос. Эмма смотрела на неё, и в груди что-то разрывалось на части. Она хотела сказать «нет». Хотела сказать, что поедет, что останется, что она не уйдёт, как тогда, в детстве, когда исчезла на девять лет, и Румпель ждал её двести лет. Но она не могла. Не могла врать. Не могла обещать то, что не в силах выполнить. — Не могу, — сказала она, и слова вышли хриплыми, почти беззвучными.