Поцелуй до проклятия

Переход всегда ощущался как падение в ледяную воду — сначала обжигает, потом наступает оцепенение, и только через несколько секунд легкие начинают гореть от нехватки воздуха. Эмма вывалилась из «трещины» на холодные плиты пола. Запах Бостона — бензин, мокрый асфальт и дешевый кофе из приюта — выветрился мгновенно, сменившись тяжелым ароматом воска, гобеленов и старой пыли. Она пробыла «там» неделю. Для социальной службы Бостона семнадцатилетняя Эмма Свон снова стала «беглянкой со стажем». Очередной протокол, усталый взгляд полицейского, вопрос психолога: «Где ты была на этот раз, Эмма?». И её привычное, отработанное молчание. В 17,5 лет она научилась быть призраком в обоих мирах. В одном её считали сумасшедшей, в другом — опасной. За последние два с половиной года она привыкла к этой двойственности, как к старым ботинкам, которые натирают, но защищают от камней. Эмма поднялась, отряхивая джинсы, и тут же замерла. Это был не замок Румпельштильцхена. Слишком светлый камень, слишком высокие своды. Голос раздался из-за поворота — холодный, четкий, как удар хлыста. — Почему здесь до сих пор не убрано? Пыль на канделябрах — это признак лени, а лень — это грех, который я не терплю в своем доме. Кора. Сердце Эммы пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — тяжёлое, горячее, готовое вырваться. Кора. Женщина, чьё имя Румпель произносил с той особенной интонацией: смесью пренебрежения и опасного уважения. «Она пойдёт по головам, мышка. И не заметит, если под ногами окажешься ты. «Она вырвет тебе сердце, маленькая мышка, и даже не заметит этого. Не потому что она злая. Потому что для неё ты — не человек. Ты - препятствие. А препятствия она убирает». Эмма почувствовала, как магия внутри неё — та самая, чистая, дикая, которую Румпель называл «пламенем, а не искрой» — на этот раз послушно, хоть и с трудом, отозвалась на отчаянный призыв. «Не я. Кто угодно, только не я». Она вспомнила ощущение из прошлого раза: словно на лицо накладывают слой мокрой, холодной глины, которая застывает, меняя рельеф скул, разрез глаз, даже линию губ. Её собственные черты стёрлись, уступив место лицу обыкновенной, ничем не примечательной девушки-служанки. Джинсы и толстовка из Бостона поддались тяжелее — ткань затрещала, переплетаясь в грубое серое сукно длинного платья, а ладони, ещё хранившие запах стерильных коридоров социальной службы, мгновенно огрубели, покрылись мозолями. Кора вышла из тени колонны. Безупречная, как всегда: каждый волосок в причёске, каждый стежок на платье дышал властью. Она даже не посмотрела Эмме в глаза — для неё слуги были не более чем деталями интерьера, вроде подсвечников или ковров. — Ты! — Кора резко сократила расстояние и больно вцепилась пальцами в плечо «служанки», разворачивая её в сторону распахнутых двойных дверей. — Почему ты стоишь столбом? В малом зале через час должен быть накрыт стол. Реджина вернулась с прогулки, и я не потерплю, чтобы моя дочь обедала в пыли. Живо! Эмма низко опустила голову, пряча взгляд. Горло перехватило. Она хотела что-то ответить — но вовремя прикусила язык. Просто кивнула, изображая испуганную покорность, и поспешила в указанном направлении. Внутри всё дрожало. Она свернула в боковой коридор, вжимаясь в нишу за гобеленом. Сердце колотилось так, что, казалось, Кора услышит даже отсюда. Теодор должен был быть здесь. Он всегда был. Рука, подхватывающая за плечи, и ленивая усмешка. Он появлялся в секунду, максимум в минуту. А сейчас — тишина. Ни шороха сапог, ни знакомого блеска медальона. Это было неправильно. Очень неправильно. Ни шороха сапог, ни знакомого блеска медальона. Ничего. Это было неправильно. Очень неправильно. Румпель однажды сказал: «Если Теодор не придёт — значит, либо он мёртв, либо ты в месте, куда даже магия не достаёт». Эмма не хотела думать, какой вариант хуже. Она попыталась собрать силу для обратного прыжка, как учил Румпель — тугой, горячий комок в груди. Но вместо привычного рывка вниз почувствовала только слабый толчок. Пол под ногами остался на месте. Камень. Холодный. Реальный. Проклятое заклинание перемещения, которое Элли освоила за полгода, а она — не могла даже после двух лет тренировок. Её магия — чистая, первозданная, способная отбрасывать Тёмного мага как щенка и показывать будущее, которое не снилось даже древним провидцам, — отказывалась подчиняться простейшим вещам. ​И в тот же миг она услышала шаги. Лёгкие, уверенные. ​Эмма замерла. Вжалась в стену, замерла, затаила дыхание. Гобелен скрывал её почти полностью, оставалась только узкая щель, через которую она видела край тёмно-бордовой юбки и кончик изящного сапожка, когда кто-то прошёл мимо. Близко. Эмма зажмурилась. Не оборачивайся. Пожалуйста, не оборачивайся. ​— Мама? — голос Реджины был ровным, но в нём сквозила скрытая усталость. — Ты звала? ​— Обед через час. И переоденься. Ты пахнешь лошадьми. ​— Конечно. Лошади — это неприлично. – ​Короткий смешок Реджины, без радости. Шаги удалились в сторону покоев. ​Эмма стояла ни жива ни мертва, пока звук не растворился в тишине. Только тогда она позволила себе выдохнуть и выскользнула из укрытия. В Бостоне её сейчас, наверное, уже объявили в розыск. Семнадцать с половиной — возраст, когда ты уже слишком взрослая, чтобы за тобой бегали с соской, но всё ещё принадлежишь государству. Очередная приёмная семья, седьмая по счёту, наверняка облегчённо вздохнула, обнаружив пустую комнату. Полицейский психолог снова запишет в деле: «Склонность к бродяжничеству, эмоциональная отстранённость, возможные галлюцинации». Они никогда не понимали, что она не убегает от чего-то. Она возвращается домой. Но сейчас она была не дома. Она была в логове врага, и единственный человек, который мог её вытащить, почему-то не появлялся.

***

Теодор ненавидел романтику. Не ту, что в книгах, где рыцари совершают подвиги ради прекрасных дам, а ту, что в жизни — липкую, слащавую, заполняющую всё пространство, как туман над болотом. Именно такая романтика воцарилась в замке его сестры за последние полгода. Элли и Руби смотрели друг на друга так, что хотелось блевать. Они смеялись над чем-то, понятным только им двоим. Они могли стоять обнявшись у окна и молчать часами, и этот их покой действовал Теодору на нервы сильнее, чем любой скандал. — Тео, ты чего такой хмурый? — спросила Элли за завтраком, когда он в пятый раз уставился в тарелку, вместо того чтобы присоединиться к их с Руби щебетанию о цветах для осеннего бала. — Солнце светит слишком ярко, — буркнул он, поднимаясь. — Поеду проверю восточные границы. Лорд Эдмунд прислал жалобу на какого-то зверя, который режет скот. — Возьми стражников, — крикнула Элли вслед. — Обязательно, — бросил он уже на выходе, раздражённо закатывая глаза, в планах было взять только меч и пару часов тишины. Верхом он всегда думал лучше. Лошадь шла мерным шагом, копыта стучали по каменной дороге, ветер трепал волосы, и Теодор позволял себе не думать ни о чём. О том, что последние два с половиной года он превратился в службу спасения девушки, которая появлялась из ниоткуда с завидной регулярностью. О том, что цена медальона, который он носил на груди, была выше, чем он готов был признать даже перед самим собой. О том, что он, кажется, начал привыкать к её появлению. К тому, как она падает на колени, хватаясь за воздух, как её глаза ищут его в толпе, как она выдыхает: «Тео». Проклятье. Он пришпорил коня, заставляя себя думать о другом. О жалобах крестьян. О монстре, который, по слухам, появился в лесу. И чёрт... слишком давно у него не было веселья, лёгкой выпивки, вечеринок и девчонок. Надо бы съездить в паб. Он пришпорил коня и даже настроился после встречи с монстром, сразу туда заглянуть. Медальон на его груди вспыхнул внезапно. Теодор даже не успел осадить лошадь — мир сложился гармошкой, выворачивая внутренности, и выплюнул его на каменную кладку. Больно. Плечо ударилось о что-то острое, рёбра заныли, в глазах потемнело. Но хуже было другое — он летел. Вниз. В пустоту. Инстинкт сработал быстрее мысли. Пальцы вцепились в ближайший выступ — острый край зубца, который, казалось, вот-вот разрежет кожу. Ноги болтались в воздухе, не находя опоры, и Теодор понял, что висит на краю крыши. На самом краю. Под ним — десятки метров пустоты, внутренний двор, вымощенный камнем, и крошечные фигурки людей, которые даже не смотрят вверх. Сердце ухнуло куда-то вниз, застряло в горле, и он замер, боясь пошевелиться. Пальцы немели, скользили по камню, и он чувствовал, как сила тяжести тянет его вниз, в эту пропасть, которая вдруг стала единственной реальностью. — Вот дерьмо, — прохрипел он, подтягиваясь, пытаясь найти опору для ног. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Нога скользнула по гладкой стене, сорвалась. Теодор повис на одной руке, чувствуя, как плечо выворачивается, как мышцы кричат от напряжения. Он рванулся вверх, не думая, не рассчитывая, просто цепляясь за жизнь так, как не цеплялся никогда. Локоть нащупал край кладки, потом предплечье, потом он перевалился через зубец и рухнул на спину, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах. Небо кружилось над ним. Белые облака, равнодушные, далёкие. Теодор лежал на крыше, прижимая ладони к камню, и пытался понять, жив ли он. Руки тряслись. Всё тело тряслось, и он не мог это остановить. — Твою мать, — выдохнул он в небо. — Твою мать. Он сел, чувствуя, как дрожь переходит в крупную, неконтролируемую волну. Под ним была каменная кладка, и он вцепился в неё пальцами, боясь, что если отпустит, то снова упадёт. Внизу, под башней, расстилался чужой замок — светлый, нарядный, с аккуратными садами и идеально вычищенными дворами. Красивый. Мёртвый. Теодор узнал эти башни. Узнал эти стены. Его последний визит сюда состоялся более четырёх лет назад, еще до встречи с Эммой. Замок Коры. — Чёрт, — выдохнул он, и голос сорвался. Он снова посмотрел вниз, на пропасть, и живот скрутило. Медальон на его груди был горячим, почти обжигающим — так всегда случалось после перемещения. Но сейчас это тепло казалось насмешкой. Обычно медальон переносил его в ту же точку, где оказывалась Эмма. В ту же секунду. В тот же миг. А сейчас он был здесь, на крыше, на самом краю, и никаких признаков девушки, которую он должен был вытаскивать. Он прижал ладонь к медальону, чувствуя, как металл вибрирует под пальцами. В голове крутилось одно и то же: «Где ты, блоха? Где ты, чёрт возьми?» Он провёл на крыше два часа. Два часа, пока солнце поднялось выше, пока тени от башен стали короче, пока он не нашёл служебную лестницу, не спустился во внутренний двор. Два часа, пока он сжимал медальон в потной ладони и пытался понять, какого чёрта магия закинула его не туда. Медальон больше не светился. Он просто висел на груди — тяжёлый, холодный, бесполезный. И Теодор понял, что придётся искать самому. Наугад. В замке, где каждый второй слуга работал на Кору, а каждый третий был её шпионом. А его многие знали в лицо — принц соседнего королевства, частый гость на балах, тот, кто вечно пьёт в углу и делает вид, что ему всё равно. Он спустился по служебной лестнице в какой-то пустой коридор, прислушался. Тишина. Только где-то далеко хлопнула дверь и послышались голоса — приглушённые, равнодушные. Теодор двинулся вдоль стены, стараясь ступать бесшумно, вжимаясь в тени. Плащ он смотал и сунул под мышку — слишком приметный. Рубаха была испорчена, но в полумраке это не бросалось в глаза. Он понятия не имел, куда идти. Эмма могла быть где угодно. И он понял, что слеп. Что единственный способ найти её — это найти того, кто мог её заметить. Кто мог почувствовать. Кто мог знать. Реджина. Мысль пришла резко, как удар. Если Эмма здесь, если она в этом замке, то она наверняка искала Реджину. Хотя бы взглядом. Хотя бы краем глаза. Она не смогла бы удержаться. Теодор выругался сквозь зубы. Он не знал, где искать Реджину. Не знал её покоев, не знал расписания, не знал, где она сейчас — обедает, отдыхает, развлекает гостей. Спрашивать у слуг было нельзя — каждый из них доложит Коре. А Кора, если узнает, что принц соседнего королевства шастает по замку без приглашения, устроит такой скандал, что мало не покажется. Оставалось одно — искать самому. Наугад. В надежде на удачу. Он обошёл ползамка, петляя по коридорам, прячась за колоннами, замирая в нишах каждый раз, когда слышал шаги. Дважды едва не столкнулся со слугами — один раз спрятался за гобеленом, второй раз просто замер в тени, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел, как старуха в сером платье проходит мимо, не поднимая глаз. Мысль обожгла: а что, если Кора уже нашла её? Что, если она лежит сейчас в каком-нибудь подвале, связанная, или хуже — мёртвая? Он почти выбежал в очередной коридор, когда в конце мелькнул свет — широкие окна, выходящие во двор. Теодор подошёл к одному из них, выглянул и замер. Внизу, за аккуратными клумбами и подстриженными кустами, виднелась конюшня. Большая, каменная, с распахнутыми воротами. И он вспомнил. Реджина любила лошадей. Всегда любила. Это была её единственная свобода — сесть в седло и ускакать прочь от матери, от интриг, от этого золотого, душного замка. Элли когда-то рассказывала, что Реджина проводит в конюшне больше времени, чем в своих покоях. Теодор огляделся. Коридор был пуст. Он быстро нашёл лестницу вниз, спустился на первый этаж, миновал ещё одну галерею и оказался у служебного выхода, который вёл прямо к конюшням. Дверь была тяжёлой, дубовой, но не заперта. Он толкнул её, шагнул в полумрак — и тут же услышал топот. Лошадь вылетела из распахнутых ворот конюшни, и Теодор, не успевший даже понять, что происходит, отшатнулся назад, вжимаясь в стену. Копыто прошло в сантиметре от его плеча, горячее дыхание обдало лицо, и он почувствовал, как сердце пропускает удар. — Осторожно! — крикнул кто-то сверху, и Теодор поднял голову. На вороной кобыле, осаживая её, сидела Реджина. Её тёмные волосы были в тугой коссе, щёки раскраснелись, глаза горели — гневом, испугом, чем-то ещё, что он не мог разобрать. Она натянула поводья, заставляя лошадь успокоиться, и только тогда перевела взгляд на него. — Ты совсем с ума сошёл? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Какого… Она осеклась. Узнала. Теодор стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как дрожат колени. Всё тело тряслось — от напряжения, от страха, от того, что он только что едва не погиб под копытами лошади, которую сам же и искал. — Тео, — выдохнула Реджина, и в голосе смешались десяток эмоций, которые она тут же задавила. — Ты всегда появляешься так… эффектно? — Только когда хочу произвести впечатление, — прохрипел он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Удалось? — Ты чуть не угодил под копыта моей лошади. — Реджина спрыгнула на землю, и её лицо стало непроницаемым. — Это впечатление, но не уверена, что хорошее. Она подошла ближе, и Теодор вдруг заметил, как она изменилась. Внешне — те же тёмные глаза, та же прямая спина, та же холодная маска. Но она стала старше, более статная и невероятно красива. И в ней появилось что-то, чего раньше не было. Усталость. Глубокая, въевшаяся, как та пыль, что покрывала стены её замка. — Ну, зато ты теперь можешь рассказывать всем, что сбила принца с ног, — Теодор отлепился от стены, чувствуя, как колени всё ещё дрожат, но вида не подаёт. — Это повышает статус. Особенно если добавить, что он был трезв. — Ты? Трезв? — Реджина приподняла бровь, и в уголке её губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Это было бы настоящее чудо. Элли в своих письмах пишет, что ты всё так же предпочитаешь вино человеческому обществу. — Элли слишком много пишет, — буркнул Теодор, поправляя рубаху, которая после падения на крыше и неудачного приземления выглядела так, будто её жевали и выплюнули. — И она преувеличивает. Я предпочитаю вино не человеческому обществу, а глупому человеческому обществу. Это большая разница. — Разница в том, что ты всё так же пытаешься казаться умнее, чем есть. — А ты всё так же пытаешься казаться холоднее, чем на самом деле. Реджина усмехнулась — коротко, по-старому, тем уголком губ, который Теодор помнил по их бесконечным перепалкам на балах, когда они сидели в углу, пили вино и делали вид, что им плевать на всех. — Элли пишет, что ты стал ответственным, — сказала она, окидывая его взглядом. — Что ты помогаешь ей с делами королевства, что даже появился при дворе. Я вижу, она тоже преувеличивает. — Я ответственный, — парировал Теодор. — Просто сейчас я в отпуске. Ответственные люди иногда берут отпуск, чтобы… навещать старых знакомых. — Ты приехал навестить меня? — Реджина притворно удивилась, прижав руку к груди. — Я польщена. И как же ты добрался? Верхом? Или, может быть, ты прилетел на драконе? Или просто выпал из воздуха, как это обычно бывает у людей, которые слишком много пьют? — Из воздуха, — честно сказал Теодор, и его рука невольно коснулась медальона на груди. Тот был тёплым, но не светился. — Очень неудачно из воздуха. Реджина заметила жест. Её взгляд скользнул по медальону, задержался на секунду, но она ничего не сказала. Только подошла ближе, и её голос стал тише. — Что ты здесь ищешь, Теодор? На самом деле. Он посмотрел на неё. На её лицо — бледное, красивое, с тёмными кругами под глазами, которые она тщательно скрывала, но которые выдавали её с головой. На руки, сжимающие поводья так сильно, что побелели костяшки. На маску, которую она носила так долго, что она, кажется, приросла к лицу. — Человека, — сказал он. — Один человек… потерялся. Мог оказаться здесь. — В моём замке? — В замке твоей матери. Реджина молчала. Её лицо было непроницаемо, но Теодор видел, как дрогнули её пальцы на поводьях. — И ты думаешь, я могу помочь? — спросила она. — Найти того, кто потерялся? — Ты знаешь этот замок лучше, чем кто-либо. И ты… ты бы заметила. — Заметила что? — Что-то необычное. Кого-то чужого. Даже если этот кто-то пытается быть незаметным. Реджина смотрела на него долгим взглядом. Теодор чувствовал, как медальон под рубашкой пульсирует теплом, и надеялся, что она не слышит, как колотится его сердце. — Ты знаешь, что моя мать не любит незваных гостей, — сказала она наконец. — Если она узнает, что ты здесь, без приглашения, ищешь какого-то человека… — Не узнает, если ты не скажешь. — Ты просишь меня врать матери. — Я прошу тебя промолчать. Это разные вещи. Реджина усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Теодор, я молчу уже два с половиной года. Я молчу, когда она говорит о браке, о выгодных союзах, о том, что я должна думать о будущем. Я молчу, когда она выбирает мне платья, причёски, книги, которые я должна читать. Я молчу, когда она смотрит на меня так, будто я — её вещь. — Она сделала паузу, и её голос стал тише. — Молчать я умею. Вопрос в том, что ты будешь делать, когда найдёшь своего… потерявшегося человека? Теодор молчал. Он не знал, что ответить. Не знал, скажет ли он правду. Не знал, имеет ли право. — Увезу, — сказал он наконец. — Увезу туда, где безопасно. — А если этот человек не захочет уезжать? — Захочет. Ей здесь не место. Реджина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — боль? понимание? — но она тут же спрятала это за привычной маской. — Ты всегда был упрямым, — сказала она. — Элли рассказывала. — А ты всегда была любопытной. И всё же ты не спрашиваешь, кого я ищу. — Я боюсь спрашивать, — тихо сказала Реджина, и в её голосе вдруг появилась та самая усталость, которую Теодор заметил в ней с первого взгляда. — Я боюсь, что если спрошу, то не смогу сделать вид, что ничего не знаю. А если не смогу сделать вид, то моя мать прочитает это на моём лице. А если она прочитает… — она замолчала, не договорив. Теодор понял. Он понял всё. И ему стало страшно. — Тогда не спрашивай, — сказал он. — Просто помоги мне осмотреть замок. Как старый друг, который решил навестить знакомую. Реджина кивнула. Медленно, словно принимая какое-то важное решение. — Хорошо, — сказала она. — Но если моя мать узнает… я скажу, что ты приехал с поручением от Элли. Что-то о торговых путях или о совместном патрулировании границ. Она не будет проверять. — Ты прикроешь меня? — Я прикрою себя, — поправила Реджина. — Ты просто окажешься рядом. Она развернулась и пошла к выходу из конюшни, не оглядываясь. Теодор двинулся следом, чувствуя, как медальон на его груди пульсирует теплом — слабо, но уверенно. Эмма была где-то рядом. И теперь у него был шанс найти её. — Кстати, — окликнул он, когда они вышли во двор, — ты отлично выглядишь. Усталой, но отлично. Это комплимент, если что. — Я знаю, — бросила Реджина через плечо. — Ты всегда был ужасен в комплиментах. Как и в лжи. — А ты всегда была ужасна в принятии комплиментов. Как и в правде. Она остановилась, обернулась, и на её лице мелькнуло что-то, что можно было принять за улыбку. — Иди уже, принц. Пока я не передумала. Теодор усмехнулся и пошёл за ней, в этот чужой, холодный замок, чувствуя, как медальон под рубашкой становится всё теплее. Он найдёт Эмму. Он должен.