Поцелуй до проклятия

Они шли по галерее, и Теодор успел забыть, каким холодным может быть этот замок. Не температура — светлая, нарядная архитектура Коры дышала холодом, который пробирал до костей. Каждая статуя, каждый гобелен, каждая позолоченная деталь кричали о власти и контроле. Реджина двигалась впереди, её платье шуршало по мрамору, и этот звук казался Теодору единственным живым в этой стерильной тишине. — Ты не изменилась, — сказал он, когда они свернули в очередной коридор, такой же безликий, как и предыдущий. — Всё так же ненавидишь этот замок. — Я научилась не показывать, что ненавижу, — ответила Реджина, не оборачиваясь. — Это другое. — Элли говорит, ты стала мастером скрывать чувства. — Элли слишком много говорит. — Она волнуется. Мы все волнуемся. Реджина остановилась. Медленно повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, что он не смог прочитать. — Вы все? — переспросила она. — Это кто — ты, Элли и… ещё кто-то? Теодор промолчал. Он чувствовал, как медальон под рубашкой пульсирует теплом, и это тепло казалось ему сейчас единственным ответом, который он мог дать. — Не отвечай, — сказала Реджина, отворачиваясь. — Я не хочу знать. Я уже два с половиной года не хочу это знать, и это единственное, что помогает мне не сойти с ума. Она пошла дальше, и Теодор двинулся следом, чувствуя, как между ними повисает тишина — тяжёлая, колючая, полная всего, что они оба боялись произнести вслух. Реджина свернула в боковой коридор, потом ещё раз, и Теодор перестал понимать, где они находятся. Коридоры здесь были похожи один на другой — высокие своды, стрельчатые окна, в которые лился ровный, безжизненный свет. Ни одной лишней детали, ни одного пятнышка пыли. Идеальный порядок, который душил сильнее любого беспорядка. — Сюда, — Реджина толкнула массивную дубовую дверь, и они вошли в небольшую комнату. Кабинет. Теодор огляделся — письменный стол из тёмного дерева, шкафы с книгами, карты на стенах, тяжёлые портьеры. Всё выглядело так, будто здесь никто не работает, только поддерживает видимость деятельности. На столе не было ни пылинки, но и ни одной личной вещи. Как будто хозяин этого кабинета — призрак, который появляется только для того, чтобы проверить, всё ли на своих местах. — Что мы здесь ищем? — спросил Теодор, прикрывая за собой дверь. Реджина уже подошла к столу, начала открывать ящики, быстро, уверенно, будто делала это не раз. — Ничего, что не касается твоего ума… — ответила она, не поднимая головы. — У меня здесь свои дела. — Какие? — Моя мать прячет от меня кое-что важное. Я знаю, что это где-то здесь. Она сейчас занята подготовкой к вечернему приёму, и это единственный момент, когда я могу поискать. Теодор подошёл к окну, выглянул во двор. Внизу сновали слуги, кто-то нёс корзины с цветами, кто-то тащил тяжёлые подносы. Никто не смотрел вверх. — И что это? — спросил он. — Как я уже сказала... — Реджина перешла к шкафу, начала перебирать папки. — это не твоего ума дел... — она запнулась, сжала губы, но не договорила. Теодор не стал спрашивать. Он знал, что Кора — не просто строгая мать. Он знал, что она вырвала собственное сердце, чтобы не чувствовать. Он знал, что Реджина уже много лет пытается найти способ вырваться из-под её контроля. — Ищи, — сказал он, отходя к двери. — Я посторожу. Реджина бросила на него быстрый взгляд, полный удивления, но ничего не сказала. Вернулась к шкафу, и тишина в комнате стала почти осязаемой. Минуты тянулись медленно. Теодор прислонился к косяку, прислушиваясь к звукам за дверью. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса — приглушённые, равнодушные. Всё спокойно. Он уже начал расслабляться, когда дверь резко распахнулась. В кабинет влетела девушка — служанка, запыхавшаяся, с растрёпанными светлыми волосами. Она не смотрела перед собой. Она оглядывалась назад, туда, откуда прибежала, и в её движениях было что-то паническое. Она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша, и только тогда подняла глаза. Увидела их. Теодор заметил, как её лицо изменилось — испуг сменился чем-то другим, более глубоким, но она быстро опустила голову, сделала книксен, слишком резкий, слишком нервный. — Простите, госпожа, — голос был тихим, чужим, незнакомым. — Я… я ошиблась дверью. Я сейчас уйду. Она уже потянулась к ручке, когда Реджина окликнула её. — Стой. Служанка замерла. Плечи напряглись. Она не оборачивалась. — Я тебя не знаю, — Реджина подошла ближе, и в её голосе появилась холодная, колючая настороженность. — Ты новенькая? — Да, госпожа. Только сегодня утром приступила. — Кто тебя нанял? — Управляющий, госпожа. Реджина обошла её, вглядываясь в лицо. Теодор тоже смотрел. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Таких служанок в замке десятки. В том, как она стояла — слишком прямо, слишком напряжённо, как и все на её месте перед принцессой, которую застали в чужом кабинете. В том, как её пальцы сжимали край передника — так, что побелели костяшки. В том, как она избегала смотреть в глаза. Типично. — Как тебя зовут? — спросила Реджина. — Марта, госпожа. — Марта, — повторила Реджина, и в её голосе мелькнуло что-то, чего Теодор не мог понять. — Что ж, Марта, ты ошиблась дверью. Иди. Служанка кивнула, быстро, благодарно, и снова потянулась к ручке. Но Теодор вдруг шагнул вперёд, преграждая ей путь. — Подожди, — сказал он. — Тео, — голос Реджины стал предостерегающим. — Я просто хочу спросить, — он смотрел на служанку, на её опущенную голову, на дрожащие пальцы. — Ты не видела сегодня кого-нибудь странного в замке? Чужака? Девушку в странной одежде? — Нет, господин, — ответила служанка, и голос её был ровным. — Странно, — протянул Теодор, делая шаг ближе. — Потому что мне показалось, что ты смотрела на меня так, будто мы знакомы. — Вы ошибаетесь, господин. Я вас впервые вижу. — И я тебя тоже. И всё равно мне кажется, что ты врёшь. — Теодор, — Реджина шагнула между ними, и её голос стал жёстче. — Оставь девушку. Она ничего не знает. — Откуда ты знаешь? — Я знаю всех слуг в этом замке, — отрезала Реджина. — Она новенькая, напуганная, и ей и так достанется от моей матери, если узнают, что она шаталась по чужим кабинетам. Не нужно добавлять ей проблем. Теодор хотел возразить, но служанка вдруг подняла голову. В её глазах — обычных, серых, неприметных — мелькнуло что-то, что заставило его замолчать. Знакомое. До боли знакомое. — Простите, господин, — сказала она, и в голосе её вдруг появились нотки, которые он узнал бы из тысячи. — Но если вы ищете девушку в странной одежде, может, стоит посмотреть в конюшне? Там сегодня утром кто-то упал с сеновала. Говорят, в штанах. Теодор замер. Это шутка? Он усмехнулся. Это была она. Это была точно она. Только Эмма могла вот так — вставить шпильку посреди чужого замка, в облике служанки, под носом у женщины, которая мечтает её убить. Только она могла сказать с таким вызовом, будто это было самым естественным словом в мире. — Ты… — начал он. — Я ничего, господин, — перебила она, и в её глазах мелькнула та самая усмешка, которую он так хорошо знал. — Я просто служанка, которая ошиблась дверью. Она сделала шаг к выходу, но Теодор не отступил. Он смотрел на неё, на это чужое лицо, на серое платье, и чувствовал, как медальон на его груди пульсирует теплом — сильно, уверенно, как сердце, которое наконец нашло свой ритм. — Эмма, — сказал он тихо, чтобы Реджина не услышала. Та вернулась к поискам, но иногда оглядывалась. Служанка вздрогнула. Всего на миг, но Теодор заметил. И в следующую секунду её рука взметнулась вверх и отвесила ему звонкий подзатыльник. — Это за то, что ты вечно лезешь не в своё дело, — прошипела она, и голос её вдруг стал своим — низким, резким, полным злости. — Два с половиной года, Тео. Два с половиной года ты таскаешься за мной с этим дурацким медальоном, и всё, что ты можешь сказать, когда я пытаюсь не подставить нас обеих? «Эмма»? — А что я должен был сказать? — прошипел он в ответ, потирая затылок. — «Извините, служанка, вы не видели мою блоху?» — Ты мог промолчать! — Я умею молчать только когда пью! — Так выпей! — У меня нет вина! Реджина смотрела на них, переводила взгляд с одного на другого, и её лицо было бледным, как полотно. Она стояла у шкафа, пальцы всё ещё сжимали папку, которую она даже не заметила, что взяла. Брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. В глазах — холод. Тот самый холод, который она носила как доспех два с половиной года. — Эмма, — повторила она. Голос был ровным, слишком ровным. — Ты назвал её Эммой. Теодор открыл рот, чтобы что-то сказать, но Реджина уже не смотрела на него. Она смотрела на служанку. На это чужое лицо, серые глаза, на волосы, которых никогда не было у Эммы. На эту маску, которая скрывала ту, кого она искала. Кого она ждала. Кого она пыталась забыть. — Сними это, — сказала Реджина, и в её голосе появилась та самая сталь, которой она прикрывалась все эти годы. Эмма не двигалась. Она стояла, опустив голову, и Теодор видел, как её пальцы вцепились в край передника так, что побелели костяшки. Она не смотрела на Реджину. Не могла. — Сними, — повторила Реджина, и голос её дрогнул. Только на миг. Только на одно слово. А потом она шагнула вперёд — резко, стремительно, и Теодор едва успел отступить. Она схватила Эмму за плечи, развернула, прижала спиной к двери. Не больно, но так, что та не могла пошевелиться. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Я сказала, сними эту маску, — прошипела Реджина, и в её голосе не было холода. Только гнев. Только боль. Только то, что она копила два с половиной года, думая, что больше никогда не увидит эти глаза. — Ты приходишь в мой дом, прячешься за чужим лицом, врёшь мне в лицо, а когда этот дурак называет твоё имя, ты делаешь вид, что это шутка? — Реджина... — начала Эмма, но Реджина не дала ей договорить. — Я хочу видеть твоё лицо, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого не менее опасным. — Настоящее. То, которое я... — она запнулась, сжала губы, и Теодор увидел, как дрогнули её пальцы на плечах Эммы. — Сними. Сейчас же. Эмма подняла голову. В её глазах — чужих, серых, ненастоящих — плескалось что-то, что Реджина не могла не узнать. Та самая упрямая искра, тот самый вызов, который она помнила с первого дня. — Ты не хочешь это видеть, — тихо сказала Эмма. — Не решай за меня, что я хочу, — отрезала Реджина. — Никогда больше не решай за меня. Эмма смотрела на неё долгим взглядом. Пальцы дрожали. Иллюзия схлынула не сразу — сначала поплыли черты, как отражение в воде, в которую бросили камень, потом стёрлись чужие глаза, чужие волосы, чужая кожа. И перед Реджиной стояла она. Светлые волосы, зелёные глаза, упрямо сжатые губы. Бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывала никакая магия. Настоящая. Реджина не двигалась. Её пальцы всё ещё сжимали плечи Эммы, но она чувствовала, как они немеют. Как сердце колотится где-то в горле. Как глаза начинает щипать — от той самой слабости, которую она запретила себе два с половиной года назад. — Ты, — выдохнула она, и голос её сорвался. Она хотела сказать что-то ещё. Сказать, как она зла. Как больно было ждать. Как она ненавидит её за это молчание, за эту маску, за то, что она стояла здесь, в её замке, и собиралась уйти, не сказав ни слова. Но слова застряли в горле. Потому что она смотрела в эти глаза. В те самые, по которым она скучала. По которым она скучала так, что это было физически больно. По которым она научилась не скучать, потому что иначе нельзя. — Я знаю, — сказала Эмма. Голос был хриплым, чужим. — Я знаю, что ты зла. Я знаю, что не должна была приходить. Я знаю, что ты... — Ты ничего не знаешь, — перебила Реджина, и в её голосе не было холода. Только боль. Такая глубокая, что, казалось, она уходит в самое дно. — Ты не знаешь, как я ждала. Как я каждое утро просыпалась и думала, что сегодня ты вернёшься. Как я заставляла себя не думать об этом, потому что иначе я бы сошла с ума. Как я смотрела на Дэниела и пыталась полюбить его так, как полюбила тебя за три дня. И как у меня не получилось. Она отпустила плечи Эммы, отступила на шаг, и её руки упали вдоль тела. Она стояла, глядя на неё, и Теодор видел, как дрожат её ресницы, как она сжимает кулаки, чтобы не заплакать. — А ты приходишь, — сказала она, и голос её стал твёрже, хотя внутри всё дрожало, — в моём замке, в платье служанки, с лицом, которого я не узнала. И ты врёшь мне. Ты смотришь на меня и врёшь. Ты даёшь этому дураку подзатыльник, пререкаешься с ним, как будто ничего не случилось, а я стою и смотрю на чужое лицо и не знаю, что это ты. — Я не могла, — прошептала Эмма. — Если бы Кора узнала... — Кора здесь ни при чём! — Реджина шагнула вперёд, и её голос стал громче, резче, в нём звенело всё, что она копила годами. — Ты не боишься мою мать! Ты боишься меня! Ты боишься того, что я скажу! Ты боишься, что я попрошу тебя остаться! Или что я скажу, что не ждала! Или что я скажу, что ждала! Ты боишься всего, что связано со мной, и поэтому ты прячешься за чужим лицом и делаешь вид, что тебя здесь нет! Эмма молчала. Она стояла, прижавшись спиной к двери, и в её зелёных глазах плескалось что-то, что Реджина не могла прочитать. — Ты права, — сказала она наконец. — Я боюсь. Я боюсь, что если ты увидишь меня, то не захочешь отпускать. А я не могу остаться. Я не могу обещать, что вернусь. Я не могу дать тебе то, что даёт он. Стабильность. Будущее. Обычную жизнь. Я даже не знаю, проснусь ли завтра в своей постели или на асфальте в Бостоне. — А я не прошу тебя об этом, — тихо сказала Реджина. — Я никогда не просила. Я просила только одного — чтобы ты была здесь. Сейчас. Со мной. Чтобы ты не пряталась. Чтобы я могла смотреть на тебя и знать, что это не сон. Что ты настоящая. Что эти три дня были не моим воображением. Она подошла ближе, и Эмма не отступила. Реджина подняла руку, коснулась её щеки. Пальцы были холодными, но под ними чувствовалось тепло — такое же, как тогда, на балконе, два с половиной года назад. — Я не прошу тебя остаться, — повторила она. — Я прошу тебя не врать. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. Эмма закрыла глаза. Она чувствовала эти пальцы на своей щеке, чувствовала дыхание Реджины, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Я не вру, — сказала она, открывая глаза. — Я просто... я не знаю, как быть. Я никогда не знала. — Я тоже, — ответила Реджина. — Но я здесь. И ты здесь. Этого достаточно. Хотя бы сейчас. Эмма смотрела на неё. На тёмные глаза, которые она видела во сне каждую ночь. На губы, которые она помнила так отчётливо, будто целовала их вчера. На эту женщину, которая стояла перед ней и не отступала, хотя должна была бы ненавидеть её за всё, что она сделала. — Мне жаль, — сказала Эмма, и голос её дрогнул, — что ты меня тогда встретила. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Они повисли в воздухе тяжёлые, горькие, полные всего, что она носила в себе два с половиной года. Реджина замерла. Её пальцы на щеке Эммы дрогнули, но она не убрала руку. — Что? — переспросила она, и в её голосе появилось что-то опасное. — Если бы ты не подошла ко мне тогда, на площади, — Эмма говорила быстро, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить, — если бы ты не посадила меня к себе на лошадь ... Может, ты была бы счастлива. По-настоящему. Реджина смотрела на неё. Её лицо было бледным, губы сжаты, но она не перебивала. Только слушала, и в её глазах разгорался тот самый огонь, который Эмма помнила с их первой встречи. — Я приношу только боль, — продолжала Эмма, и голос её становился тише, сломаннее. — Я исчезаю, когда не должна. Я появляюсь, когда не надо. Я не могу быть рядом. Не могу обещать. Не могу дать тебе то, что даёт он. А ты... ты заслуживаешь большего, чем ждать человека, который может не вернуться. Ты заслуживаешь... — Заткнись, — перебила Реджина. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. Та самая, которой она прикрывалась все эти годы. Эмма замолчала. Реджина шагнула ближе, так, что между ними не осталось расстояния. — Ты сейчас, — сказала она, и каждое слово падало как удар, — стоишь в моём замке, после того как почти три года я не знала, жива ты или нет, после того как я каждую ночь видела твоё лицо и не могла никому об этом сказать, после того как я думала, что ты никогда не вернёшься, — и ты говоришь мне, что тебе жаль, что я тебя встретила? Она схватила Эмму за ворот серого платья, притянула к себе, и в её глазах горел гнев — такой яркий, такой живой, что Эмма забыла, как дышать. — Мне жаль, — прошипела Реджина, — что ты вообще могла подумать, будто я пожалела о той встрече. Мне жаль, что ты считаешь себя недостаточно хорошей для меня. Мне жаль, что ты сбегаешь каждый раз, когда становится страшно. Но чтобы я пожалела, что встретила тебя? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было горечи. Только злость. Только та самая сталь, которую она носила внутри. — Никогда. Слышишь? Никогда. Эмма смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы Реджины сжимали ворот её платья, и она чувствовала, как бьётся её сердце — так же быстро, как своё собственное. — Ты думаешь, я жалею? — Реджина говорила тише, но в её голосе появилось что-то, от чего у Эммы перехватило дыхание. — Жалею, что впервые в жизни почувствовала, что могу быть собой? Жалею, что узнала, как это — смотреть на кого-то и видеть не должность, не выгоду, не шахматную фигуру в материнской игре, а просто человека? Жалею, что поняла, что могу любить? Она отпустила ворот, отступила на шаг, и её руки упали вдоль тела. Она стояла, глядя на Эмму, и в её глазах не было слёз. Только свет. Тот самый, который зажёгся на балконе два с половиной года назад и который Эмма носила в себе как талисман. — Мне жаль, что ты так долго не возвращалась, — сказала Реджина. — Мне жаль, что я не смогла тебя найти. Мне жаль, что мы потеряли столько времени. Но чтобы я пожалела о том, что встретила тебя? — она покачала головой, и в этом жесте было столько всего, что Эмма почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Нет, Эмма. Никогда. Ни за что. Даже если ты снова исчезнешь. Даже если больше никогда не вернёшься. Я не пожалею. Эмма стояла, не двигаясь. Слова застряли в горле. Она хотела сказать что-то, но не могла. Только смотрела на Реджину и чувствовала, как внутри неё что-то рушится. Та стена, которую она строила два с половиной года. Та, что помогала не надеяться. Та, что не пускала никого. — Я... — начала она, но голос сорвался. Слёзы подступили к горлу, обожгли глаза, но она не позволила им пролиться. Вместо этого её руки дёрнулись вперёд, сами, без приказа, и пальцы вцепились в ткань на вороте рубашки Реджины. Грубая, дорогая ткань сжалась в кулаке, и Эмма чувствовала, как дрожат её пальцы — мелко, предательски, как никогда в жизни. Ей не было так страшно даже тогда, когда она падала из окна замка Румпеля. Даже тогда, когда мир складывался гармошкой и выплёвывал её на холодный асфальт Бостона. Потому что тогда она боялась за себя. А сейчас она боялась за них. За ту минуту, которая могла стать последней. Она рванула Реджину на себя — резко, отчаянно, как хватаются за тонущего, когда сами уже не чувствуют дна. Их губы встретились, и Эмма почувствовала, как мир перестаёт существовать. Не было ни замка, ни Коры, ни страха. Было только это — губы Реджины, мягкие, тёплые, пахнущие мятой и чем-то горьковатым, что она помнила каждую ночь. Она целовала её так, будто это могло остановить время. Будто если она не отпустит, то завтра не наступит, и ей не придётся уходить. Её руки дрожали, сжимая ткань на вороте, и она чувствовала, как под пальцами бьётся чужой пульс — быстро, как у загнанной птицы. А потом она почувствовала на своей щеке тепло. Слеза Реджины скатилась по её лицу, оставив мокрый след, и Эмма поняла, что это — конец. Что она больше не может притворяться, что всё в порядке. Что она не может делать вид, что не любит. Что не может врать. Реджина ответила на поцелуй. Её руки обхватили талию Эммы, притянули ближе, и в этом движении было столько отчаяния, столько голода, что Эмма забыла, как дышать. Она целовала её медленно, глубоко, будто хотела запомнить каждое движение губ, каждый вздох, каждую дрожь. Пальцы Реджины скользнули по спине, вжались в лопатки, и Эмма почувствовала, как её собственные слёзы наконец прорываются — тихо, беззвучно, но она не могла их остановить. Она не знала, плачет ли сейчас. Не знала, чьи слёзы текут по её щекам. Знала только, что этот поцелуй — единственное, что реально. Что всё остальное — ожидание, боль, страх — было просто сном. А это — явь. Самая настоящая, самая живая, самая невозможная явь. Теодор, стоявший у окна, усмехнулся. Тихо, почти беззвучно, но Эмма услышала. Она всегда слышала, когда он усмехался так — с той ленивой, усталой ноткой, которая означала, что он понял больше, чем ему положено. Он отвернулся, отошёл к самому краю, прижался лбом к холодному стеклу и уставился во двор, показательно закатывая глаза, жест который никто не увидел. Стук в дверь раздался внезапно — резкий, требовательный, как удар кнута. Теодор вздрогнул, отлип от окна, и его рука мгновенно легла на эфес меча. — Госпожа? — голос служанки был приглушённым, но отчётливым. — Леди Кора спрашивает, всё ли готово к приёму? Теодор перевёл взгляд на них. Они не слышали. Или делали вид, что не слышат. Он видел, как пальцы Эммы вцепились в ткань на вороте Реджины, как те побелели, как она притянула её ещё ближе, будто хотела раствориться в ней, стать частью её, чтобы её нельзя было оторвать. Реджина отвечала — медленно, глубоко, и в этом движении губ было столько отчаяния, что Теодор отвернулся. Он не имел права на это смотреть. Стук в дверь стал громче. Теперь в нём слышалась не просто настойчивость — требовательность. Кора не любила ждать. — Госпожа, вы там? — голос служанки дрогнул. — Леди Кора велела передать, что если вы не спуститесь через пять минут, она поднимется сама. Реджина дёрнулась. Теодор видел, как её плечи напряглись, как она попыталась отстраниться, но Эмма не отпускала. Её пальцы сжимали ткань так, будто от этого зависела её жизнь. Она целовала её в последний раз — так, словно если она не остановится, то время застынет. Так, словно она могла отодвинуть неизбежное силой своей воли. Поцелуй оборвался, Реджина отстранилась первой, но не отпустила. Её лоб прижался к лбу Эммы, дыхание сбилось, смешалось, и они стояли так, в тишине, в которой было слышно всё — и стук их сердец, и далёкие голоса за дверью, и шаги, которые могли оказаться последними. — Эмма, — прошептала Реджина в губы, и голос её был сломанным. — Эмма, ты должна... — Знаю, — выдохнула та. — Знаю. Её руки дрожали, когда она отпускала ворот, и Теодор видел, как она борется с собой, чтобы не схватить снова. Глаза были мокрыми, но она не плакала. Только смотрела на Реджину так, будто видела в последний раз. — Я вернусь, — сказала она, и голос её был хриплым, сломанным. — Я почти тебе верю, — ответила Реджина. Они стояли, глядя друг на друга, и время сжалось в точку. Стук в дверь уже не имел значения. Голос служанки, зовущей по коридору подкрепление, не имел значения. Были только они. Две секунды. Одна. Теодор шагнул вперёд, схватил Эмму за руку, рванул к окну. — Через сад, — бросил он, не оборачиваясь. — Я выведу тебя через чёрный ход. Реджина, задержи их. Реджина кивнула. Она уже подходила к двери, поправляла ворот, который помяли пальцы Эммы, приглаживала волосы. Её лицо было спокойным, почти равнодушным — маска, которую она носила годами. — Я спущусь через минуту, — сказала она в сторону двери, и голос её был ровным, как ледяная гладь. — Передай матери, что я переодевалась. С той стороны послышалось невнятное бормотание, и шаги начали удаляться. Реджина повернулась к окну, где Теодор уже открывал створку, помогая Эмме выбраться на карниз. — Тео, — сказала она, и он замер. — Присмотри за ней. — Всегда, — ответил он, и в этом слове было больше, чем просто обещание. Эмма обернулась. Она стояла на карнизе, ветер трепал её светлые волосы, и в глазах её было столько всего, что Реджина чувствовала, как сердце разрывается. — Беги, — сказала Реджина, и голос её дрогнул. — Пока не поздно. Эмма кивнула. Она хотела сказать что-то ещё, но Теодор уже тянул её за руку, и они исчезли в темноте сада, оставив Реджину стоять у окна, смотреть на пустоту, где только что была она. Дверь распахнулась через минуту. Кора вошла в кабинет, и её взгляд скользнул по комнате, по Реджине, которая стояла у окна, по распахнутой створке, по следам на подоконнике. Но она ничего не сказала. Только посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё — и подозрение, и контроль, и обещание, что за это придётся платить. — Ты опоздала, — сказала она. — Я переодевалась, — ответила Реджина, и её голос был ровным, как ледяная гладь. Кора ничего не сказала. Она просто вышла, оставив дверь открытой, и Реджина пошла за ней.

***

Они неслись через сад, как два идиота из дешёвой комедии. Кусты хлестали по лицу, ветки цеплялись за плащ Теодора, а Эмма в своём дурацком сером платье служанки то и дело спотыкалась о подол, который она судорожно задирала выше колен. Туфли скользили по мокрой траве, подол путался между ног. — Если ты сейчас упадёшь, — прошипел Теодор, хватая её за локоть и буквально затаскивая в тень старой ивы, — я тебя не понесу. Официально заявляю. Сама будешь ползти. — А я и не просила, — выдохнула Эмма, прижимаясь спиной к шершавому стволу. Сердце колотилось где-то в горле, но она улыбалась. — Твоя рыцарская натура проснулась, о мой нетрезвый принц? — Моя рыцарская натура сдохла ещё на крыше, когда я полз мимо стражи, — огрызнулся он, выглядывая из-за дерева. Вдали мелькнули фонари — патруль. — Туда. Бегом, пока нас не заметили. Они рванули. Перемахнули низкую ограду, Эмма чуть не растянулась, но Теодор успел подхватить её за талию. Только когда за спиной остались последние кусты и замок превратился в тёмный силуэт на холме, они позволили себе остановиться. Теодор согнулся, упёршись руками в колени, тяжело дыша. — Ты как? — выдавил он. — Лучше не бывает, — прохрипела Эмма, поправляя подол, который опять сполз. — Годами не видеть Реджину, чтобы поцеловать её под носом у Коры и сбежать в платье служанки. День удался. Теодор фыркнул, выпрямился и потянул её за руку к конюшне на окраине деревни. — Давай, блоха. До таверны ещё топать. Лошадь они взяли быстро — пара монет, ленивый кивок хозяина. Когда выехали на просёлочную дорогу, Теодор наконец расслабил плечи. — Ты хоть понимаешь, — начал он, когда тряска немного утихла, — что из-за тебя я пропустил идеальный вечер? Эмма, сидевшая позади и державшаяся за его плащ, ткнула его кулаком в спину. — Идеальный вечер? — переспросила Эмма, и в голосе её зазвенел такой сарказм, что Теодор невольно поморщился. — Ты про что? Смотреть, как Элли и Руби строят глазки друг другу за ужином? Или как твои родители выбирают тебе куклу для брака? – У меня, между прочим, были планы. Конкретные. Налить себе в таверне так, чтобы забыть, как меня зовут, найти пару девчонок — ну, хотя бы парочку, а лучше трёх, чтобы наверняка, — и наконец-то расслабиться так, как это делают нормальные люди, а не принцы, которых мамаша пасёт как жеребца на племя. А вместо этого я торчал на крыше, рисковал шеей, ползал по чужим коридорам и смотрел, как ты целуешься с принцессой. Так что да, мы сейчас едем в таверну. Без вопросов. Он выдержал паузу, давая Эмме возможность вставить шпильку, но та только усмехнулась ему в спину, и он продолжил, возвращаясь к прерванной теме: — И не напоминай про родителей. Мать уже третью неделю таскает портреты. Ты видела когда-нибудь портреты? Это не лица, это приговоры. Одна — с острова, говорит, что умеет управлять лодкой. Другая — из северного королевства, её отец владеет тремя рудниками. Третья — вообще из соседнего герцогства, и мать сказала, что у неё «прекрасная родословная и тихий нрав». Тихий нрав! Это значит, что она не будет возражать, когда я запрусь в библиотеке на неделю, и ей придётся развлекать моих родителей в одиночестве. Эмма усмехнулась. — А есть ещё варианты? Или только эти три? — Есть, — Теодор поморщился ещё сильнее. — Принцесса из северо-западного клана. Соседнее королевство, пара дней пути. Мать о ней говорит с таким видом, будто предлагает мне подписать договор с драконом. «У неё прекрасное приданое, — цитирует он, пародируя голос матери, — огромные земли и... независимый характер». Независимый характер! Это значит, что она стреляет из лука лучше любого из её стражников, носится по лесам верхом в штанах, а на балах предпочитает наблюдать за гостями с балки под потолком. — Звучит... интересно, — осторожно сказала Эмма. — Интересно? — Теодор фыркнул. — Это катастрофа. Я её знаю с детства — наши королевства граничат, и мать таскала меня на все приёмы в надежде, что мы «подружимся». Мы не подружились. Мы в первый же раз чуть не подрались. Я сказал, что лошади пахнут, она сказала, что от меня разит вином. Я сказал, что у неё волосы как у ежа, она вылила мне на голову кубок. Мне было десять, ей — восемь. С тех пор ничего не изменилось. — Вы спорите каждый раз, когда видитесь? — Не то слово. — Теодор говорил с жаром, который никак не вязался с его обычной ленивой манерой. — Она появляется — и всё, можно забыть о спокойствии. Она провоцирует, я отвечаю, она лезет на стену, я лезу следом. Элли говорит, что мы похожи на двух кошек, которых заперли в одной комнате. Элли вообще её терпеть не может. Они цапаются ещё сильнее, чем мы. Только у них это происходит на повышенных тонах, с привлечением всей стражи. — Почему? — удивилась Эмма. — Потому что Элли — принцесса, которая ведёт себя как принцесса, когда надо, а Мерида — принцесса, которая ведёт себя как разбойница, и ей плевать. Элли считает её невоспитанной, Мерида считает Элли напыщенной. — А как она ко мне отнесётся? — спросила Эмма, чувствуя, что разговор уходит куда-то в сторону, но это было забавно. — К тебе? — Теодор усмехнулся. — Она уже отнеслась. Помнишь, месяца три назад ты упала в лесу недалеко от границы, и тебя встретила какая-то девчонка с луком, которая прострелила яблоко у тебя из рук, прежде чем поздороваться? Эмма замерла. — Это была Мерида? — Ага. Она увидела, как ты выходишь из портала, и решила, что ты — какое-то новое чудовище. А когда поняла, что нет, — ей стало интересно. Она говорит, что ты единственная, кто в ответ швырнул в неё огненный шар, а не убежал с визгом. С тех пор вы, кажется, друзья. Во всяком случае, она о тебе спрашивает, когда мы видимся. — Я думала, это была просто охотница из деревни, — пробормотала Эмма. — Она сказала, что зовут Мэри. — Она всегда так представляется, когда не хочет, чтобы знали, кто она. — Теодор покачал головой. — Но суть не в этом. Суть в том, что мать серьёзно рассматривает её как кандидатку. И знаешь что? Если бы я не знал Мериду, я бы, может, и согласился. Земли, союз, всё как положено. Но я её знаю. И мы друг друга ненавидим. Она меня бесит. Я её бешу. Мы не можем провести вместе и часа без того, чтобы не начать спорить, кто из нас больший идиот. Это не брак, это война. — А может, это и есть любовь? — тихо спросила Эмма. Теодор фыркнул. — Это война, я сказал. И если мать не отстанет, я сбегу. Куда-нибудь. К тебе. Ты меня спрячешь у Темного. Он замолчал, и в его голосе вдруг появилась странная, почти задумчивая нотка. — А Элли, — сказал он, и Эмма почувствовала, как он усмехается, — Элли такого не предстоит. Потому что у нашей принцессы, видите ли, есть истинная любовь. Настоящая, с поцелуями, золотыми вспышками и разрушенным проклятием. Ей можно. Ей всё можно. Эмма хмыкнула. — Помнишь, как мать первый раз увидела Руби в волчьем облике? Она побледнела и сказала: «Дорогая, может, тебе стоит ещё раз познакомиться с сыном лорда Эдмунда?» А Элли ей: «Мама, если ты продолжишь, я расскажу Руби, что ты предлагаешь мне смотреть на других мужчин». И мать сразу вспомнила, что у Руби есть зубы. Эмма хмыкнула, поправляя подол платья, который всё норовил сползти вниз. — Ты говоришь так, будто это ей в подарок преподнесли. Ты забыл, сколько она ночей провела в озере? Или как мы с тобой по деревням мотались, искали того, кто сможет её полюбить? — Не напоминай, — скривился Теодор. — Я до сих пор вспоминаю ту ведьму, которая обещала снять проклятие за трёх чёрных кур и банку пауков. Мы потом неделю отмывались. — Зато теперь она счастлива. И родители твои, кажется, смирились. — Смирились? — Теодор притворно закатил глаза, хотя Эмма этого не видела. — Мать первое время ходила с таким лицом, будто у неё зуб мудрости режется. А отец... — Теодор помолчал, и в его голосе появилась странная, тёплая нотка. — Отец посмотрел на Элли, на Руби, потом на мать и сказал: «Лишь бы дочь была счастлива. А остальное — пыль». — Это мило, — сказала Эмма. — Это отец, — усмехнулся Теодор. — Он вообще считает, что главное в жизни — чтобы дети были сыты и не мешали ему читать. А если они при этом счастливы — ну, тем лучше. Он помолчал, и лошадь мерно цокала копытами по каменистой дороге. — Мать, конечно, ворчит, что Руби не из благородных. Что у неё нет рода, нет земель, нет приданого. Но Элли на неё посмотрела так, что мать тут же вспомнила, что у Руби есть когти и острый слух. И что она волк, в конце концов. В прямом смысле. — И как теперь у них? — спросила Эмма. — Нормально. Мать делает вид, что Руби — это дальняя родственница, которая просто задержалась в замке. Руби делает вид, что не слышит, как мать шепчется с фрейлинами. А отец делает вид, что не замечает ничего. И все счастливы. Почти. — Почти? — Ну, — Теодор почесал затылок, — иногда мать всё же прорывает. Неделю назад она пригласила к ужину какого-то барона. Сына, конечно. Сказала, что он интересуется искусством. Элли весь ужин смотрела на него так, будто он таракан на её любимом платье. А Руби... Руби просто улыбалась. Знаешь, той улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Барон после ужина собрался и уехал. Сказал, что у него срочные дела в имении. Думаю тут Руби даже не при чём. Я видел кровь на кинжале у Элли, она не оставила привычку прикладывать кинжал к горлу и пинать в пах назойливых принцев. Эмма рассмеялась — громко, искренне, и Теодор невольно улыбнулся. — А тебя, значит, сейчас мать тренирует? — спросила она. — Тренирует, — вздохнул он. — Говорит: «Теодор, тебе уже девятнадцать. Почти двадцать. Пора остепениться». А я ей: «Мама, Элли остепенилась. Этого недостаточно?» А она: «Элли — это другое. У неё была истинная любовь. А у тебя...» И тут она замолкает, потому что мы оба знаем, что у меня нет любви. Есть библиотека, вино, оружие и вечно пропадающая подруга, которая падает с неба раз в полгода. — Звучит как полноценная жизнь, — заметила Эмма. — Полноценная? — фыркнул Теодор. — Это жизнь отшельника. Я, между прочим, принц. Я должен блистать на балах, кружить головы девушкам, делать предложения. А я вместо этого... вместо этого сижу на крыше с медальоном и жду, когда моя блоха решит вернуться. — Ты можешь не ждать, — тихо сказала Эмма. — Могу, — согласился он. — Но тогда кто будет вытаскивать тебя из конюшен и подставлять плечо, когда ты ревёшь из-за Реджины? Элли? Руби? Они слишком счастливы, чтобы заметить чужую боль. Да и вынести их вместе не каждый сможет. Остался лишь я. Эмма не ответила. Она просто сжала его плащ крепче и уткнулась лбом в его спину. — Ты идиот, — прошептала она. — Знаю, — усмехнулся он. — Но ты тоже идиотка. Идеальная пара. — Мы не пара. — Слава богам. Мне хватает одной влюблённой принцессы в семье. А с тобой я хотя бы могу выпить в таверне и не бояться, что наутро меня заставят жениться. — Тео, — сказала Эмма, поднимая голову. — А что, если они всё-таки найдут тебе невесту? Ту самую, с тихим нравом? — Тогда, — Теодор задумался, — я скажу ей, что моя лучшая подруга — девушка, которая исчезает в воздухе, когда злится. И что моя сестра помолвлена с оборотнем. И что я, скорее всего, унаследую не королевство, а долги отца, потому что он в прошлом году проиграл в карты три деревни. И если она после этого не сбежит, значит, я на ней женюсь. Эмма рассмеялась, и смех её разнёсся по ночной дороге, спугнув где-то в кустах сову. — Ты ужасен. — Я знаю, — улыбнулся он. — Но ты меня всё равно любишь. — Конечно, — согласилась Эмма. — Как к такому идиоту не привязаться. Она помолчала, а потом добавила: — Знаешь, а я рада, что у Элли есть Руби. Что проклятие пало. И что твои родители, при всей их... странности, всё же любят своих детей. Это редкость. В моём мире — особенно. — В нашем тоже, — сказал Теодор. — Но нам повезло. Они ехали дальше, и ночь становилась глубже, и звёзды зажигались одна за другой. Где-то впереди уже маячили огни небольшой деревни, а за ней — таверна, где можно было выпить, согреться и на время забыть о том, что завтра нужно будет снова бежать, сражаться, ждать.