Поцелуй до проклятия

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, которые она прожила как во сне — или как в бреду, где реальность мешается с воспоминаниями, и ты уже не понимаешь, что было на самом деле, а что привиделось в горячке. Реджина слезла с лошади, и ноги её дрожали — не от долгой прогулки, а от того, что каждый шаг приближал её к конюшне, к нему, к той жизни, которую она строила два с половиной года. Дэниел уже шёл к ней, быстрый, лёгкий, с той улыбкой, которая когда-то заставляла её сердце биться ровнее. Он протянул руки, чтобы принять поводья, и его пальцы скользнули по её запястью, задержались, притягивая ближе. — Ты долго, — сказал он, и в голосе его не было упрёка, только тепло. — Я уже начал волноваться. — Дорога была пыльной, — ответила она, и голос её был ровным, почти спокойным. — Я поехала дальше, чем планировала. Он кивнул, принимая ответ, и его губы потянулись к её губам — лёгко, привычно, так, как это было уже сотни раз за последние полгода. Реджина закрыла глаза. Его губы были тёплыми, мягкими, пахли сеном и лошадьми, и она знала, что должна чувствовать — умиротворение, благодарность, ту тихую нежность, которая стала её якорем в этом золотом, душном замке. Она чувствовала. Конечно, чувствовала. Дэниел был добрым, искренним, он смотрел на неё так, будто она была не дочерью Коры, не принцессой без короны, а просто девушкой, которую можно любить без условий. Она ценила это. Она была благодарна. Она почти убедила себя, что этого достаточно. Но когда его губы коснулись её, перед глазами вспыхнуло другое лицо. Светлые волосы, разметавшиеся по ветру. Зелёные глаза, полные отчаяния и надежды. И губы — не мягкие, не спокойные, а жадные, отчаянные, целующие так, будто завтра не наступит. Реджина вздрогнула, и Дэниел почувствовал это, отстранился, вглядываясь в её лицо. — Ты замерзла, — сказал он, и в его голосе зазвучало беспокойство. — Идём, я заварю тебе чай. Травяной, как ты любишь. Она кивнула, позволила взять себя за руку, и они пошли к небольшой комнатке при конюшне, где Дэниел жил последние годы. Здесь пахло кожей, сеном и чем-то ещё, что она когда-то считала домом. Дэниел поставил чайник на маленькую печь, засуетился с чашками, и Реджина смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то разрывается. Она любила его. Конечно, любила. Не той всепоглощающей, сжигающей любовью, от которой мир перестаёт существовать, а той, которая согревает, когда холодно, которая помогает дышать, когда душно, которая даёт надежду, что можно выжить. За полгода, что они были вместе, он стал её тихой гаванью, её обещанием, что когда-нибудь она сможет просто жить. Они строили планы — на день её совершеннолетия, на побег, на маленький дом вдали от матери, на жизнь, где не будет ни интриг, ни контроля, ни постоянной борьбы за право быть собой. Она верила в эти планы. Она хотела в них верить. Но теперь, сидя в его комнате, глядя, как он заваривает чай, она понимала: эти планы были её спасением, когда она думала, что Эмма никогда не вернётся. А Эмма вернулась. И всё, что она строила два с половиной года, рассыпалось в одну секунду — в ту секунду, когда она увидела зелёные глаза. В ту секунду, когда её губы снова вспомнили вкус, который она пыталась забыть. В ту секунду, когда она поняла, что всё это время не ждала Дэниела. Она ждала её. — Реджина? — Дэниел поставил чашку перед ней, и его голос был мягким, обеспокоенным. — Что-то случилось? Ты какая-то… не такая. Она взяла чашку, сжала её в ладонях, чувствуя, как тепло просачивается сквозь фарфор. Его глаза — карие, добрые, с лёгкой грустью, которая всегда была в них, потому что он знал, что она принадлежит не ему, что она просто ждёт, когда сможет уйти. Он принимал это. Он был готов ждать. — Я устала, — сказала она, и это было правдой. — Мать устроила приём. Гости, разговоры, вечные намёки на брак. — Она не оставит тебя в покое? — Дэниел сел напротив, его руки легли на стол, и она вдруг заметила, какие они — сильные, натруженные, совсем не похожие на руки придворных, которые целовали ей пальцы, надеясь на выгодный союз. — Никогда, — ответила она. — Для неё я — не дочь. Инвестиция. Которую нужно выгодно вложить. Дэниел накрыл её руку своей, и его ладонь была тёплой, надёжной. — Скоро, — сказал он. — Ещё немного, и мы уйдём. Я нашёл дом, вдали от её владений. Небольшой, но там есть сад. Ты хотела сад. Реджина смотрела на его руку, на свои пальцы, которые лежали под его ладонью. Она должна была чувствовать радость. Должна была чувствовать облегчение. Вместо этого она чувствовала, как в груди разгорается что-то чужое, непрошеное, невозможное. — Дэниел, — сказала она, и голос её был тихим, почти чужим. — Если бы… если бы я попросила тебя уйти сейчас, не дожидаясь совершеннолетия, что бы ты сказал? Он замер. Его пальцы на её руке дрогнули, но он не убрал их. — Я бы сказал, что пойду за тобой куда угодно, — ответил он. — Ты знаешь. — Даже если бы я не могла объяснить, почему? — Даже тогда. Она закрыла глаза. В темноте снова вспыхнуло лицо — бледное, осунувшееся, с зелёными глазами, полными боли и надежды. Но теперь она не знала, как смотреть на Дэниела, который ждал рядом, который верил, что у них есть будущее. — Я не могу уйти сейчас, — сказала она, открывая глаза. — Ты знаешь. — Знаю, — ответил он, и в его голосе не было разочарования. Только та же тихая, терпеливая любовь, которая согревала её два с половиной года. — Мы подождём. Как договаривались. Она кивнула. Подняла чашку, отпила чай, и он был горьким, хотя Дэниел всегда клал мёд. Она не сказала ему ничего. Не сказала, что три дня назад целовала другую. Не сказала, что всё это время ждала не его. Не сказала, что теперь, когда Эмма вернулась, она не знает, сможет ли уйти с ним, как планировала. Она просто сидела, пила горький чай и смотрела на человека, который любил её, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Та жизнь, которую она строила. Те надежды, которые она лелеяла. Та любовь, которую она считала достаточной. Когда она вышла из конюшни, солнце уже клонилось к закату. Дэниел остался внутри — у него была работа, лошади ждали ужина, и он улыбнулся ей на прощание, той самой улыбкой, от которой когда-то теплело на душе. Реджина улыбнулась в ответ, и улыбка её была ровной, спокойной, такой, какой она научилась улыбаться задолго до того, как встретила его. Она шла по двору, и каждый шаг давался ей с трудом. Слуги расступались перед ней, кланялись, но она не видела их. Она видела только дорогу, которая вела к замку, к её комнате, к той жизни, которая ждала её за этими стенами. Жизни без выбора. У входа её ждала мать. Кора стояла на ступенях, прямая, как стрела, и её взгляд скользнул по лицу дочери, задержался на губах, которые всё ещё хранили тепло чужого поцелуя. Реджина выдержала этот взгляд, не опуская глаз. — Ты опоздала к ужину, — сказала Кора, и в её голосе не было вопроса. — Я была на прогулке, — ответила Реджина. — Надеюсь, ты не забыла, что завтра у нас гости? Лорд Эдмунд приезжает с сыном. Я рассчитываю на твоё присутствие. — Конечно, матушка. Кора смотрела на неё долгим взглядом, и Реджина знала, что мать видит больше, чем ей хотелось бы. Но она не дрогнула. Она стояла, прямая, спокойная, идеальная дочь, которая научилась скрывать всё. — Иди, — сказала Кора, отворачиваясь. — Ты выглядишь усталой. Завтра тебе нужно быть в форме. Реджина кивнула, прошла мимо матери, и только когда дверь её комнаты закрылась за ней, она позволила себе выдохнуть. Она подошла к окну, распахнула створку, и ночной ветер ударил в лицо, холодный, свежий, несущий запах леса и свободы. Реджина прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она не знала, что делать. Не знала, как быть. Она любила Дэниела — той спокойной, тихой любовью, которая давала ей надежду на нормальную жизнь. Но она любила и Эмму — той всепоглощающей, невозможной любовью, которая сжигала всё на своём пути. И теперь, когда Эмма вернулась, она не могла притворяться, что ничего не было. Но она могла больше и не вернуться. Но если быть реалистом, прямо сейчас у неё есть только мать и нету права ни на одного из них. И она не знала, как жить в этой новой жизни, где обещание, данное одному, разбивается о чувство к другому. Она только знала, что должна выбрать. И что этот выбор разобьёт чьё-то сердце. Может быть, все сразу.

***

Ночью, когда замок затих и даже тени перестали двигаться по стенам, Реджина сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Медленно, размеренно, сто движений, как учила мать в детстве — чтобы волосы блестели, чтобы не путались, чтобы всегда быть идеальной. Она делала это механически, не глядя на своё отражение, потому что боялась увидеть в нём то, что чувствовала внутри. Лёгкая ночная рубашка скользила по плечам, холодный шёлк, который мать выбрала, потому что «принцесса должна выглядеть безупречно даже перед сном». Реджина ненавидела эту рубашку. Как ненавидела всё в своей жизни последние три дня. Как ненавидела себя за то, что не может забыть зелёные глаза. За то, что не может забыть губы, которые целовали её так, будто завтра не наступит. За то, что, когда Дэниел обнимал её, она чувствовала не его руки, а чужие, дрожащие, вцепившиеся в ворот. Сто три, сто четыре, сто пять. Она считала про себя, как учила мать, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Эмма вернулась. И снова ушла. И теперь Реджина не знала, увидит ли её когда-нибудь снова. Не знала, будет ли ждать. Не знала, имеет ли право ждать, когда рядом есть тот, кто не исчезает. Кто всегда здесь. Кто не выбирает за неё, не решает, что для неё лучше, не уходит, потому что «так надо». Сто семь, сто восемь, сто девять. Она ненавидела Эмму за это. За то, что та появилась, перевернула всё, заставила чувствовать, а потом исчезла, оставив её одну с этим чувством. За то, что вернулась через два с половиной года, поцеловала, заставила надеяться — и снова ушла. За то, что даже сейчас, когда она сидит здесь, в этой дурацкой шёлковой рубашке, она думает только о ней. Только о зелёных глазах. Только о том, как её пальцы дрожали, когда она отпускала ворот. Сто двенадцать, сто тринадцать, сто четырнадцать. Воздух в комнате изменился. Реджина не услышала, не увидела — она почувствовала. Тот самый холод, который всегда сопровождал магию. Тот самый запах — озона, грозы, чего-то невозможного. Она резко обернулась, и расчёска выпала из рук, звякнув о пол. Посреди комнаты, в лёгком тумане, который медленно рассеивался, стояла Эмма. В кожаных штанах, в простой рубахе, с кинжалом на бедре. Волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами тени, такие глубокие, будто она не спала несколько суток. Она тяжело дышала, одной рукой опираясь о стену, и смотрела на Реджину так, будто сама не верила, что оказалась здесь. — Получилось, — выдохнула она, и голос её был хриплым, сломанным. — Чёрт возьми, получилось. Реджина медленно поднялась. Её руки дрожали, но она сжала их в кулаки, не позволяя себе шагнуть вперёд. Не позволяя себе поверить. — Ты... — сказала она, и голос её был ровным, слишком ровным. — Ты снова здесь. — Я… да. — Эмма отлепилась от стены, сделала шаг, и Реджина увидела, как она шатается, как держится за косяк, чтобы не упасть. — Я тренировалась. Три дня без перерыва. Элли учила меня телепортации. Но я хотела… я хотела… — Что ты хотела? — перебила Реджина, и в её голосе появилась та самая сталь, которой она прикрывалась все эти годы. — Прийти, поцеловать и снова исчезнуть? Сделать мне больно и уйти, потому что «так надо»? Потому что ты решила за меня, что для меня лучше? — Нет, — Эмма шагнула ближе, и в её зелёных глазах плескалось что-то, что Реджина не могла прочитать. Отчаяние. Усталость. Страх. — Я не для того. Я… я хотела объяснить. Я хотела сказать, что… — Что? — Реджина шагнула вперёд, сокращая расстояние, и её голос стал громче, резче, в нём звенело всё, что она копила. — Что ты не можешь остаться? Что ты не можешь обещать? Что ты боишься, что я буду ждать? Что я заслуживаю большего, чем ждать человека, который может исчезнуть в любой момент? Я уже слышала это, Эмма. Три дня назад. Два с половиной года назад. И мне надоело. — Я не могу контролировать прыжки, — выкрикнула Эмма, и её голос сорвался. — Ты понимаешь? Я не могу! Сорок раз меня выкидывало из этого мира, и я не знала, вернусь ли. Не знала, когда. Не знала, увижу ли тебя снова. Я хотела остаться, Реджина! Я хотела быть здесь, с тобой, но я не могла! Я не могу обещать, что завтра не проснусь в Бостоне, потому что это не зависит от меня! — Тогда зачем ты пришла? — Реджина шагнула ещё ближе, и её голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Зачем ты мучаешь меня? Зачем ты возвращаешься, даёшь надежду, а потом уходишь, оставляя меня гадать, вернёшься ли ты когда-нибудь? Если ты не можешь быть здесь, если ты не можешь обещать, если ты не можешь… — её голос дрогнул, и она сжала кулаки, чтобы не заплакать, — если ты не можешь быть со мной, то зачем ты здесь? Эмма молчала. Её лицо было бледным, губы дрожали, и Реджина видела, как она борется с собой. — Я не знаю, — сказала Эмма наконец, и голос её был тихим, сломанным. — Я не знаю, зачем я здесь. Я просто… я не могла не прийти. Я не могла оставить всё как есть. Я не могла… — она замолчала, провела рукой по лицу, и Реджина увидела, как дрожат её пальцы. — Я устала, Реджина. Я так устала падать. Сорок раз меня выкидывало из этого мира, и каждый раз я не знала, вернусь ли. Каждый раз я боялась, что это — последний. Что я больше никогда тебя не увижу. — А я? — Реджина шагнула вперёд, и её голос стал громче, в нём звенела боль. — Ты думаешь, я не устала? Ты думаешь, мне легко ждать, не зная, вернёшься ли ты? Ты думаешь, мне легко было два с половиной года делать вид, что я живу, когда на самом деле я просто существую в ожидании? — Тогда зачем ты ждала? — выкрикнула Эмма, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Реджина помнила с их первой встречи. — Зачем ты ждала, если это так больно? Зачем ты не забыла меня? Зачем ты… — Потому что я люблю тебя! — Реджина закричала, и слёзы, которые она сдерживала, хлынули, но она даже не заметила их. — Потому что я не могу тебя забыть, как ни пыталась! Потому что я смотрела на Дэниела и пыталась полюбить его так, как полюбила тебя за три дня, и у меня не получилось! Потому что ты — единственная, кто заставил меня почувствовать, что я могу быть собой! И я ненавижу тебя за это, ненавижу, потому что ты уходишь, а я остаюсь и жду, и не могу остановиться! Она замолчала, тяжело дыша, и в комнате повисла тишина. Гулкая, оглушительная. Эмма стояла, не двигаясь, и в её зелёных глазах плескалось что-то, что Реджина не могла прочитать. Боль. Страх. Надежда. — Я не могу обещать, что останусь, — сказала Эмма, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я не могу обещать, что завтра меня не выкинет в Бостон. Я не могу обещать, что вернусь. Я не могу дать тебе стабильность, будущее, нормальную жизнь. Я даже не знаю, проснусь ли завтра в своей постели или на асфальте. Но я могу обещать, что буду пытаться. Каждый день. Каждый раз. Я буду учиться контролировать свои прыжки. Я буду искать способ остаться. Я не знаю, получится ли, но я буду пытаться. Потому что… потому что я люблю тебя. Реджина смотрела на неё, и в её глазах боролись гнев и надежда, боль и любовь. — Ты всегда так делаешь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты всегда выбираешь за меня. Ты решаешь, что для меня лучше, что я должна чувствовать, что я заслуживаю. Ты никогда не даёшь мне выбора. — А какой у тебя выбор? — выкрикнула Эмма. — Остаться здесь, в этом золотом гробу, под контролем матери? Сбежать с Дэниелом в надежде на нормальную жизнь? Ждать меня, не зная, вернусь ли я? Это не выбор, Реджина. Это… — Это мой выбор! — закричала Реджина, и её ладонь взметнулась вверх, прежде чем она успела подумать. Пощёчина была звонкой, резкой. Эмма мотнула головой, и на её щеке вспыхнуло красное пятно. Она не отступила. Только смотрела на Реджину, и в её глазах не было обиды. Только понимание. — Ты не имеешь права выбирать за меня, — прошептала Реджина, и её голос был сломанным, мокрым от слёз. — Никогда не имела. Ты не имеешь права решать, что для меня лучше, что я должна чувствовать, что я заслуживаю. Ты не имеешь права уходить, потому что «так надо», и возвращаться, потому что «не могла не прийти». Ты не имеешь права… Она не договорила. Эмма шагнула вперёд, схватила её за плечи, притянула к себе и поцеловала. Это было не похоже на их прошлые поцелуи. Не на тот, отчаянный, на балконе, когда они прощались. Не на тот, в кабинете, когда прощались снова. В этом поцелуе была ярость. Была боль, которую они носили в себе два с половиной года. Была злость, и отчаяние, и надежда, и любовь, которую они не могли убить. Реджина ответила. Её пальцы вцепились в рубаху Эммы, притягивая ближе, и она целовала её так, будто хотела выжечь себя на её губах, будто хотела доказать, что она здесь, что она жива, что она не отпустит. Её слёзы смешались с дыханием, и она чувствовала, как губы Эммы дрожат под её губами, как её руки скользят по спине, прижимая, сминая ткань ночной рубашки, которую Реджина ненавидела, но сейчас не замечала. — Ты не имеешь права, — прошептала Реджина в губы, и голос её был хриплым, сломанным, полным слёз и гнева. — Ты не имеешь права возвращаться и заставлять меня чувствовать это. Ты не имеешь права... — Знаю, — выдохнула Эмма, и её пальцы скользнули в волосы Реджины, запутались в них, притягивая ещё ближе. — Я всё знаю. Я знаю, что я идиотка. Что я трусиха. Что я выбираю за тебя, потому что боюсь смотреть, как ты страдаешь из-за меня. — А я страдаю не из-за тебя, — Реджина отстранилась, посмотрела ей в глаза, и в её взгляде было столько всего, что у Эммы перехватило дыхание. — Я страдаю без тебя. Это разные вещи, Эмма. Ты понимаешь? Разные. Эмма смотрела на неё, и её губы дрожали, и слёзы, которые она сдерживала два с половиной года, наконец хлынули. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но сейчас слёзы текли по её щекам, и она не могла их остановить. — Я не хотела, чтобы ты ждала, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы ты мучилась. Я думала, что если я уйду, если скажу, что ничего не было, если сделаю вид, что мне всё равно, то ты сможешь жить. Нормально. С ним. Без меня. — Дура, — выдохнула Реджина, и её пальцы сжали ворот рубахи Эммы так, что побелели костяшки. — Ты думала, что я смогу жить нормально, зная, что ты где-то там, одна, падаешь, исчезаешь, не знаешь, вернёшься ли? Ты думала, что Дэниел может заменить мне это? Это чувство, когда мир перестаёт существовать, потому что ты рядом? — Я хотела, чтобы ты была счастлива, — прошептала Эмма. — Я счастлива, когда ты здесь, — Реджина шагнула ближе, и теперь между ними не было расстояния. — Только когда ты здесь. И это эгоистично, и глупо, и невозможно, потому что ты можешь исчезнуть в любую секунду. Но я выбираю это, Эмма. Я выбираю тебя. Со всеми твоими прыжками, исчезновениями, страхами и дурацкими решениями выбирать за меня. Я выбираю ждать, если нужно. Я выбираю надеяться, что однажды ты научишься оставаться. Я выбираю любить тебя, даже если это больно. И ты не имеешь права отнимать у меня этот выбор. Никогда. Эмма смотрела на неё, и в её зелёных глазах, мокрых от слёз, разгорался тот самый свет, который Реджина помнила с их первой встречи. Свет, который она носила в себе два с половиной года. — Я не уйду, — сказала Эмма, и голос её был хриплым, но твёрдым. — Не сегодня. Не завтра. Не пока ты меня не выгонишь. — Я никогда тебя не выгоню, — прошептала Реджина, и её губы снова нашли губы Эммы. Этот поцелуй был другим. Не яростным, не отчаянным. Медленным. Глубоким. В нём было столько всего, что они не сказали за два с половиной года. Столько боли, которую они носили в себе. Столько надежды, которую не смели произнести вслух. Пальцы Реджины скользнули по шее Эммы, по ключицам, задержались на вороте рубахи, и она чувствовала, как бьётся её сердце — быстро, как у загнанной птицы. Эмма ответила, её руки обхватили талию, притянули ближе, и Реджина почувствовала, как её собственное тело дрожит — от холода, от тепла, от того, что она наконец-то здесь, наконец-то в её объятиях, наконец-то не убегает. — Я люблю тебя, — прошептала Эмма в её губы, и в этом шёпоте было всё. — Я люблю тебя, Реджина. Я люблю тебя так, что у меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что могу больше никогда тебя не увидеть. — Тогда не думай об этом, — ответила Реджина, и её пальцы скользнули по щеке Эммы, вытирая слёзы. — Думай о том, что сейчас ты здесь. Что я здесь. Что мы вместе. — А завтра? — Завтра будет завтра, — Реджина посмотрела ей в глаза, и в её взгляде была та самая сталь, которая держала её все эти годы. — Но сегодня ты моя. И я не отпущу тебя до рассвета. А когда рассветёт... мы что-нибудь придумаем. Эмма хотела ответить, но слова застряли в горле. Она просто притянула Реджину к себе, уткнулась лицом в её волосы, пахнущие мятой и чем-то горьковатым, что она помнила каждую ночь, и чувствовала, как напряжение отпускает. Как стена, которую она строила два с половиной года, наконец рушится. Как страх, который держал её, отступает. — Я так скучала, — прошептала она в волосы Реджины. — Ты даже не представляешь, как я скучала. — Представляю, — ответила Реджина, и её голос был глухим, приглушённым. — Потому что я скучала так же. — Ты в кожаных штанах, — сказала Реджина, отстраняясь, и в её голосе появилась та самая усмешка, которую Эмма так любила. — С кинжалом. Пришла ко мне посреди ночи, как чёртова разбойница. Невероятно. — А что, надо было в платье? — усмехнулась Эмма, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. — Я, между прочим, три дня тренировалась. Не до нарядов было. — И как, сложно было научиться? — Элли сказала, что у меня «талант». Аж три года не могла освоить базу, — Эмма поморщилась, вспоминая, как она врезалась в стену лаборатории Румпеля, как разбила три горшка с какими-то редкими травами, как Румпель орал, что она спалит его замок. Реджина тихо рассмеялась — коротко, почти беззвучно, но в этом смехе было столько тепла, что у Эммы перехватило дыхание. Она сама потянулась вперёд, обхватила ладонями лицо Эммы и притянула её к себе. Сначала поцелуй был нежным. Таким, каким не был ни один из их предыдущих. Медленный, тёплый, почти благоговейный. Губы Реджины просто лежали на губах Эммы, чуть касаясь, словно она боялась спугнуть этот миг. Словно хотела запомнить каждую секунду: вкус слёз, дрожь в дыхании, запах кожи и озона, который всё ещё витал вокруг Эммы после телепортации. Реджина целовала её так, будто говорила без слов: «Ты здесь. Ты моя. И я больше не отпущу». Но уже через несколько секунд нежность начала таять. Глубже. Жестче. Голоднее. Эмма вцепилась пальцами в её волосы, потянула назад, заставляя запрокинуть голову, и поцелуй взорвался. Язык скользнул внутрь жадно, требовательно, словно она хотела выпить её всю. Реджина застонала ей в рот — низко, хрипло, и этот звук разбил последние остатки контроля. Она прижала её к себе сильнее, грудью к груди, бёдрами к бёдрам, и почувствовала, как тело Эммы мгновенно отзывается — дрожит, горит, подаётся навстречу. Реджина оторвалась от её губ, дыхание сбивчивое, горячее. Её пальцы нашли пряжку ремня с кинжалом. — Это… мешает, — прошептала она, и голос её был низким, хриплым от желания. Пряжка со звоном упала на пол. Кинжал последовал за ней. Эмма не сопротивлялась — только смотрела, как Реджина медленно, будто разворачивая драгоценный подарок, развязывает шнуровку на её рубахе. Ткань соскользнула с плеч, обнажая золотистую от загара кожу, покрытую тонкой плёнкой пота после трёх дней без сна. Реджина провела ладонью по ключице, почувствовала, как под её пальцами бьётся пульс — быстрый, неровный. — Ты вся дрожишь, — выдохнула Эмма, прижимая ладони к её рёбрам через ткань шелка. — От холода, — солгала Реджина, но губы уже скользнули по шее Эммы, зубы слегка задели кожу, оставляя влажный след. — Врёшь. — Да. Эмма засмеялась — коротко, сдавленно, и этот звук заставил Реджину прижаться к ней ещё сильнее. Реджина прикоснулась губами к ключице, почувствовала солёный вкус, вдохнула запах кожи, озона и чего-то неуловимого, что было чисто Эммой. — Реджина… пожалуйста… — Жди, — прошептала она, голос вибрировал у самой кожи. — Я ждала два с половиной года. Теперь твоя очередь, — прошептала она, и её губы скользнули ниже, к началу груди. Эмма покраснела, но не отвела взгляд. Вместо этого она сама потянула за тонкие лямки ночной рубашки Реджины. Шёлк упал к ногам одним движением, и теперь они стояли друг напротив друга — полностью обнажённые, впервые. Её губы сомкнулись вокруг соска — горячо, влажно, сильно. Эмма вскрикнула — тихо, почти беззвучно, но Реджина почувствовала, как её тело дёрнулось, как бёдра инстинктивно прижались к её ноге. Она ощутила тепло, влажность сквозь кожаные штаны. Вторая рука Реджины уже расстёгивала пряжку, молнию — медленно, намеренно. Штаны соскользнули вниз вместе с бельём. Эмма шагнула из них, дрожа. Реджина отстранилась на миг, чтобы посмотреть — и дыхание у неё действительно замерло. Её губы двигались ниже, обводя контур груди, избегая соска, заставляя Эмму стонать от нетерпения. Реджина чувствовала, как напряглось её тело, как участилось дыхание. Она знала эту власть — власть заставлять ждать, власть доводить до края. Она пользовалась ею с Дэниелом. Но с Эммой это было иначе. Это не было игрой. Это было необходимостью — ощутить каждую секунду, каждый сантиметр, каждую дрожь. — Ты… — голос Эммы сорвался. — Ты смотришь на меня так, будто я чудо. — Ты и есть чудо, — тихо ответила Реджина. — Моё. Она толкнула её на кровать — мягко, но властно. Та упала на спину, волосы разметались по подушке. Реджина оседлала её бёдра одним плавным движением, наклонилась и снова поцеловала — глубоко, влажно, пока пальцы не скользнули между ног Эммы. Горячо. Мокро. Два пальца вошли сразу — легко, потому что та уже была готова. Эмма выгнулась дугой, стон вырвался из горла — низкий, животный. — Реджина… боже… Эмма всхлипнула, вцепившись в плечи Реджины. Та двигалась медленно, но сильно, большим пальцем кружа по клитору, пока Эмма не начала дрожать всем телом. Её собственное тело горело — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра. Эмма схватила её за бёдра, прижимая ближе, и Реджина начала тереться о её ногу — ритмично, отчаянно, пока не почувствовала, как внутри всё стягивается. — Реджина… боже… не останавливайся… — Я и не собиралась, — Реджина наклонилась ниже, губы сомкнулись вокруг соска, зубы слегка прикусили. Эмма выгнулась дугой, стон вырвался громче. — Я люблю тебя, — выдохнула она, ускоряя движения. Эмма кончила первой — резко, с всхлипом, тело содрогнулось, внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Реджины. Слёзы снова хлынули по её вискам, но она не закрыла глаза — смотрела вверх, на Реджину, будто та была единственным, что держит её на земле. Реджина не остановилась. И продолжила — теперь языком, медленно, благоговейно. Эмма запустила пальцы в её волосы, направляя, но не давя. Второй раз пришёл тише, глубже — Эмма просто задрожала всем телом, прошептала её имя, как молитву. Только тогда Реджина поднялась, легла рядом и притянула Эмму к себе. Эмма перевернулась, оседлала Реджину сверху и посмотрела вниз с той же дерзкой усмешкой. Эмма нависла над ней, тень от её тела полностью накрыла Реджину. В её зелёных глазах отражался свет свечи — тёплый, живой, полный чего-то, от чего у Реджины перехватило дыхание. — Ты прекрасна, — прошептала Эмма, и её голос был низким, хриплым. — Совершенна. Её свободная рука поднялась, ладонь уверенно легла на полную грудь Реджины. Пальцы сжали мягкую, тяжёлую плоть, большой палец резко провёл по соску, заставляя его мгновенно затвердеть. Реджина ахнула, спина выгнулась дугой. — Эмма… — Тише. Колено Эммы упёрлось во внутреннюю поверхность её бедра, надавило, заставив ноги раздвинуться шире. Холодный воздух коснулся самой чувствительной кожи. Реджина почувствовала, как всё её тело напряглось в ожидании, жар разлился по низу живота. Она подняла руки, пытаясь обхватить Эмму за шею, притянуть её вниз, к себе, чтобы стереть это мучительное расстояние. Но Эмма была быстрее. Её пальцы перехватили оба запястья Реджины одним движением и прижали к подушке над головой. Хватка была железной. Реджина дёрнулась, пытаясь вырваться, но тело предало её: мышцы ослабли, превратившись в жидкий огонь. Из горла вырвался стон — громкий, низкий, полный отчаяния и чистого желания. Эмма смотрела на неё, и уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке. — Вот так, — выдохнула Эмма, и в её голосе было столько опасной нежности, что Реджина задрожала. Её колено прижалось ещё сильнее, раздвигая ноги Реджины до предела. Реджина чувствовала каждое движение мышц Эммы, каждое смещение её веса. Она была полностью открыта, обнажена, лишена даже призрака контроля. И это было невыносимо. И это было всё, чего она хотела. — Пожалуйста, — выдохнула Реджина, и её голос сорвался на шёпот. — Что? — Всё. Всё, что ты захочешь. Эмма наклонилась ниже. Её губы коснулись уха Реджины. — Я уже этого хочу, — прошептала она. — Просто лежи и чувствуй. Её свободная рука снова двинулась вниз. Пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра, медленно, будто вымеряя расстояние. Реджина зажмурилась, её пальцы сжались в кулаки в захвате Эммы. Она чувствовала каждый удар собственного сердца, каждое прерывистое дыхание. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — кончики пальцев, скользящие по влажным, опухшим губам. Реджина вздрогнула всем телом. — Открой глаза, — приказала Эмма. Реджина повиновалась. Мир был размытым, но лицо Эммы над ней — чётким, сосредоточенным. — Смотри на меня, — сказала Эмма. — Я хочу видеть, как ты это чувствуешь. Её пальцы скользнули глубже, разделяя влажные губы. Кончики коснулись самого входа — горячего, пульсирующего. Реджина задержала дыхание. — Дыши, — мягко сказала Эмма. Воздух с шумом вырвался из её лёгких. Эмма медленно, с невыносимой точностью, ввела один палец внутрь. Мышцы Реджины сжались вокруг него, влажные и тугие. — Боже, — выдохнула Эмма, и в её голосе прозвучало благоговение. — Ты вся… Она не закончила. Вместо этого начала двигать пальцем — медленно, вымеряя каждый сантиметр. Реджина чувствовала каждую прожилку на его коже, каждое микродвижение. Второй палец присоединился к первому, растягивая её, и это было уже не просто проникновение, а заполнение. Большой палец ритмично надавливал на клитор. Реджина дёрнулась, пытаясь перехватить инициативу, но Эмма только сильнее прижала её запястья к подушке. — Смотри на меня, — повторила Эмма, её зрачки расширились в полумраке. Реджина смотрела. Видела, как капля пота скатилась с виска Эммы и упала ей на грудь. Чувствовала вес её тела, оседлавшего её бёдра. Слышала собственное прерывистое дыхание, смешанное с тихими, влажными звуками движения. Эмма наклонилась ниже. Её губы снова нашли сосок Реджины, обхватили его, язык закружился вокруг твёрдого кончика. Двойная стимуляция — снизу и сверху — заставила Реджину выгнуться. Стон сорвался с её губ, громче предыдущего. — Вот так, — прошептала Эмма прямо на её кожу. — Вот так я хочу тебя. Она ускорила движения пальцев, добавив лёгкое давление большим пальцем чуть выше. Ритм был не быстрым, но неумолимым. Каждый толчок достигал всё глубже, задевая внутри что-то, от чего по спине Реджины пробегали волны жара. — Эмма… я… близко… — голос сорвался на хрип. Эмма подняла голову. Губы блестели. Глаза горели. — Нет. Ещё нет. Она замедлила движения почти до полной остановки, лишь слегка ворочая пальцами внутри. Муки ожидания были острее любого удара. Реджина зарычала от разочарования, бёдра дёрнулись, пытаясь возобновить ритм. — Тише, — Эмма свободной рукой легла на низ её живота, прижимая, удерживая на месте. — Когда я скажу. Реджина смотрела на неё снизу вверх — глаза в глаза, дыхание прерывистое, тело в огне. Она замедлила темп, почти остановилась, лишь слегка ворочая пальцами внутри. Муки ожидания были острее, чем любое движение. Реджина застонала от разочарования, её бёдра дёрнулись навстречу, пытаясь возобновить ритм. — Тише, — сказала Эмма, и её свободная рука легла на низ живота Реджины, прижимая, удерживая на месте. — Ты… чёртова… разбойница… — выдохнула она, но в голосе уже не было злости, только чистый, жгучий голод. — Я тебя… убью… потом… Эмма усмехнулась — дерзко, победно. — Сначала кончи для меня Её пальцы снова начали двигаться — теперь по-другому, не просто взад-вперёд, а изгибаясь, находя новые точки. Большой палец нажимал на клитор твёрже, ритмично. Пальцы двигались глубоко, большой палец давил точно на клитор. Реджина не выдержала. Тело напряглось, как тетива, и оргазм накрыл её с такой силой, что она закричала — громко, хрипло, выгнувшись дугой под Эммой. Внутренние мышцы сжались вокруг пальцев, волна за волной прокатывалась по телу, вырывая из неё имя Эммы снова и снова. Эмма не отпустила её запястья, пока последний спазм не прошёл. Только тогда она медленно вытащила пальцы, подняла их к губам и облизала — медленно, глядя Реджине прямо в глаза. Реджина обессиленно откинулась на подушку, её тело всё ещё вздрагивало от отголосков удовольствия. Эмма наконец отпустила её запястья, и Реджина почувствовала, как её руки сами обвивают плечи Эммы, притягивая её ближе. — Ты... — выдохнула Реджина, но слова не складывались. Только тяжелое дыхание и стук сердца, который, казалось, отдавался в каждой клетке тела. — Я знаю, — прошептала Эмма, опускаясь рядом, прижимаясь грудью к её спине, обнимая, укутывая в тепло. Её губы коснулись плеча Реджины. — Отдыхай. Она перевернулась на бок, и Реджина почувствовала, как Эмма прижимается к ней сзади, как её рука ложится на талию, притягивая ближе. Тепло чужого тела разлилось по спине, согревая, успокаивая. Пальцы Эммы переплелись с её пальцами на животе, и Реджина сжала их в ответ.