Поцелуй до проклятия

Рассвет только начинал золотить шторы, и комната была залита тем особым, молочным светом, который бывает только на границе ночи и утра. Реджина лежала на спине, чувствуя, как тепло разливается по телу — не только от одеяла, но и от того, кто прижимался к её плечу. Эмма спала, свернувшись на боку, её голова покоилась в ложбинке между плечом и ключицей Реджины, дыхание было тёплым, ровным, и она касалась кожи Реджины каждый раз, когда выдыхала. Волосы рассыпались по её груди, светлые, спутанные, и Реджина лениво перебирала их пальцами, сама уже не понимая, спит она или просто плывёт в этом утреннем полусне. Их ноги переплелись под одеялом, запутались в простынях, и она не могла сказать, где заканчивается её тело и начинается тело Эммы. Рука Эммы лежала у неё на животе, пальцы чуть сжаты, и это прикосновение было таким естественным, будто всегда там было. Реджина чувствовала каждый вздох, каждое движение ресниц во сне, каждый раз, когда Эмма инстинктивно прижималась ближе. Ей нравилось это. Нравилось так, что словами не передать. Не то чтобы она собиралась признаваться в этом вслух — Эмма и так слишком много о себе возомнила, раз вернулась и заставила её ждать. Но сейчас, в этой тишине, когда никто не видел, Реджина позволяла себе просто чувствовать. Тепло. Уют. И это дурацкое, неправильное, невозможное счастье, от которого хотелось смеяться. А потом она услышала шаги. Они были тяжёлыми, властными, и Реджина узнала бы их из тысячи. Мать никогда не ходила иначе. Каждый шаг — заявление, каждое движение — контроль. Реджина напряглась, и сон, который ещё минуту назад обволакивал её, исчез мгновенно. Она не шевельнулась, не подалась вперёд — просто открыла глаза и замерла. Шаги приближались. Она уже представляла, как пальцы Коры ложатся на ручку двери, как та поворачивает её без стука, как распахивает створку настежь, потому что ей не нужно разрешение. Реджина не думала. Она просто действовала. Нога упёрлась в бедро Эммы, и она толкнула. Не сильно, но резко — так, чтобы та не проснулась окончательно, но оказалась на полу. Эмма глухо застонала во сне и дёрнулась, и Реджина услышала глухой удар тела о каменный пол. Больно. Но не смертельно. Она вскочила с кровати в ту же секунду, как дверь начала открываться. Всё, что валялось на полу — платье, снятое ночью, рубашка Эммы, её кожаные штаны, — она сгребла ногой, скинула под кровать одним быстрым движением, туда же полетели туфли. Ночную рубашку она схватила со спинки стула, накинула через голову, и ткань упала на плечи в тот самый миг, когда дверь распахнулась с громким, властным звуком. Кора вошла. Реджина уже сидела за туалетным столиком, спиной к матери, и её пальцы неторопливо перебирали щётку для волос. В зеркале она видела отражение: мать в дверях, прямая, безупречная, с лицом, не выражавшим ничего. Она смотрела на дочь, и в её взгляде было всё — и контроль, и собственничество, и то холодное спокойствие, которое она носила, как корону. — Ты уже встала? — голос Коры был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Не спалось, — ответила Реджина, проводя щёткой по волосам. Её голос звучал ровно, даже с лёгкой ноткой утренней хрипоты, которая должна была убедить мать, что она только что проснулась. — Что-то случилось? Она не оборачивалась. Не могла. Потому что под кроватью, в двух шагах от ног Коры, лежала Эмма. Под кроватью было темно, тесно, и в нос била пыль. Эмма проснулась от боли в плече — она приложилась о пол знатно, и теперь чувствовала, как ноет ушиб. Она лежала на боку, поджав колени, и пыталась понять, что произошло. Сон спутал мысли, а потом голос Коры прорезал тишину, и всё встало на свои места. Она замерла, не дыша. В щель между полом и краем кровати она видела только край тёмно-зелёной юбки и кончики идеальных туфель Коры. Реджина сидела у столика, её отражение в зеркале было спокойным, почти скучающим. Эмма вжалась в пол, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Если Кора сделает шаг в её сторону, если заглянет под кровать... — Ты выглядишь уставшей, — сказала Кора, и Эмма услышала, как её юбка колыхнулась. Она сделала шаг? Эмма не видела, только чувствовала, как ледяной ужас ползёт по спине. — Я плохо спала, — ответила Реджина. В её голосе не было ничего, что могло бы выдать. Эмма слышала, как щётка скользит по волосам, как мерно, спокойно. — Матушка, ты пришла просто проверить, как я выгляжу? — Я пришла сказать, что завтрак через час. — Кора говорила медленно, и каждое слово падало как камень. — Лорд Эдмунд с сыном будут сегодня. Я жду, что ты будешь выглядеть подобающе. — Конечно, матушка. Тишина. Эмма не дышала. Она чувствовала, как пылинки щекочут нос, как каменный пол холодит щёку, как сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно во всей комнате. — У тебя окно открыто, — сказала Кора. — Сквозняк. Ты простудишься. — Люблю свежий воздух по утрам, — ответила Реджина. Юбка Коры колыхнулась. Она сделала шаг к окну. Эмма видела, как край ткани прошёл в полуметре от края кровати. Если Кора обернётся, если опустит взгляд... Щётка замерла. — Матушка, — голос Реджины стал чуть громче, чуть требовательнее, и в нём появилась сталь. — Я спущусь через полчаса. Успею привести себя в порядок. Можешь не ждать. Кора остановилась. Эмма видела её туфли — они развернулись обратно, к двери. — Хорошо, — сказала Кора. — Не опаздывай. Дверь закрылась. Щёлкнула ручка. И только тогда Реджина выдохнула. Эмма не двигалась. Она лежала под кроватью, вжавшись в холодный пол, и чувствовала, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Только когда шаги Коры стихли в коридоре, она позволила себе выдохнуть — медленно, беззвучно, чтобы даже этот звук не выдал её, если мать вдруг вернётся. — Эмма, — голос Реджины был тихим, но в нём слышалась дрожь. — Она ушла. Эмма выползла из-под кровати не сразу. Сначала показалась голова, растрёпанная, со спутанными светлыми волосами, в которых застряли пылинки. Потом плечи, голые, с уже проступающим синяком на том месте, которым она приземлилась. Она приподнялась на локтях, выглядывая из-за края кровати, и только тогда увидела Реджину. Та сидела у туалетного столика, в ночной рубашке, с расчёской в руке. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза… глаза смотрели на Эмму с тем выражением, которое она уже знала. Страх. Облегчение. И что-то ещё, от чего внутри всё сжималось. Эмма попыталась встать, опираясь на край кровати, и в этот момент осознала, что она совершенно голая. Простыня осталась на кровати, одежда была где-то под ней, и она, неловко дёрнувшись, схватила край покрывала, натянула его на плечи, прижимая к груди. Щёки вспыхнули мгновенно — она чувствовала, как жар разливается по лицу, и ненавидела себя за это. — Ты меня скинула, — сказала она, и голос вышел хриплым, сбитым. — Я тебя спасла, — ответила Реджина, и в её голосе появилась та самая ленивая нотка, которую Эмма так хорошо знала. Она не встала со стула. Она просто смотрела. Её взгляд скользнул по лицу Эммы, по плечам, которые та пыталась прикрыть простынёй, по пальцам, вцепившимся в ткань. И на её губах появилась улыбка — не насмешливая, не торжествующая. Медленная, тёплая, чуть самодовольная. Улыбка женщины, которая смотрит на любимого человека и не может оторвать взгляд. Которая знает, что её поймали, и даже не пытается это скрыть. Эмма покраснела ещё сильнее. — Что? — выдохнула она, чувствуя, как простыня скользит, и хватаясь за неё крепче. — Ничего, — Реджина чуть склонила голову, и улыбка её стала шире. — Просто смотрю. — Перестань. — Не могу. Эмма хотела сказать что-то едкое, но слова застряли в горле. Потому что Реджина смотрела на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этой комнате. Будто Кора, замок, страх — всё это исчезло, и осталась только она. И её улыбка была такой тёплой, такой неожиданной, что у Эммы перехватило дыхание. Реджина встала, подошла к ней, опустилась на корточки. Простыня всё ещё была натянута до плеч, но теперь это казалось глупым — Реджина видела её всю прошлой ночью, видела и сейчас, и её взгляд был не жадным, а каким-то… благоговейным. Она протянула руку, коснулась плеча Эммы — там, где начинал расплываться синяк. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Больно? — спросила она. — Нет, — соврала Эмма, чувствуя, как под пальцами Реджины разливается тепло. Реджина усмехнулась — коротко, уголком губ, и Эмма поняла, что та не поверила. — Врёшь, — сказала Реджина, и её пальцы скользнули выше, по шее, по щеке, задержались на губах. — Ты всегда врёшь, когда больно. — Не всегда, — прошептала Эмма. — Всегда, — повторила Реджина, и в этом слове было столько всего — и упрёк, и нежность, и что-то ещё, чему Эмма не знала названия. Она наклонилась, и её губы коснулись плеча Эммы — там, где был синяк. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Эмма почувствовала, как по коже разливается тепло, которое снимает боль. Или не снимает, но становится легче. Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле. — Реджина, — прошептала она, и имя вышло хриплым, сломанным. — М? — Я всё ещё голая. — Я заметила. Реджина отстранилась, но не убрала руку. Она смотрела на Эмму, и её взгляд был таким открытым, таким живым, что Эмма забыла, как дышать. Улыбка вернулась — ленивая, самодовольная, но в ней не было ни капли злости. Только тепло. Только то, что не нужно переводить в слова. — Ты уже не спала, — сказала Эмма, чтобы сказать хоть что-то. — Когда я проснулась, ты уже... — Я всегда просыпаюсь рано, — ответила Реджина. — Привычка. — Ты лежала и не двигалась. — Мне понравилось. Эмма моргнула. Реджина отвела взгляд, и на её щеках проступил слабый румянец, который она тут же попыталась скрыть. — Собирайся, — сказала она, поднимаясь. — Через час завтрак. И если ты не найдёшь способ выбраться из этого замка до того, как мать решит проверить, что я ем на завтрак... — Найду, — Эмма поднялась, чувствуя, как ноет плечо, как дрожат колени. Простыня соскользнула, и она снова дёрнулась, прижимая её к груди, но Реджина уже отвернулась. Эмма шагнула вперёд, притянула её к себе, и та не сопротивлялась. — Ты мне нравишься, — прошептала Эмма ей в волосы. — Даже когда скидываешь с кровати. — Заткнись, — ответила Реджина, но руки её сжались на спине Эммы крепче.