Поцелуй до проклятия

— …и она стоит там, в одной сорочке, с кинжалом в руке, и смотрит на этого придурка так, будто он таракан, которого раздавить — только подошву марать! — Эмма влетела в главный зал, размахивая руками, чуть не снеся плечом тяжелую портьеру, и даже не заметила этого. Её голос звенел от возбуждения, а глаза горели тем особенным огнём, который появлялся только когда она рассказывала о чьей-то вопиющей глупости. — А он ей: «Я думал, вы просто служанка». Служанка! Элли! Принцесса! В фамильных драгоценностях! Теодор, лениво шагавший рядом и умудрявшийся выглядеть так, будто его только что вытащили из самого уютного кресла в мире, хмыкнул, пихнув руки в карманы камзола. — И что она? — Она ему такую пощёчину влепила, что у него зуб вылетел, — Эмма довольно ухмыльнулась, пихнув его локтем в бок. — Я думала, Руби его загрызёт прямо там. — И почему не загрызла? — Элли остановила. Сказала, что пачкаться об этот «образец благородных кровей» — себя не уважать. — Эмма фыркнула, передразнивая интонацию подруги. — А Руби сказала, что если он ещё раз подойдёт к Элли ближе чем на десять шагов, она лично проверит, сколько в нём благородной крови. На вкус. Теодор присвистнул, качая головой. — Жаль, меня там не было. Я бы ставки принимал. Они прошли в центр зала, и Эмма, всё ещё жестикулируя, едва не врезалась в один из массивных столов, заваленных древними свитками и какими-то мутными склянками. Замок Румпеля стал для неё почти родным — она знала, где лежат карты, в каком шкафу хранятся зелья от головной боли, и даже научилась не вздрагивать, когда тени за её спиной начинали шевелиться сами по себе. Ну, почти научилась. — Кстати, о ставках, — она развернулась к Теодору, продолжая идти спиной вперёд и совершенно не заботясь о том, что может во что-то влететь. — Твоя мать опять присылала портрет той девицы из северного герцогства. Той, с «тихим нравом». Элли говорит, у неё лицо как у варёной рыбы. — У всех портретов лица как у варёной рыбы, — отмахнулся Теодор. — Это закон живописи. Если ты принцесса на выданье, тебя рисуют так, будто ты уже три дня как умерла, но очень стараешься выглядеть прилично. Эмма заржала в голос, запрокинув голову, и именно в этот момент краем глаза заметила две фигуры у дальнего окна. Румпельштильцхен стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем особым выражением, которое означало: «Ты опять ворвалась в мой замок, как будто это таверна, и я даже не знаю, злиться мне или уже привыкнуть». Его золотистая кожа отблёскивала в свете магических светильников, разномастные глаза щурились, а на губах играла та самая кривая улыбка — не то насмешливая, не то почти тёплая. Рядом с ним, чуть позади, стояла девушка. Эмма скользнула по ней взглядом — рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, простое серое платье, руки сцеплены перед собой, как у служанки, которая боится сделать лишнее движение. Очередная помощница, которых Румпель набирал и выгонял с завидной регулярностью. Эмма даже не стала вглядываться. Мало ли, кого он сегодня учит травы сортировать или котлы чистить. — …и вот я ей говорю: «Если ты ещё раз назовёшь моего коня „этой клячей“, я тебе покажу, как эта кляча кусается», — продолжила она, снова поворачиваясь к Теодору и полностью игнорируя пару у окна. — А она мне… — Эмма, — голос Румпеля разрезал её монолог, как нож масло. Он не повысил тона, но в зале вдруг стало тише. Даже тени по углам, кажется, притихли. — Ты, кажется, забыла, что это мой дом, а не рыночная площадь. Эмма обернулась, ничуть не смутившись. — Я не забыла. На рыночной площади я бы уже что-нибудь купила. А у тебя одни свитки и банки с дохлыми ящерицами. — Она подошла к столу, схватила яблоко из вазы (единственная съедобная вещь во всём замке, которую Румпель держал исключительно потому, что Эмма воровала их с завидным постоянством) и вгрызлась в него с хрустом. — Ты бы хоть пироги завёл. Или сыр. Нормальные люди едят сыр, знаешь? Девушка рядом с Румпелем вздрогнула. Её глаза — зелёные, яркие, с рыжими искрами — расширились, и она уставилась на Эмму так, будто та только что плюнула на алтарь и станцевала джигу. Она перевела взгляд на Румпеля, ожидая… она сама не знала, чего. Вспышки гнева? Тёмного проклятия? Превращения нахалки в жабу? За те два дня, что Зелина провела в этом замке, она уже успела понять: Румпельштильцхен не терпит фамильярности. Он смотрел на неё саму так, что кровь стыла в жилах, когда она просто задавала вопросы не вовремя. А эта… эта девка в кожаных штанах и с растрёпанными волосами вела себя так, будто пришла в гости к старому дядюшке, который вечно ворчит, но всё равно нальёт чаю. Зелина сжалась, ожидая неизбежного. Сейчас он её испепелит. Сейчас он превратит её в пепел и развеет по ветру. И, честно говоря, Зелине было почти жаль эту странную девицу — в ней чувствовалась какая-то дикая, неприручённая сила, которая Зелине самой была незнакома. Но Тёмный не прощает такого. Румпель вздохнул. Он снял невидимую пылинку с рукава, посмотрел на Эмму долгим, страдальческим взглядом и произнёс с интонацией человека, который повторяет это в сотый раз: — Я не держу сыр, потому что ты сжираешь его быстрее, чем я успеваю произнести «Румпельштильцхен». И пироги — тоже. И яблоки, как я вижу, тоже. Может, мне просто начать брать с тебя плату за еду? — Плату? — Эмма перестала жевать, делая вид, что глубоко задумалась. — Хорошо. Я буду платить тебе своими бесценными советами. Первый: заведи сыр. Второй: перестань набирать служанок, которые боятся собственной тени. От них никакого толку, только дрожат и роняют склянки. Она махнула яблоком в сторону Зелины, даже не глядя на неё. Зелина почувствовала, как её щёки заливает краска — не то от стыда, не то от возмущения. — Это не служанка, — сказал Румпель, и в его голосе появилось что-то новое. Лёгкое, почти незаметное предвкушение. — Это моя новая ученица. Зелина. Эмма наконец соизволила повернуться и посмотреть на девушку. Взгляд скользнул по рыжим волосам, по бледному лицу с острыми скулами, по пальцам, сцепленным в замок. Она оценила её за долю секунды — не опасно, напугана, смотрит на Румпеля как на бога. Очередная дурочка, которая клюнула на его «могущество» и не понимает, во что ввязывается. Эмма пожала плечами и снова откусила яблоко. — А, ученица. Ну, поздравляю. Ты выбрала лучшего учителя, если хочешь научиться ворчать, закатывать глаза и заключать сделки, после которых люди теряют всё, включая чувство юмора. Зелина почувствовала, как внутри всё сжимается. Эта девчонка — кто она такая? Служанка? Подруга? Любовница? Зелина отмёлa последнюю мысль, как нелепую. Румпельштильцхен не выглядел как человек, способный на… нежности. Но он и не выглядел как человек, который позволит кому-то безнаказанно хамить ему в его собственном доме. Однако Тёмный просто покачал головой, и в этом жесте было что-то, похожее на усталую покорность. — Если ты закончила спектакль, — произнёс он, и его голос скользнул по нервам Зелины, как ледяной шёлк, — может, представишься? Или ты теперь настолько важная персона, что тебя должны узнавать по звуку шагов и хрусту моих яблок? Эмма дожевала, вытерла губы тыльной стороной ладони и широко улыбнулась — улыбкой, в которой не было ни капли страха. — Эмма. Можно просто Эмма. Без титулов, без «леди», без всей этой чуши. — Она кивнула Зелине, как старой знакомой, которую случайно встретила на рынке. — А ты, значит, свежая кровь. Что, пообещал могущество, власть и секреты мироздания? Классика. Только не ведись на его «сделки». Он тебе такого наобещает — заслушаешься. А потом окажется, что ты должна ему первый поцелуй, любимые воспоминания или коллекцию носков. Зелина не нашлась, что ответить. Она переводила взгляд с Эммы на Румпеля и обратно, пытаясь понять правила этой игры. Правил не было. Или она их не видела. Румпельштильцхен, который за два дня ни разу не улыбнулся ей по-настоящему, сейчас смотрел на эту девчонку с выражением, которое Зелина не могла расшифровать. Раздражение? Да. Но под ним — что-то ещё. Что-то тёплое, спрятанное глубоко, как уголёк под слоем золы. — Эмма, — голос Румпеля стал тише, и Зелина почувствовала, как воздух в зале сгустился, — если ты продолжишь отпугивать моих учениц, мне придётся брать с тебя не только за сыр. — Ой, да ладно, — Эмма отмахнулась огрызком. — Эта вроде не из пугливых. Рыжие обычно с характером. — Она подмигнула Зелине, и та неожиданно для себя почувствовала, как уголки губ дрогнули в ответ. — К тому же, если она сбежит после пары моих шуток, значит, магия не её путь. Ты сам говорил: «Магия — это не для слабонервных, дорогуша». Румпель закатил глаза — совершенно по-человечески, и Зелина едва не ахнула. Тёмный маг, чьё имя произносили шёпотом, закатывал глаза, как уставший отец семейства. — Я говорил это тебе, — поправил он, — когда ты пыталась сварить зелье от кашля и устроила взрыв, который выбил окно в восточной башне. — Оно было плохо закреплено! — тут же взвилась Эмма. — И вообще, то зелье работало! Просто… с побочным эффектом. Кашель проходил. Вместе с голосом. На пару дней. Мелочи. Теодор, всё это время стоявший чуть поодаль с видом человека, который предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь, тихо хмыкнул. Зелина перевела взгляд на него. Молодой мужчина, светловолосый, с ленивой грацией и усталыми синими глазами. Одет богато, но небрежно — камзол расстёгнут, рубаха выбилась. На груди поблёскивал золотой медальон. Он не смотрел на Румпеля. Он вообще старался не смотреть в его сторону, и Зелина это заметила. Его плечи были чуть напряжены, а пальцы левой руки, опущенной вдоль тела, едва заметно подрагивали — не от страха, нет, от постоянного, сдерживаемого напряжения. Он держался так, будто в любой момент был готов то ли бежать, то ли схватиться за оружие, но изо всех сил делал вид, что ему всё равно. — Тео, — позвала Эмма, заметив его молчание, — ты чего застыл, как неродной? Иди сюда, не съест он тебя. Наверное. Теодор дёрнул уголком рта в усмешке, которая вышла кривой и невесёлой. — Я просто наслаждаюсь спектаклем, блоха. Ты сегодня в ударе. Он шагнул ближе, но остановился так, чтобы между ним и Румпелем оставалось не меньше трёх шагов. Зелина видела, как его пальцы сжались в кулак и тут же разжались — нервное, неосознанное движение. Румпель, казалось, не обращал на него внимания, но Зелина уже научилась замечать: Тёмный видел всё. Его взгляд скользнул по Теодору — быстро, оценивающе, как змея пробует воздух языком — и вернулся к Эмме. — Если ты пришла не только ради яблок и оскорблений, — произнёс Румпель, и в его голосе появилась та самая тягучая, опасная интонация, от которой у Зелины мурашки бежали по спине, — может, скажешь, зачем? Или ты просто соскучилась по моему обществу? Эмма фыркнула, но Зелина заметила, как она чуть отвела взгляд. На миг. Всего на миг. — Обществу? — она попыталась вернуть себе прежний тон, но вышло чуть тише. — У тебя тут компания — закачаешься. Вон, ученицу завёл. Рыжую. С характером. Может, хоть эта не сбежит через неделю. Она вдруг остановилась, будто что-то вспомнила, и резко развернулась к Румпелю, уперев руки в бока. — И вообще, с каких это пор я должна объяснять, зачем пришла? Я тут живу, если ты не забыл! Или мне теперь каждый раз докладывать: «Дорогой Румпель, я зашла поесть, поспать и, возможно, разнести пару твоих банок»? Зелина выпучила глаза. Живёт? Здесь? В замке Тёмного? Она перевела взгляд на Румпеля, ожидая вспышки гнева, но тот лишь закатил глаза с видом мученика. — Ты живёшь здесь на правах... — он замялся, подбирая слово, — ...стихийного бедствия. И да, было бы неплохо, если бы ты иногда предупреждала, что собираешься остаться на ужин. У меня, знаешь ли, не постоялый двор. — Ой, да ладно, — отмахнулась Эмма. — Твои запасы всё равно пропадают. Ты ешь только воздух и сарказм. Теодор, всё это время старавшийся слиться со стеной, издал сдавленный смешок, но тут же осёкся, когда Румпель метнул в его сторону быстрый, как молния, взгляд. Зелина видела, как принц сжал челюсти и опустил глаза, делая вид, что изучает трещину на полу. Она понимала его — находиться в одной комнате с Тёмным и этой дерзкой девицей, которая, кажется, не боится ничего, было сродни стоянию на пороховой бочке. Эмма же, совершенно не замечая напряжения, прошла к столу и плюхнулась на стул, закинув ногу на ногу. — Кстати, о запасах, — она потянулась к кувшину с водой, — у тебя опять закончилось вино. Я вчера хотела выпить, а там пусто. — Вино не входит в список необходимого для выживания, — сухо заметил Румпель. — Для моего выживания входит, — парировала она. — Особенно после того, как твои эксперименты взрываются у меня под носом. Зелина смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Она пришла сюда, потому что хотела силы. Хотела стать могущественной. Хотела доказать, что она не просто «дочь Коры», не просто «ошибка», от которой отказались. Румпельштильцхен обещал ей магию, но за эти два дня она поняла: он не даёт ничего просто так. Он смотрел на неё, как на инструмент. Как на пешку в игре, правил которой она не знала. И это пугало. Но сейчас, глядя на Эмму — эту странную, дерзкую девчонку, которая не боялась его, которая хамила ему в лицо и оставалась целой, — Зелина вдруг подумала: «Может, и я так смогу. Может, он не только чудовище». — Кстати, о сделках, — Эмма бросила огрызок в камин, даже не глядя, и попала точно в центр тлеющих углей. — Твоя последняя «сделка века» с лордом Эдмундом? Серьёзно? Ты взял с него обещание «вернуть долг, когда придёт время»? Это даже не сделка, это расписка от пьяницы. Румпель усмехнулся — той самой кривой, безумной усмешкой, от которой у Зелины кровь стыла в жилах. — У всего есть цена, дорогуша. И время — самая дорогая валюта. Лорд Эдмунд заплатит. Когда я захочу. — Ага, — Эмма скрестила руки на груди. — А пока он будет жить и думать, что обманул Тёмного. Знаешь, это даже жестоко. Мне нравится. Ладно, — Эмма потянулась, хрустнув суставами. — Я, вообще-то, по делу. Элли просила передать, что в восточном лесу опять видели ту тварь. Ту, что овец режет. Она хотела, чтобы ты взглянул. Говорит, магический след есть, но она не может его прочитать. Румпель приподнял бровь. — И почему я должен этим заниматься? — Потому что тебе скучно, — отрезала Эмма. — И потому что если эта тварь доберётся до деревни, крестьяне перестанут платить налоги. А если они перестанут платить налоги, король начнёт задавать вопросы. А если король начнёт задавать вопросы… ну, ты понял. Меньше клиентов для сделок. Румпель помолчал, обдумывая. Зелина видела, как в его глазах мелькают золотые искры — он просчитывал, взвешивал, прикидывал выгоду. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я посмотрю. Но не сегодня. У меня занятия. Он кивнул в сторону Зелины, и та почувствовала, как сердце пропускает удар. Занятия. Он говорил о ней. Она была «занятием». Не просто пешкой — ученицей. Эмма перевела взгляд на Зелину, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Удачи, — сказала она искренне. — Он зануда. Но если переживёшь первые пару недель, дальше легче. Вроде. — Я не зануда, — отозвался Румпель. — Я требовательный. Это разные вещи. — Требовательный, — фыркнула Эмма, поднимаясь со стула. — Это ты так теперь называешь «я буду стоять над душой и цокать языком, пока ты не сдашься или не расплачешься»? — Я не цокаю языком. — Цокаешь. Ещё как. Тео, подтверди. Теодор, который только-только начал расслабляться, снова напрягся, когда оба посмотрели на него. Он открыл рот, закрыл, потом выдавил: — Я… не прислушивался. — Врёшь, — хором сказали Эмма и Румпель, и Зелина едва не рассмеялась от абсурдности происходящего. Тёмный маг и странная девица в кожаных штанах только что в унисон обвинили принца во лжи, и это выглядело так… по-семейному, что у неё защемило в груди.

***

Стол в малой трапезной был накрыт с той странной, почти издевательской аккуратностью, которая всегда выдавала присутствие Румпеля. Серебряные приборы лежали ровно, салфетки были сложены в замысловатые фигуры (кажется, лебеди? или драконы? Эмма никогда не могла понять), а в центре, на блюде, красовалась головка сыра — та самая, которую она требовала две недели назад. Румпель, конечно, запомнил. Он всё запоминал. Эмма сидела, откинувшись на спинку стула, и лениво ковыряла вилкой в тарелке с каким-то рагу, которое, судя по запаху, готовил не повар (поваров у Румпеля не водилось), а магия. Или сам Румпель. Или магия самого Румпеля. В любом случае, есть это было можно, но без особого удовольствия. Она украдкой покосилась на Тёмного. Тот сидел напротив, прямой, как жердь, и с видимым наслаждением поглощал то же рагу, запивая его водой из хрустального бокала. Вина на столе не было. Эмма вздохнула. Он помнил и её жалобу на отсутствие вина, и теперь демонстративно его не ставил. Воспитательный момент, не иначе. — Что? — спросил Румпель, не поднимая глаз от тарелки. — Ты сегодня непривычно тихая. Обычно к этому времени ты уже успеваешь раскритиковать мою еду, мою мебель и мой характер. Я начинаю волноваться. Может, ты заболела? Эмма фыркнула, отодвигая тарелку. — Просто думаю. — Опасно, — он наконец поднял взгляд, и в его разноцветных глазах плясали те самые золотистые искры, которые могли означать что угодно: от насмешки до предвкушения. — Для тебя — особенно. О чём же? Она пожала плечами, стараясь, чтобы движение вышло небрежным. Две недели она каждый день телепортировалась в замок Коры. В комнату Реджины. И оставалась там до рассвета. Румпель не спрашивал. Он вообще вёл себя так, будто ничего не замечает. Продолжал учить её контролировать магию, ворчал о разбитых склянках, подкалывал насчёт её «изящных» приземлений в конюшне. И молчал. Это молчание давило на Эмму сильнее любых расспросов. — О жизни, — ответила она, потянувшись к сыру. Отрезала кусок, стараясь делать это так же аккуратно, как он. Получилось криво. — О магии. О том, почему ты вдруг решил завести сыр. Решил, что я достаточно страдала? — Я решил, что если я не заведу сыр, ты сживёшь меня со свету своим нытьём, — парировал он, но в голосе не было злости. — И, как видишь, я оказался прав. Ты уже дважды пыталась стащить его с блюда, пока думала, что я не смотрю. Эмма хмыкнула, отправляя кусок в рот. Сыр был хорош. Очень хорош. Настолько, что она на мгновение забыла о напряжении, которое висело между ними с того самого дня, как она впервые вернулась от Реджины. Румпель отложил приборы, промокнул губы салфеткой и сложил руки перед собой. Жест был до того театральным, что Эмма внутренне подобралась. Начинается. — Знаешь, Эмма, — начал он, и его голос приобрёл ту самую тягучую, вкрадчивую интонацию, от которой у неё всегда бежали мурашки, — я тут подумал... Ты стала гораздо лучше контролировать свои прыжки. Почти не падаешь в случайные места. Почти всегда возвращаешься туда, откуда ушла. Это впечатляет. Для того, кто два с половиной года не мог освоить даже базовую телепортацию. Она напряглась. Вилка в её руке замерла на полпути ко рту. — Тренировки, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Элли помогла. И ты. Твои уроки не прошли даром. — О, я знаю, — он улыбнулся, и улыбка эта была до того сладкой, что у Эммы заныли зубы. — Мои уроки. Конечно. Особенно те, которые касаются скрытности. Ты стала в этом просто мастером. Тишина. Густая, как кисель. Эмма жевала сыр, чувствуя, как он вдруг стал безвкусным. Румпель смотрел на неё, не мигая, и в его глазах больше не было насмешки. Только холодное, оценивающее внимание. — Я не понимаю, о чём ты, — сказала она, проглотив. Румпель не ответил сразу. Он взял свой бокал, сделал медленный глоток воды, и Эмма вдруг поняла, что это тоже часть представления — он давал ей время осознать, что ложь бесполезна. Вода в бокале колыхнулась, поймав свет магических светильников, и на мгновение Эмме показалось, что в ней отразилось что-то тёмное, клубящееся. Или это просто тени играли. — Разумеется, не понимаешь, — сказал он наконец, ставя бокал на стол с тихим, точным стуком. — Ты вообще редко понимаешь, что творишь, пока не врежешься во что-нибудь лбом. Это одна из твоих самых... очаровательных черт. — Он склонил голову к плечу, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую нежность, которую он тут же спрятал за привычной усмешкой. — Но я отвлёкся. Я говорил о твоих успехах в телепортации. Знаешь, что меня в них больше всего восхищает? Эмма отодвинула тарелку. Есть расхотелось совершенно. Она скрестила руки на груди — привычный защитный жест — и посмотрела на него в упор. — Просвети. — Точность, — Румпель подался вперёд, опираясь локтями о стол, и его голос стал тише, интимнее, как у заговорщика. — Ты часто перемещаешься, не разрыв, а намеренные телепортации. Всегда в одном и том же месте. Комната. Замок. Очень... специфический замок. — Он выдержал паузу, и его улыбка стала шире. Эмма почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она сжала челюсти, заставляя себя не отводить взгляд. — Ты следил за мной. — Я не слежу, дорогуша, — он откинулся назад, и его лицо приняло оскорблённое выражение, слишком театральное, чтобы быть искренним. — Я... чувствую. Ты — единственное живое существо в этом мире, чья магия настолько... громкая. Когда ты исчезаешь, это как если бы кто-то дёрнул струну. И когда возвращаешься — тоже. А поскольку ты делаешь это с завидной регулярностью, — он загнул палец, — и всегда в одно и то же время, — второй палец, — сложить два и два не составляет труда даже для того, кто не умеет считать. — И что? — она вздёрнула подбородок, решив идти в наступление. — Да, я была у Реджины. Много раз. И что с того? Ты сам говорил, что я должна учиться. Я учусь. Практикуюсь. На живом... объекте. Румпель расхохотался. Не каркающе, как обычно, а искренне, запрокинув голову, и эхо его смеха заметалось под сводами малой трапезной. Эмма нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — «На живом объекте», — повторил он, вытирая несуществующую слезу. — О, Эмма. Ты даже не представляешь, насколько точное определение. Реджина — дочь Коры, девушка, в которой дремлет такая тьма, что мне иногда становится не по себе. А ты используешь её как тренажёр для телепортации. Браво. Он захлопал в ладоши — медленно, издевательски. Эмма вскочила со стула. — Это не так! Я не... — Сядь, — голос Румпеля стал ледяным, и Эмма, сама не заметив как, опустилась обратно. Он редко использовал этот тон. Когда использовал — спорить было бесполезно. — Сядь и послушай. Потому что то, что я скажу, я скажу только один раз. Она села. Сердце колотилось где-то в горле. Румпель смотрел на неё, и в его глазах больше не было насмешки. Только усталость. И что-то ещё — то, что она видела в них в день их первой встречи в лесу. Заботу. Настоящую, глубокую, спрятанную под слоями тьмы и сарказма. — Я знаю, что ты любишь её, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты лезешь к ней, рискуя быть пойманной Корой, рискуя сорваться в случайный прыжок, рискуя всем, что у тебя есть. И я знаю, что она любит тебя. Это... очевидно. Даже для того, кто давно забыл, что такое любовь. Он замолчал, и Эмма видела, как его пальцы, лежащие на столе, чуть подрагивают. Единственный признак того, что этот разговор даётся ему нелегко. — Но ты должна понять кое-что, Эмма. И понять это сейчас, пока не стало слишком поздно. — Он подался вперёд, и его голос упал до шёпота. — Реджина — не просто девушка, которую ты любишь. Она — дочь Коры. Она — наследница тьмы, которая пока спит, но однажды проснётся. И когда это случится, она будет способна на вещи, которые тебе и не снились. И первое, что она сделает, — уничтожит то, что делает её слабой. То, что делает её уязвимой. То, что можно использовать против неё. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Тебя. Эмма сглотнула. В горле пересохло. — Ты не знаешь этого. Ты видел будущее? Ты видел, кем она станет? — Я видел достаточно, — отрезал он. — Я видел её мать. Я видел, что тьма делает с теми, кто позволяет ей войти. И я видел, — он помедлил, и в его голосе появилась странная, почти болезненная нотка, — что бывает, когда любовь становится разменной монетой в играх сильных мира сего. Он замолчал, и Эмма вдруг поняла: он говорит не только о ней и Реджине. Он говорит о себе. О Бэе. О ком-то ещё, кого она не знала. — Я не откажусь от неё, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она ожидала. — Что бы ты ни говорил. Я не откажусь. Румпель долго смотрел на неё. А потом вдруг улыбнулся — не криво, не насмешливо, а как-то... печально. — Я и не прошу, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты была готова. Чтобы ты знала: этот путь, который ты выбрала, — он ведёт не к счастливому финалу из сказки. Он ведёт в темноту. И если ты пойдёшь по нему до конца, ты можешь не вернуться. Он встал, оправил камзол и направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь. — И ещё, Эмма. Если ты продолжишь прыгать в замок Коры с той же частотой... будь осторожнее. У Коры есть глаза и уши везде. И у неё есть договор. С очень неприятными условиями. — Он помолчал. — Я не всегда смогу тебя защитить. Дверь за ним закрылась, оставив Эмму одну в тишине, пропитанной запахом сыра и недосказанных слов. Она сидела, глядя на нетронутое рагу, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он знал. Всё знал. И не остановил. Только предупредил. Этого было достаточно, чтобы испугаться. Но недостаточно, чтобы отступить.