Поцелуй до проклятия

Солнце за окнами уже клонилось к закату, заливая спальню густым, медовым светом. Реджина толкнула тяжёлую дверь плечом — руки были заняты шлейфом верхнего платья, который она придерживала, чтобы не волочился по полу. День вымотал её до предела: сначала завтрак с матерью и лордом Эдмундом, где она сидела с каменным лицом, пока гость распинался о достоинствах своего младшего сына; потом обед, на котором Лейон — тот самый, с перегаром и липкими пальцами — снова попытался сесть рядом, и ей пришлось применить весь арсенал ледяных взглядов, чтобы он отодвинулся хотя бы на два стула; потом прогулка с Дэниелом, во время которой она молчала, а он не спрашивал, и от этого молчания было почти больно; и наконец — бесконечное чаепитие с фрейлинами матери, где каждая улыбка была фальшивой, а каждая фраза — завуалированным уколом. Она устала так, как устают не от дел, а от необходимости постоянно быть кем-то другим. Дверь закрылась с мягким стуком, отрезая её от коридора, от замка, от матери, от всего. И только тогда Реджина подняла глаза. На её кровати лежала Эмма. Огромное ложе — массивное, дубовое, застеленное тёмно-бордовым покрывалом с серебряной вышивкой, достаточно просторное, чтобы на нём могло поместиться пять человек, не касаясь друг друга, — сейчас выглядело так, будто его захватил один-единственный оккупант. И оккупант этот явно чувствовал себя как дома. Эмма полулежала, откинувшись на гору подушек, которые она явно перетасовала по своему вкусу: две были под спиной, одна валялась сбоку, ещё одна каким-то образом оказалась на полу. Она была босая, в одних только коротких полотняных трусах, которые открывали длинные, стройные ноги, заброшенные одна на другую с той особой, расхлябанной грацией, которая свойственна людям, никогда не учившимся сидеть при дворе. Сверху на ней была мужская рубашка — белая, простая, слишком большая для неё, — рукава закатаны до локтей, ворот расстёгнут ровно настолько, чтобы при движении мелькала ключица. Светлые волосы разметались по подушке, несколько прядей упали на лицо, но она, кажется, даже не замечала. В руках она держала книгу. Одну из тех, что стояли на полке у камина — старый, потрёпанный томик в кожаном переплёте, который Реджина не открывала уже несколько лет. Кажется, это были какие-то древние легенды. Судя по тому, как Эмма хмурилась, водя пальцем по странице, она пыталась читать. И судя по тому, как она перевернула страницу обратно, потом снова вперёд, потом тихо выругалась себе под нос, — получалось у неё не очень. Она была так поглощена этим занятием, что не сразу заметила Реджину. Реджина прислонилась плечом к дверному косяку и просто смотрела. Две недели. Четырнадцать ночей. Четырнадцать раз Эмма появлялась в этой комнате, падая из воздуха, как подарок, который она не смела просить. Иногда вовремя — сразу после заката, когда замок затихал и слуги расходились. Иногда поздно — когда Реджина уже начинала мерить шагами комнату, сжимая в пальцах край ночной рубашки и уговаривая себя не думать о худшем. Но она приходила. Каждый раз. И ещё ни разу её не выкинуло обратно в Бостон. Две недели. Для других это был бы пустяк. Для них — рекорд. Эмма наконец почувствовала её взгляд. Она подняла голову, моргнула, и её лицо — хмурое, сосредоточенное, с наморщенным лбом — вдруг осветилось той самой улыбкой, от которой у Реджины до сих пор что-то ёкало внутри. — О, ты вернулась! — она отбросила книгу в сторону, даже не потрудившись запомнить страницу. — Я тут пыталась читать твои книжки. Знаешь, у вас тут авторы — те ещё зануды. «И вошёл он в чертог, и узрел деву, и была она прекрасна ликом». Кто вообще так говорит? «Прекрасна ликом». Это как если бы я сказала «у тебя лицо красивое». То есть спасибо, конечно, но можно было бы и поконкретнее. Реджина не ответила. Она оттолкнулась от косяка, стянула верхнее платье — тяжёлое, расшитое серебром, с жёстким корсетом, который держал спину прямой весь день, — и бросила его на спинку кресла. Осталась в нижней рубашке: тонкий шёлк, бретельки, свободная юбка до щиколоток. Она знала, что Эмма смотрит. Чувствовала этот взгляд кожей — быстрый, скользнувший по плечам, по шее, по ногам, которые открылись, когда она перешагнула через упавшее платье. И от этого взгляда внутри разливалось тепло, которое она ни за что не признала бы вслух. Она подошла к кровати, и Эмма молча отодвинулась, освобождая место — не слишком много, ровно столько, чтобы хватило лечь рядом. Реджина опустилась на покрывало, чувствуя, как матрас прогибается под её весом, и сразу же повернулась на бок, подтянула колени, устроилась у Эммы под боком, положив голову на её плечо. Рука сама легла поперёк живота Эммы — туда, где рубашка задралась и виднелась полоска голой кожи. — Ты тёплая, — пробормотала Реджина, закрывая глаза. — Всегда тёплая. Это нечестно. Я мёрзну целый день, а ты приходишь и вся горячая, как печка. — Это потому что я из Бостона, — отозвалась Эмма. — Там холодно. Приходится греть себя изнутри. — Она помолчала. — И снаружи. У нас нет магии, но есть отопление. Ну, у кого-то есть. У меня не было. — У тебя не было отопления? — У меня не было ничего. — Эмма сказала это легко, почти небрежно, но Реджина услышала под этой небрежностью старую, застарелую боль. — В приютах не топят. Считается, что дети должны закаляться. Или что холод экономит деньги. Я так и не поняла. Может, и то и другое. Реджина не ответила. Она просто прижалась крепче, и её пальцы чуть сжались на животе Эммы — не сильно, но достаточно, чтобы та почувствовала: я здесь, я слышу, я помню. Эмма не стала продолжать. Она перевела взгляд на книгу, которая всё ещё валялась на покрывале, раскрытая на какой-то странице с изображением рыцаря и дракона. — Так вот, я читала эту твою легенду, — сказала она, возвращаясь к прежнему тону — лёгкому, подкалывающему. — И знаешь, что я поняла? Ваши герои — идиоты. Вот смотри: рыцарь идёт спасать принцессу от дракона. Он знает, что дракон огнедышащий. Он знает, что доспехи плавятся. И что он делает? Он надевает доспехи и идёт в логово. Напрямую. В лоб. А я бы на его месте... — Ты бы на его месте зашла с чёрного хода, — пробормотала Реджина, не открывая глаз. — Я бы на его месте вообще не пошла к дракону! — возмутилась Эмма. — Я бы нашла способ выманить принцессу. Или подкупила бы дракона. Или притворилась бы драконом. Или... — Или просто пришла бы ночью через окно и украла её. Эмма замолчала. Потом хмыкнула. — Ладно, этот вариант тоже работает. Реджина улыбнулась, не открывая глаз. Она чувствовала, как плечо Эммы под её щекой дышит — мерно, спокойно, как рука Эммы сама собой легла на её спину и начала выводить пальцами какие-то ленивые узоры. Это было лучшее, что случилось с ней за день. За много дней. За две недели, полные страха, ожидания и коротких, украденных ночей. — Ты сегодня поздно, — сказала она тихо, не открывая глаз. — Знаю. — Пальцы Эммы замерли на её спине, потом снова двинулись. — Прости. Румпель опять читал лекцию. Про теорию перемещений. Говорит, я должна понимать, что делаю, а не просто «прыгать как блоха и надеяться на лучшее». Его слова, не мои. — И как, понимаешь? — Нет, — честно ответила Эмма. — Но он сказал, что прогресс есть. Я уже почти не промахиваюсь. Ну, почти. Реджина открыла глаза и посмотрела на неё снизу вверх. Подбородок Эммы, её шея с бьющейся жилкой, растрёпанные светлые волосы. В этом свете — закатном, густом, почти осязаемом — она казалась нереальной. Как видение. Как сон, который может растаять в любой момент. — Почти не промахиваешься, — повторила Реджина. — А в прошлый раз ты упала в конюшню. — Это было не в прошлый раз, а три дня назад! — возмутилась Эмма. — И вообще, я была уставшая. И Румпель говорит, что конюшня — это почти комната. Просто с лошадьми. — Ты упала в стог сена. — Это мягко. — Тебя лягнула лошадь. — Она не лягнула, она... толкнула. Слегка. И потом, я ей понравилась! Она мне яблоко дала. Ну, не дала — я у неё из ведра взяла, но она не возражала! Реджина фыркнула, уткнувшись лицом в плечо Эммы, и её смех прозвучал приглушённо, почти интимно. Эмма почувствовала, как её собственная грудь расширяется от какого-то странного, тёплого чувства. Она любила этот смех. Любила вызывать его. Любила, когда Реджина, обычно сдержанная до холода, забывала обо всех своих масках и становилась просто девушкой, которая смеётся, уткнувшись лицом в чужое плечо. — Я скучала, — вдруг сказала Реджина, всё ещё не поднимая головы. Голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась, что слова услышит кто-то, кроме них двоих. — Весь день. Скучала. Это глупо, да? Ты была здесь вчера. И позавчера. И всю неделю. А я всё равно скучаю, как будто тебя нет целую вечность. Эмма не ответила сразу. Её пальцы снова замерли на спине Реджины, потом двинулись вверх, к шее, к затылку, зарылись в тёмные волосы, распуская шпильки, которые ещё оставались после дневной причёски. — Это не глупо, — сказала она наконец. — Я тоже скучаю. Постоянно. Даже когда я здесь. Я смотрю на тебя и думаю: «А вдруг это в последний раз? Вдруг завтра меня выкинет обратно, и я не смогу вернуться?» И я не знаю, как с этим жить. Но я живу. Потому что... — она запнулась, подбирая слова, — потому что лучше быть здесь и бояться, чем не быть здесь и жалеть. Реджина подняла голову и посмотрела на неё. Закатный свет сделал её глаза почти золотыми, и в них было что-то, что заставило Эмму замереть. Она видела этот взгляд раньше — в тот первый день на площади, когда Реджина впервые посмотрела на неё с вызовом и недоверием. Но сейчас в нём не было ни вызова, ни недоверия. Только открытость. Только то, что она не позволяла себе показывать никому, кроме этой странной, растрёпанной девчонки, которая читала её книги вверх ногами и падала в конюшни. — Ты знаешь, что ты — единственное, что в моей жизни по-настоящему моё? — спросила Реджина, и её голос был тихим, но твёрдым. — Не выбор матери. Не долг перед семьёй. Не планы на будущее, которые кто-то составил за меня. Ты. Просто ты. Эмма сглотнула. Ком в горле стал острым, колючим. — Реджина... — Я знаю, что ты не можешь обещать, — перебила она. — Я знаю, что завтра тебя может не быть. Я смирилась с этим. Но пока ты здесь, — она подняла руку и коснулась щеки Эммы, — пока ты приходишь, я буду ждать. Каждый вечер. Даже если ты опоздаешь. Даже если упадёшь в конюшню и придёшь в сене. Я буду ждать. Эмма не нашлась, что ответить. Она просто наклонилась вперёд и поцеловала её. Не жадно, не отчаянно — мягко. Губы к губам, дыхание к дыханию. Ладонь легла на щёку Реджины, удерживая, но не сжимая, и она чувствовала, как под пальцами бьётся пульс — быстро, неровно, в такт её собственному. — Я приду, — прошептала она в губы Реджины. — Завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Пока ты меня ждёшь — я приду. Даже если придётся пешком идти через все миры. — Пешком? — Реджина чуть отстранилась, и в её глазах мелькнула искорка привычной усмешки. — Ты? Пешком? Ты же ленивая. Ты даже книгу до конца не дочитала. — Книга скучная! — Это классика! — Классика может быть скучной! Вот ты — классическая красавица из легенд, но с тобой не скучно. А книга — скучная. Значит, с классикой что-то не так. Реджина закатила глаза, но улыбка её стала шире. Она снова уронила голову на плечо Эммы, и её рука скользнула под рубашку, туда, где кожа была тёплой, а сердце билось ровно. Пальцы Эммы лениво перебирали её волосы, распуская последние шпильки, и это простое, почти бездумное движение успокаивало лучше любых слов. В комнате стало совсем тихо — только их дыхание, только далёкий стрекот сверчков за открытым окном, только шорох ткани, когда Эмма чуть меняла позу. — Знаешь, — вдруг сказала Эмма, и её голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — когда мы бежали с Тео из замка твоей матери, мы проезжали мимо одного места. Реджина чуть приоткрыла глаза. — Лес, дорога, темнота — я мало что видела, — продолжала Эмма, и её пальцы скользнули ниже, к шее Реджины, выводя на коже ленивые круги. — Но там было озеро. Маленькое, спрятанное между сосен. В лунном свете оно казалось серебряным. Я тогда ещё подумала: «Вот бы сюда вернуться. Только не впопыхах, не убегая. А просто… прийти». Она замолчала, и в тишине повис намёк — лёгкий, как дуновение ветра из окна. — Ты предлагаешь… пойти купаться? — медленно произнесла Реджина, приподнимаясь на локте. — Сейчас? Ночью? — А почему нет? — Эмма пожала плечами, но глаза её горели тем самым дерзким, мальчишеским огнём, который Реджина уже научилась узнавать. — Жарко. Ты весь день парилась в корсете. Я весь день парилась… ну, вообще-то я валялась с книжкой, но всё равно парилась. А там вода. Настоящая, прохладная, лесная. И ни души. — Ты сошла с ума, — констатировала Реджина. — Во-первых, уже почти стемнело. Во-вторых, мы в замке, и если кто-то заметит, что меня нет, мать поднимет тревогу. В-третьих, твоя телепортация… — Моя телепортация — лучшее, что с нами случилось за последние две недели, — перебила Эмма, приподнимаясь на локтях. — Четырнадцать раз я переносилась сюда. Четырнадцать! Без единого промаха. Ну, почти. Конюшня не считается, я уже говорила. — Ты никогда не переносила двоих, — тихо сказала Реджина, и в её голосе не было упрёка. Только трезвая, холодная оценка рисков. — Ты сама говорила, что это сложнее. Что нужна концентрация. Что твоя магия… — Моя магия, — Эмма вдруг перекатилась и в одно мгновение оказалась сверху, упираясь коленями в матрас по бокам от бёдер Реджины, — лучше всего работает, когда я чего-то очень хочу. А я очень хочу увидеть тебя в лунном свете. В воде. Без всего этого, — она дёрнула пальцем тонкую бретельку шёлковой рубашки, и та соскользнула с плеча Реджины, обнажая ключицу. — Без замков, без матери, без этикета. Просто ты и я. И озеро. Реджина открыла рот, чтобы возразить — разумно, логично, как она всегда возражала, — но Эмма уже наклонилась и прижалась губами к изгибу её шеи. Поцелуй был не нежным — он был тёплым, влажным, и зубы слегка царапнули кожу. Реджина вздрогнула, и слова, которые она собиралась сказать, рассыпались, превратились в сбитый выдох. — Эмма… — М? — Губы Эммы скользнули ниже, к ямочке между ключицами, и язык обвёл её медленным, дразнящим кругом. Её пальцы тем временем уже пробрались под вторую бретельку, стянули её вниз, и шёлк пополз с плеч, открывая грудь — бледную, с голубоватыми прожилками вен, с уже затвердевшими сосками от прохладного вечернего воздуха. — Ты не можешь просто… — дыхание Реджины сбилось, когда пальцы Эммы легли на её грудь, сжали мягко, но уверенно, и большой палец провёл по соску, заставляя его напрячься ещё сильнее, — …просто отвлечь меня поцелуями и думать, что я забуду об опасности. — Я не думаю, что ты забудешь, — пробормотала Эмма, не отрывая губ от её кожи. Поцелуй спустился ниже — к началу груди, к ложбинке между ними. И Реджина непроизвольно выгнулась, вжимаясь затылком в подушку. — Я думаю, что ты решишь, что риск стоит того. — Ты слишком самоуверенна. — А ты слишком осторожна. — Эмма наконец подняла голову, и их взгляды встретились. В её зелёных глазах плясали бесенята, но под ними была ещё и нежность, и что-то более глубокое, что-то, от чего у Реджины перехватывало дыхание каждый раз. — Послушай. Я знаю, что это риск. Я знаю, что моя магия может подвести. Я знаю, что твоя мать может заметить. Но я также знаю, что мы две недели прячемся в этой комнате, вздрагивая от каждого шороха. И ты заслуживаешь хотя бы одну ночь, когда тебе не нужно бояться. Когда ты можешь просто быть. Она наклонилась и поцеловала Реджину в губы — коротко, почти целомудренно, но с таким чувством, что у Реджины защипало в глазах. — Я смогу, — прошептала Эмма в её губы. — Я перенесу нас обеих. Дай мне шанс. Реджина смотрела на неё. Смотрела в эти зелёные глаза, в которых горел вызов, и страх, и любовь — такая огромная, что, казалось, она не помещается в хрупком теле этой девочки из другого мира. И она вдруг поняла, что не может сказать «нет». Не сейчас. Не когда Эмма смотрит на неё так. Не когда она сама хочет этого так сильно, что внутри всё сжимается. — Ты невозможна, — выдохнула она. — Я знаю, — улыбнулась Эмма. — Это мой главный талант, я знала, что ты согласишься. — Заткнись и перенеси нас к озеру, пока я не передумала. Эмма рассмеялась — тихо, тепло, — и скатилась с неё, протягивая руку. Реджина взяла её, чувствуя, как пальцы сжимаются в ответ — крепко, уверенно. — Держись за меня, — сказала Эмма, и её голос вдруг стал серьёзным. — Я никогда не делала этого с другим человеком. — Обнадеживает, — ответила Реджина. Магия никогда не была для Эммы наукой — скорее, инстинктом, диким и непокорным. Но за эти две недели она научилась главному: чтобы переместиться по собственной воле, а не когда мир вышвыривает её, как пробку из бутылки, нужно не давить, а отпускать. Нужно перестать бояться. Нужно представить место не как цель, а как продолжение себя. Она закрыла глаза. Ладонь Реджины в её руке была тёплой, живой, и Эмма чувствовала, как под большим пальцем бьётся пульс — часто, неровно. Реджина боялась. Не за себя — за неё. За то, что магия сорвётся, что их выбросит не туда, что всё закончится, не успев начаться. Эмма чувствовала этот страх так же ясно, как собственное сердцебиение. — Дыши, — прошептала она, не открывая глаз. — Просто дыши. Я справлюсь. И прежде чем Реджина успела ответить, прежде чем страх успел перерасти в слова, она потянула. Это было похоже на прыжок в ледяную воду. Не физически — магически. Она представила озеро: маленькое, спрятанное между сосен, окружённое камышами и дикими ирисами. Представила лунный свет, который серебрит воду. Представила запах — хвоя, влажный мох, ночная прохлада. Представила тишину, которую нарушает только далёкий стрекот цикад. И потянула. Воздух в комнате сгустился. Запахло озоном и чем-то ещё — лесной сыростью, вечерней росой. Вокруг их сцепленных рук начал закручиваться белый дымок — тонкий, почти невесомый, он струился между пальцами, обвивал запястья, поднимался выше, окутывая обеих. Реджина ахнула, чувствуя, как мир вокруг начинает меркнуть, как очертания спальни тают, словно рисунок мелом, смытый дождём. Она сжала руку Эммы сильнее, и та сжала в ответ. — Не отпускай, — голос Эммы прозвучал глухо, будто сквозь толщу воды. — Сейчас. Держись. Дымок стал гуще, плотнее — он уже не струился, а клубился вокруг них, скрывая стены, кровать, окно, весь замок. Реджина чувствовала, как пол уходит из-под ног — не падение, а скорее мягкое, невесомое скольжение, как если бы её подхватило течением и понесло. Она зажмурилась, вцепилась в Эмму обеими руками, и в этот миг мир исчез. А потом вернулся. Резко. С оглушительным плеском. Вода оказалась ледяной — не прохладной, а именно ледяной, той, что хранит холод даже в самые жаркие летние ночи. Она сомкнулась над головами, ударила в уши, в нос, вышибла воздух из лёгких. Реджина не успела даже вскрикнуть — только инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как намокает и тяжелеет шёлковая рубашка, как волосы облепляют лицо, как течение тянет вниз, в чёрную глубину. Она вынырнула первой, хватая ртом воздух, и первым, что она услышала, был оглушительный хлопот крыльев. Десятки, нет — сотни лебедей взмывали в воздух с поверхности озера, их белые тела мелькали в лунном свете, как разорванные клочья тумана. Они кричали — пронзительно, возмущённо, — и их крики эхом разносились над водой, вспарывая ночную тишину. Реджина отплёвывалась, пытаясь удержаться на поверхности, и в этот момент рядом с ней, подняв фонтан брызг, вынырнула Эмма. — Х-холодно! — выдохнула она, стуча зубами. — Холодно-холодно-холодно! Почему так холодно?! — Ты меня спрашиваешь?! — Реджина откинула мокрые волосы с лица и уставилась на неё с выражением абсолютного, незамутнённого возмущения. — Это ты нас сюда перенесла! — Я не знала, что мы упадём в воду! — Эмма отчаянно молотила ногами, пытаясь держаться на плаву. Рубашка надулась пузырём, волосы облепили лицо, и она выглядела до того нелепо, что Реджина, несмотря на холод, на шок, на мокрый шёлк, который лип к телу, вдруг расхохоталась. Громко, искренне, запрокинув голову к звёздам, которые уже проступали в темнеющем небе. — Что?! — возмутилась Эмма. — Что смешного?! — Ты! — Реджина смеялась, не в силах остановиться. — Ты сказала: «Я справлюсь». Сказала: «Я перенесу нас к озеру». К озеру, Эмма! Не в озеро! — Технически, я перенесла нас к озеру! — Эмма фыркнула, отплёвывая воду. — Я просто не рассчитала... немного... высоту... и координаты... и... — Ты чудовищно врёшь, когда оправдываешься! — Я не вру, я импровизирую! Лебеди всё ещё кружили над их головами, не решаясь вернуться на воду. Их белые силуэты мелькали на фоне звёзд, и возмущённые крики сливались в далёкий, затихающий хор. Где-то в камышах всплеснула рыба, испуганная вторжением. Вода вокруг них всё ещё ходила кругами, и лунная дорожка дробилась, рассыпалась на тысячу осколков, прежде чем снова собраться в единую, трепещущую полосу света. — Ладно, — Реджина наконец отсмеялась и теперь просто смотрела на Эмму, лёжа на спине и лениво перебирая ногами, чтобы держаться на плаву. — Ладно. Мы в озере. В ледяном озере. Ночью. В шёлковых рубашках. И нас только что чуть не атаковала стая лебедей. Это лучшее, что случалось со мной за последние два года. Честно. Эмма перестала молотить ногами и тоже легла на спину, чувствуя, как вода держит её, как холод отступает, сменяясь странным, почти невесомым покоем. Небо над ними было огромным, глубоким, и звёзды дрожали в нём, как далёкие маяки. Она протянула руку под водой, нашла ладонь Реджины и переплела их пальцы. — Прости, — сказала она тихо. — Я правда думала, что получится лучше. Хотела, чтобы ты увидела его сверху. Лунную дорожку. Отражение. А вместо этого... — Вместо этого я искупалась в ледяной воде, — Реджина повернула голову, и их лица оказались совсем близко: мокрые ресницы, капли на губах, тёмные глаза, в которых отражались звёзды. — И это всё равно прекрасно.

***

Песок под босыми ступнями был мягким, чуть влажным — здесь, у самой кромки воды, он ещё хранил дневное тепло. Реджина выходила из озера первой, и мокрая шёлковая рубашка облепила её тело, как вторая кожа — проступали очертания бёдер, изгиб талии, напряжённые от холода соски. Она шагнула на траву, пошатнулась — ноги ещё не привыкли к твёрдой земле после невесомости воды, — и в тот же миг Эмма поймала её за локоть, удержала, притянула к себе. — Осторожно, — выдохнула она, и её голос был ниже обычного, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только когда они оставались вдвоём. Реджина не ответила. Она просто развернулась в её руках, и их мокрые тела столкнулись — грудь к груди, бедро к бедру, холодная ткань к холодной ткани. Эмма почувствовала, как дрожит Реджина — не только от холода, но и от чего-то ещё, что пульсировало между ними с того самого момента, как они вынырнули из ледяной воды и расхохотались, глядя на перепуганных лебедей. Их губы встретились. Это был не тот поцелуй, которым они обменивались в спальне — осторожный, с оглядкой на каждый шорох за дверью, с вечным страхом, что кто-то войдёт. Здесь, под открытым небом, в лесу, где не было ни стен, ни слуг, ни матери, — здесь можно было не сдерживаться. Реджина застонала в губы Эммы — низко, гортанно, и этот звук разбил последние оковы. Её руки взметнулись вверх, пальцы зарылись в мокрые светлые волосы, сжали, притягивая ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Она целовала жадно, почти грубо, прикусывая нижнюю губу, тут же зализывая языком, и Эмма отвечала тем же — она вжала Реджину спиной в ближайший ствол сосны, и та ахнула, когда шершавая кора коснулась лопаток сквозь тонкий шёлк. Эмма оторвалась от её губ, чтобы глотнуть воздуха, и её рот тут же скользнул ниже — по подбородку, по шее, туда, где под кожей бился пульс, быстрый и неровный. Она целовала это место снова и снова, проводила языком, собирая капли озёрной воды, смешанные с солью кожи, и Реджина выгнулась ей навстречу, вжимаясь затылком в сосну. Её руки скользнули под рубашку Эммы, туда, где поясница переходила в ягодицы, и пальцы сжались, впиваясь, оставляя полумесяцы от ногтей. — Эмма, — выдохнула она, и это было не просьба, не приказ, а что-то между — мольба, которую она никогда бы не произнесла словами. Эмма поняла. Её ладонь скользнула вниз по животу Реджины, сжала бедро, приподнимая его, заставляя обхватить себя ногой, и их бёдра прижались друг к другу с давлением, которое заставило обеих замереть на секунду. Мокрая ткань трусов Эммы и тонкий шёлк рубашки Реджины — это было слишком много слоёв и одновременно ничтожно мало, чтобы остановить жар, который разливался между ними. — Ты дрожишь, — прошептала Эмма, отстраняясь на миллиметр, чтобы заглянуть в лицо Реджины. Та была прекрасна: мокрые волосы разметались по плечам и коре сосны, губы припухли, глаза — тёмные, огромные, с расширенными зрачками — смотрели на неё с такой откровенной, незащищённой любовью, что у Эммы перехватило дыхание. — Это не от холода, — ответила Реджина и, подавшись вперёд, снова поймала её губы. Они целовались долго, не замечая ничего вокруг. Где-то далеко снова затихали лебеди, успокоившись после вторжения. Вода в озере уже выровнялась, и лунная дорожка снова лежала на поверхности — ровная, серебряная, как обещание. Пахло хвоей, влажной землёй и чем-то сладким, цветочным — ночные лилии распускались только после заката. Когда они наконец оторвались друг от друга, Эмма прижалась лбом ко лбу Реджины. Её грудь вздымалась, дыхание было рваным, и она чувствовала, как под закрытыми веками пульсирует кровь — горячо, быстро, в такт её собственному сердцу. — Пойдём, — прошептала она, сжимая ладонь Реджины. — Я перенесу нас домой. В твою комнату. Сейчас. Реджина кивнула, всё ещё не в силах выровнять дыхание. Она взяла Эмму за руку, чувствуя, как пальцы переплетаются — привычно, крепко, как тогда, в первый раз, когда Эмма сказала: «Держись за меня». Эмма закрыла глаза. Она представила спальню: покрывало, подушки, раскрытую книгу на полу. Представила тепло, которое ждёт их там. Потянулась внутрь себя, туда, где обычно пульсировала сила — горячий, золотистый шар под сердцем, который в моменты отчаяния вырывался наружу, а теперь, после долгих тренировок, научился слушаться. И в этот момент её желудок скрутило. Резко. Без предупреждения. Спазм был такой силы, что она согнулась пополам, выдёргивая руку из ладони Реджины, и едва успела отшатнуться в сторону, к кустам. Её вырвало — жёстко, мучительно, с такой силой, что перед глазами заплясали чёрные точки. — Эмма! — голос Реджины прозвучал испуганно, и Эмма услышала, как она шагнула ближе, но не могла ответить — новый спазм скрутил внутренности, и её снова вырвало, уже желчью, горькой и обжигающей. Она стояла, согнувшись, упираясь одной рукой в ствол дерева, и чувствовала, как дрожат колени. В висках стучало, во рту был отвратительный металлический привкус, и холодный пот выступил на лбу, несмотря на то что она всё ещё была мокрой после купания. — Эмма, что с тобой? — Реджина уже была рядом, её рука легла на спину, между лопаток, и это прикосновение было таким тёплым, таким встревоженным, что Эмма чуть не расплакалась. — Ничего, — выдавила она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос был хриплым, слабым. — Всё нормально. Просто… просто переволновалась, наверное. — Переволновалась? — Реджина обошла её, заглядывая в лицо. В лунном свете её глаза казались почти чёрными, и в них плескался откровенный, незамутнённый страх. — Тебя вырвало, Эмма. Это не «переволновалась». Что случилось? — Ничего не случилось. — Эмма попыталась выпрямиться, и мир на секунду качнулся, поплыл, прежде чем снова встать на место. — Правда, Реджина, это ерунда. Я, наверное, просто съела что-то не то у Румпеля. У него в лаборатории вечно всё просрочено. Или эти яблоки… — Ты бледная. — Реджина взяла её за подбородок, повернула к лунному свету. Пальцы у неё дрожали, и Эмма это заметила. — Ты бледная, и у тебя круги под глазами. Когда ты ела в последний раз? — Сегодня! — возмутилась Эмма, но возмущение вышло жалким. — Утром. Или днём. Я не помню. Какая разница? — Такая, что тебя только что вывернуло наизнанку! — Реджина повысила голос, и эхо заметалось между сосен, спугнув какую-то птицу. — И я хочу знать, что с тобой. Эмма вытерла губы ещё раз, чувствуя, как противная слабость разливается по всему телу. Она хотела отшутиться — сказать что-нибудь про несварение, про то, что Румпель опять варил какую-то дрянь, про то, что ледяная вода виновата. Но под этим взглядом — тёмным, требовательным, полным такого неприкрытого ужаса — слова застряли в горле. — Это не первый раз, — тихо сказала она, отводя глаза. — Меня тошнит уже дня четыре. Может, чуть больше. Я не считала. Реджина замерла. Её пальцы на подбородке Эммы сжались чуть сильнее, заставляя посмотреть на неё. — Четыре дня, — повторила она, и в голосе её не было злости. Только холодная, сосредоточенная тревога. — И ты молчала. — Я не молчала, я просто… не хотела тебя волновать. — Эмма наконец выпрямилась полностью и теперь стояла, привалившись плечом к сосне, потому что ноги всё ещё держали плохо. — У нас и так проблем хватает. Твоя мать, Дэниел, мои прыжки, Румпель со своими предупреждениями… а тут я со своим желудком. Это ерунда, Реджина. Правда. Наверное, магия истощает. Румпель говорил, что телепортация требует энергии, и если переусердствовать… — Сколько раз? — перебила Реджина. — Что? — Сколько раз тебя вырвало за эти четыре дня? Эмма замялась. Она смотрела на лунную дорожку на озере, на то, как она дробится от лёгкого ветра, и чувствовала себя так, будто её загнали в угол. — Три, — сказала она наконец. — Может, четыре. Я не помню точно. Сегодня утром, до того как прийти к тебе. И вчера, после того как вернулась от тебя. И… сейчас. Реджина молчала. Её лицо в лунном свете было бледным, почти прозрачным, и Эмма видела, как она обрабатывает информацию — быстро, методично, как учила мать. Её челюсти сжались, желваки заходили на скулах, и в этот момент она была так похожа на Кору, что Эмме стало не по себе. — Это не еда, — сказала Реджина наконец. — Ты знаешь, что это не еда. Это магия. Твоя магия. Ты говорила, что телепортация истощает, но ты делаешь это каждый день. Иногда по нескольку раз. Ты переносишь себя через миры, а сегодня ты впервые перенесла двоих. И что случилось? Тебя вырвало. Сразу после прыжка. Это связано, Эмма. — Может быть, — тихо ответила Эмма. — Это не важно, — сказала она, беря Реджину за руку. Пальцы были холодными, но хватка — крепкой. — Послушай меня. Да, меня тошнит. Да, это, наверное, из-за магии. Но это не смертельно. Я чувствую себя нормально. Почти. Просто иногда… ну, ты видела. Но это не значит, что я перестану приходить. Я лучше буду блевать в кустах каждый вечер, чем не видеть тебя вообще. Ты понимаешь? Реджина смотрела на неё, и в её глазах боролись страх, гнев, боль и что-то ещё — то, от чего у Эммы сжималось сердце. Любовь. Огромная, всепоглощающая любовь, которую Реджина больше не пыталась прятать. — Ты идиотка, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Ты самая упрямая, безрассудная идиотка, которую я знаю. И если ты думаешь, что я позволю тебе разрушать себя ради меня… — А если я думаю, что это стоит того? — Эмма шагнула ближе, всё ещё бледная, с дрожащими коленями и металлическим привкусом во рту, но с таким вызовом в глазах, что Реджина невольно отступила. — Ты стоишь того. Каждая минута с тобой стоит того. И если цена — немного тошноты и пара дней слабости, я заплачу её. С радостью. Реджина смотрела на неё. Смотрела на эту дурацкую, упрямую, невозможно бледную после рвоты девчонку, которая стояла перед ней в мокрой мужской рубашке, привалившись плечом к сосне, и говорила «я заплачу эту цену с радостью» с таким видом, будто речь шла о пустяке — о мозоле, о синяке, о чём-то, что можно перетерпеть и забыть. Внутри у Реджины что-то оборвалось. Не сердце — сердце колотилось где-то в горле, горячее, бешеное. Оборвалась та тонкая, до звона натянутая струна, которая держала её в узде последние две недели — нет, последние два с половиной года, — не давая сорваться в крик, в слёзы, в ту тёмную, бездонную ярость, которую она унаследовала от матери и которую училась подавлять с детства. Она больше не могла. — С радостью? — Её голос прозвучал тихо, почти безжизненно, и от этого было страшнее, чем если бы она закричала. Эмма вздрогнула, узнав этот тон — так Кора говорила перед тем, как нанести удар. — Ты заплатишь с радостью. Собой. Своим телом. Своей жизнью. Ради меня. — Реджина… — Замолчи. Одно слово, но Эмма замолчала — не от страха, а от того, что увидела в её глазах. Там больше не было той тщательно выстроенной стены, того холодного спокойствия, которым Реджина отгораживалась от всего мира. Стена рухнула. За ней была пустота — и ярость, огромная, тёмная, почти осязаемая. — Четыре дня, — сказала Реджина, и её голос начал повышаться, набирать силу, как ветер перед бурей. — Четыре дня тебя рвёт после каждого прыжка. Четыре дня ты бледнеешь, худеешь, покрываешься холодным потом и делаешь вид, что всё в порядке. Ты мне врёшь. Ты смотришь мне в глаза, улыбаешься, целуешь меня — и врёшь. А я, как дура, лежу рядом и думаю: «Боже, как мне повезло. Она здесь. Она со мной. Она здорова». Эмма выпрямилась — медленно, с усилием, отрывая плечо от сосны, которая до этого была её единственной опорой. Колени всё ещё дрожали, в висках стучало, а во рту стоял тот самый мерзкий металлический привкус, который она уже научилась узнавать за эти четыре дня. Но она заставила себя стоять. Заставила себя смотреть Реджине в глаза. — Я просто не говорила всей правды, — повторила она. — Это разные вещи. Реджина смотрела на неё. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасное и неподвижное, только желваки на скулах ходили ходуном да ноздри раздувались от частого, рваного дыхания. Она была похожа на грозовую тучу, которая вот-вот разразится молнией, и Эмма знала этот взгляд. Знала и ненавидела его — потому что под ним чувствовала себя так же, как в детстве, когда мисс Эллис ловила её на лжи. Загнанной. Беспомощной. Виноватой. — Разные вещи, — повторила Реджина, и её голос был ледяным, как вода в озере. — Ты не говорила мне всей правды. Четыре дня. Ты блевала в кустах, бледнела, худела у меня на глазах — и не говорила. А я смотрела на тебя и ничего не видела. Как дура. Как слепая, влюблённая дура. — Ты не дура, — начала Эмма, но Реджина даже не дала ей закончить. — Я дура! — её голос сорвался на крик, и эхо заметалось между сосен, спугнув каких-то птиц. — Я дура, потому что поверила тебе. Потому что думала, что ты устала. А ты… — она шагнула вперёд, и её пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки, — ты врала мне. — Я не врала, — упрямо повторила Эмма, но голос её предательски дрогнул. — Я просто… я не хотела, чтобы ты переживала. Ты и так каждый день сражаешься со своей матерью, с этим замком, с Дэниелом, с… — Не смей! — Реджина выбросила руку вперёд, и её палец упёрся в грудь Эммы — не сильно, но достаточно, чтобы та пошатнулась. — Не смей переводить это на меня. Не смей говорить, что ты врала ради меня. Ты врала ради себя. Чтобы я не остановила тебя. Чтобы я не сказала «не приходи». Чтобы я не отняла у тебя эти чёртовы прыжки, которые тебя убивают! Эмма открыла рот, чтобы возразить, — и не смогла. Потому что Реджина была права. В каждой чёртовой детали права. Она молчала не для того, чтобы защитить Реджину. Она молчала, чтобы защитить себя. Своё право приходить. Своё право быть здесь. Свою единственную отдушину, ради которой она готова была блевать в кустах каждый вечер, — и не жалеть. Не жалеть ни о чём. Но сказать это вслух — значило признать, что она эгоистка. Что она ставит свою потребность быть рядом с Реджиной выше страха Реджины за неё. Выше её права знать. Выше их общего будущего, если оно вообще было. — Это не только из-за прыжков, — тихо сказала она, отводя глаза. — Меня тошнит не всегда после них. Реджина замерла. Её палец, всё ещё упиравшийся в грудь Эммы, дрогнул. — Что? — Меня тошнит по утрам, — сказала Эмма, и каждое слово давалось с трудом, как будто она выталкивала из себя камни. — Иногда. Не только после телепортации. Я просыпаюсь — и меня мутит. А иногда просто кружится голова. Или темнеет в глазах, если я резко встаю. Я думала, это пройдёт. Думала, это просто усталость. Я почти не сплю, почти не ем — ну, ты знаешь, у Румпеля вечно нет нормальной еды, а я забываю… — Забываешь, — повторила Реджина, и её голос стал тихим, почти безжизненным. — Ты забываешь есть. Ты не спишь. Тебя рвёт. У тебя темнеет в глазах. И ты говоришь мне это сейчас. После того, как я вытрясла из тебя правду. Она замолчала, и тишина между ними стала густой, осязаемой, как туман над озером. Эмма видела, как её лицо меняется — гнев уступает место чему-то более страшному. Ужасу. Чистому, незамутнённому ужасу, который Реджина Миллс не позволяла себе показывать никому и никогда. — Ты умираешь, — прошептала она. — Ты умираешь, а я ничего не замечаю. — Я не умираю! — Эмма рванулась вперёд, схватила её за плечи, заставляя посмотреть в глаза. — Эй. Эй, посмотри на меня. Я не умираю. Это просто… истощение. Румпель говорил, что магия требует энергии. Я просто переусердствовала. Мне нужно отдохнуть, поесть нормально, и всё пройдёт. Это не смертельно, Реджина. — Ты не знаешь этого, — голос Реджины был глухим, сломанным. — Ты сама не знаешь, что с тобой. Ты даже не сказала Румпелю? — Я… — Эмма запнулась. — Он, кажется, заметил. Он смотрел на меня странно пару дней назад. Но я не… — Ты не сказала, — закончила за неё Реджина. — Ты не сказала мне. Ты не сказала Румпелю. Ты вообще кому-нибудь говоришь хоть что-то, или ты просто будешь таять у меня на глазах, пока не исчезнешь? Она вырвалась из хватки Эммы, резко, почти грубо, и отошла на несколько шагов, обхватив себя руками. Мокрая рубашка облепила её плечи, и Эмма видела, как она дрожит — от холода, от гнева, от всего сразу. Реджина стояла к ней спиной, и её поза была такой напряжённой, такой отчаянно одинокой, что у Эммы защемило в груди. — Я не хотела, чтобы ты волновалась, — сказала она в эту спину. — Я знаю, — не оборачиваясь, ответила Реджина. — В том-то и дело. Ты всегда этого не хочешь. Ты не хочешь, чтобы я волновалась, поэтому ты врёшь. Ты не хочешь, чтобы я страдала, поэтому ты выбираешь за меня. Ты не хочешь, чтобы я ждала тебя напрасно, поэтому ты готова исчезнуть, лишь бы я не мучилась. — Она резко развернулась, и в её глазах блестели слёзы, которые она не позволяла пролиться. — Но я мучаюсь, Эмма! Я мучаюсь каждый раз, когда ты уходишь! Я мучаюсь, когда ты молчишь! Я мучаюсь сейчас, когда стою здесь и понимаю, что ты четыре дня разваливалась на части, а я ничего не видела, потому что ты не дала мне шанса! Она замолчала, тяжело дыша, и её грудь вздымалась под мокрым шёлком. Слёзы наконец сорвались — одна, вторая, — и потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки в лунном свете. — Я не могу так, — прошептала она. — Я не могу быть с тобой и не знать, что с тобой. Я не могу целовать тебя и думать, что ты, может быть, умираешь. Я не могу… Она не договорила, потому что Эмма в два шага пересекла расстояние между ними и притянула её к себе. Крепко. Отчаянно. Мокрая ткань их рубашек слиплась, холодная кожа к холодной коже, и Реджина упёрлась лбом в плечо Эммы, чувствуя, как чужие руки обхватывают её, прижимают, не дают рассыпаться. — Прости, — прошептала Эмма в её мокрые волосы. — Прости, прости, прости. Я идиотка. Я знаю. Я должна была сказать. Я просто… я не умею. Я не умею быть слабой. Меня никто не учил. Реджина не ответила. Она просто стояла, уткнувшись лицом в плечо Эммы, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Эмма держала её, гладила по спине, по мокрым волосам, и чувствовала, как собственные глаза защипало. — Я расскажу Румпелю, — сказала она, не переставая гладить. — Завтра же. Всё расскажу. И мы разберёмся. Вместе. Хорошо? Реджина подняла голову. Её глаза были красными, мокрыми, но в них снова появилась та самая сталь — ослабленная, но не сломленная. — Обещаешь? — Обещаю. — Ты уже обещала мне, что не будешь переносить двоих. И только что чуть не перенесла нас обратно. — Я… это было до того, как я поняла, что меня вырвет. И вообще, ты сама сказала «перенеси нас домой». Я пыталась выполнить просьбу. Реджина издала звук — что-то среднее между смехом и всхлипом. — Ты невозможна. — Я знаю. Ты уже говорила. Они стояли так ещё несколько минут — просто обнявшись, просто дыша. Ветер шевелил ветви сосен, где-то вдалеке снова затихали потревоженные лебеди, и озеро за их спинами было гладким, как зеркало. Наконец Реджина отстранилась, вытерла щёки тыльной стороной ладони и посмотрела на Эмму долгим, оценивающим взглядом. — Ты всё ещё бледная. — Я знаю. — И мокрая. — Ты тоже. — И дрожишь. — Это от холода. Или от страха. Ты меня напугала. — Я тебя напугала? — Реджина приподняла бровь, и в этом жесте было столько знакомого сарказма, что Эмма чуть не рассмеялась. — Это ты меня напугала. До полусмерти. Я думала, ты сейчас отключишься. — Я не отключаюсь, — Эмма слабо улыбнулась. — Я слишком упрямая для этого. Реджина покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка — слабая, усталая, но настоящая. — Ладно. План такой. Мы возвращаемся в замок. Ты ложишься в мою постель. Я приношу тебе еду — нормальную еду, не яблоки из лаборатории. Ты ешь. Потом ты спишь. А завтра утром к Темному. Поняла? — Поняла, — кивнула Эмма. — Но как мы вернёмся? Я не могу сейчас перенести. Меня опять вырвет. — Я знаю, — Реджина взяла её за руку, переплела их пальцы, и Эмма почувствовала, как холод постепенно отступает, сменяясь теплом. — Я не собираюсь заставлять тебя. Я собираюсь заставить тебя идти пешком. Эмма уставилась на неё. — Пешком? До замка? Мы в лесу, Реджина. Мы не знаем, где мы. Я перенесла нас по памяти, а не по карте. Тут, наверное, миль десять до… — Значит, пойдём десять миль. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Эмма открыла рот, чтобы возразить — что она босая, что у неё кружится голова, что она не уверена, что пройдёт больше мили, не свалившись, — но Реджина уже развернулась и потянула её за руку, увлекая за собой по тропинке, которая уходила в лес. — Ты невозможна, — пробормотала Эмма, послушно шагая следом. — Я знаю, — бросила Реджина через плечо. — Ты уже говорила.