Чонгук на льду

      Чонгук проснулся оттого, что за окном уже давно было светло. Он сел на кровати и несколько секунд не мог понять, где находится. Потом память вернулась — Москва, отель, соревнования. И Тэхён улетел.       Телефон на тумбочке молчал. Чонгук схватил его, проверил сообщения. Тэхён писал ночью: «Макачин в порядке. Я останусь с ним на пару дней. Ты справишься. Я верю в тебя».       Чонгук перечитал сообщение три раза. Макачин в порядке — это хорошо. Но Тэхён не вернётся к произвольной программе. Он останется один.       — Я справлюсь, — сказал он вслух, но голос прозвучал неуверенно.       Он встал, принял душ, оделся. На завтрак спустился с тяжёлым чувством в груди. В ресторане было полно народу, но Чонгук сел за столик в углу, надеясь, что его никто не заметит.       Не заметили. Все были заняты своими делами, своими разговорами, своими тренерами. А у Чонгука тренера не было.       — Чонгук-сан?       Он поднял голову и увидел Намджуна. Тот стоял с подносом в руках и смотрел на него с непонятным выражением лица.       — Можно присесть?       — Да, конечно, — Чонгук кивнул, хотя внутри всё сжалось.       Намджун сел напротив и принялся за свой завтрак — яичницу с беконом и чёрный кофе без сахара.       — Тэхён мне написал, — сказал он между глотками. — Просил присмотреть за тобой сегодня.       Чонгук удивился.       — Присмотреть?       — Он волнуется. Говорит, ты без него теряешь уверенность. — Намджун посмотрел на него в упор. — Это правда?       Чонгук хотел соврать, но не смог.       — Правда, — тихо сказал он. — Без него мне страшно.       Намджун усмехнулся.       — Тэхён всегда умел выбирать таких. Тех, кто привязывается к нему всем сердцем. Но знаешь что?       — Что?       — Он тоже к тебе привязался. Я его двадцать лет знаю и никогда не видел, чтобы он так смотрел на кого-то. Ты для него не просто ученик.       Чонгук покраснел.       — Я знаю.       — Тогда веди себя соответственно, — твёрдо сказал Намджун. — Он оставил тебя здесь не для того, чтобы ты ныл и боялся. Он оставил тебя, чтобы ты показал, на что способен. И ты покажешь. Я тебе помогу.       — Вы? — Чонгук не поверил своим ушам.       — Я. Сегодня на разминке и на прокате я буду твоим тренером. Временным. Не подведи.       Чонгук смотрел на сурового русского тренера и чувствовал, как к глазам подступают слёзы — на этот раз благодарности.       — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо вам.       — Ешь давай, — буркнул Намджун. — Силы понадобятся.

***

      Лёд был таким же, как всегда. Холодным, скользким, равнодушным. Но без Тэхёна у бортика он казался чужим и враждебным.       Чонгук вышел на разминку вместе с другими участниками. Скользил, пробовал прыжки, но всё валилось из рук. Тройной аксель — падение. Четверной тулуп — приземление на две ноги. Каскад — сбой.       — Спокойнее, — раздался голос Намджуна с трибуны. — Не торопись. Дыши.       Чонгук кивнул, попытался успокоиться. Но нервы были на пределе.       Краем глаза он заметил Чонгука Соболева. Тот тоже разминался, и выглядел он... странно. Обычно агрессивный и уверенный, сегодня он казался задумчивым, почти отстранённым. Он что-то обсуждал с Юнги, который стоял у бортика и активно жестикулировал.       — Соболев сегодня что-то задумал, — пробормотал кто-то из фигуристов рядом. — Говорят, он хочет перенести все квады на вторую половину.       — Сумасшедший, — ответил другой. — Это же риск.       Чонгук прислушался. Перенести все сложные прыжки на вторую половину? Это означало, что в конце программы, когда ноги уже устали, нужно будет прыгать самые сложные элементы. Безумие. Но если получится — бонус за сложность будет огромным.       — Он хочет выиграть, — понял Чонгук. — Любой ценой.       Разминка закончилась. Чонгук сошёл со льда, чувствуя, что уверенности не прибавилось.       — Плохо, — констатировал Намджун. — Но ничего. Ещё есть время. Сядь, закрой глаза, подыши.       Чонгук послушался. Закрыл глаза и попытался представить, что рядом Тэхён. Что он держит его за руку и шепчет: «Ты сможешь».       Помогло. Немного.

***

      Чонгук Соболев сидел в раздевалке и смотрел на коньки. В голове было пусто и тихо.       — Ты уверен? — спросил Юнги, стоящий рядом. — Перенести все квады на вторую половину — это безумие. Если устанешь, упадёшь.       — Я не упаду, — твёрдо сказал Соболев.       — Откуда такая уверенность?       — Дед в больнице, — Соболев поднял глаза. — Он смотрит. Я должен показать ему, что я не зря столько лет тренировался. Что я могу быть лучшим.       Юнги посмотрел на него долгим взглядом.       — Ты и так лучший. Без этих безумных прыжков.       — Нет, — покачал головой Соболев. — Тот японец... он прыгнул четверной флип в Китае. А я даже не попал в призёры в короткой. Если я сейчас не рискну, то так и останусь вторым. Навсегда.       Он встал и посмотрел на Юнги.       — Я сделаю это. Ради деда.       Юнги вздохнул.       — Ладно. Ты взрослый человек. Но если что — я предупреждал.       Он вышел, а Соболев остался один. Закрыл глаза и представил деда. Его морщинистое лицо, добрые глаза, руки, которые пекли пирожки каждое воскресенье.       — Смотри, дед, — прошептал он. — Я не подведу.

***

      Когда объявили его имя, Чонгук Соболев вышел на лёд под оглушительные аплодисменты. Москва любила своего юного гения. Трибуны ревели, плакаты с его именем колыхались в воздухе.       Он занял стартовую позицию и глубоко вздохнул. Музыка началась — мощная, драматичная, русская.       Первая часть программы была относительно спокойной. Дорожки шагов, вращения, простые прыжки. Соболев экономил силы, зная, что самое сложное впереди.       Зрители недоумевали — где привычные четверные? Почему он так легко катается?       А потом наступила вторая половина.       Музыка взорвалась крещендо, и Соболев взлетел. Первый четверной — тулуп. Чисто. Второй — сальхов. Чисто. Третий — каскад четверной-тройной. Чисто.       Зал ахнул. Никто не ожидал такого. Прыжки следовали один за другим, и каждый был идеален.       Последний прыжок — четверной лутц. Самый сложный. Ноги уже гудели от усталости, дыхание сбивалось. Но Соболев разбежался, оттолкнулся, взлетел...       И приземлился. Чисто. Идеально.       Музыка стихла. Соболев замер в финальной позе, тяжело дыша. А зал взорвался овацией. Люди вставали с мест, кричали, плакали.       Он сделал это.       В зоне kiss&cry Юнги вскочил и обнял его так крепко, что затрещали кости.       — Ты гений! — кричал он. — Ты безумный гений! Это было невероятно!       Оценки появились на табло — новые рекорды, новые вершины. Первое место после произвольной программы. Общее первое место. Чонгук Соболев выиграл Кубок Ростелеком.       Он смотрел на цифры и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Дед увидит. Дед будет гордиться.

***

      Чонгук (старший) выходил на лёд после такого проката, который потряс весь мир. Давление было невероятным.       — Не думай о нём, — сказал Намджун перед выходом. — Думай о себе. О своей программе. Ты можешь не выиграть, но ты должен пробиться в Финал. Это главное.       — Я понял, — кивнул Чонгук.       Он вышел на лёд под вежливые аплодисменты. Здесь, в Москве, он был чужим. Его не знали, не любили, не ждали.       Но это было даже лучше. Меньше давления.       Музыка началась — его любимая, родная, «Чонгук на льду». И Чонгук поехал.       Но что-то было не так. Без Тэхёна у бортика лёд казался пустым. Поддержка Намджуна была профессиональной, но холодной. Не хватало тепла, веры, любви.       Первый прыжок — падение. Чонгук вскочил, поехал дальше. Второй — приземление на две ноги. Третий — снова падение.       Зал загудел. Кто-то зааплодировал, поддерживая, но большинство просто смотрело с сочувствием или равнодушием.       Чонгук боролся. Изо всех сил. Он вкладывал в каждое движение всё, что у него было. Он думал о Тэхёне, о Макачине, о доме. Он не имел права сдаваться.       Программа подходила к концу. Последний прыжок — тройной аксель. Самый страшный. Ноги не слушались, дыхание сбилось, перед глазами плыло.       Разбег. Толчок. Полёт. Приземление.       Чисто.       Музыка стихла. Чонгук стоял на льду, тяжело дыша, и чувствовал, что сейчас упадёт. Не от усталости — от отчаяния.       Он посмотрел на табло. Оценки были низкими. Очень низкими. Но...       Но он всё ещё мог пройти в Финал. Если другие выступят хуже. Если повезёт.       — Иди сюда, — Намджун помахал ему у бортика. — Идём в зону ожидания.       Чонгук подъехал, чувствуя, как дрожат ноги. Они сели на диванчик и стали ждать.       — Ты боролся, — сказал Намджун. — Это главное.       — Я провалился, — выдохнул Чонгук.       — Посмотрим.       Оценки появились. Чонгук смотрел и не верил. Он прошёл. Самую малость, на грани, но прошёл. Он будет в Финале Гран-при.       — Я сделал это, — прошептал он. — Я в Финале.       — Ты в Финале, — подтвердил Намджун и, кажется, даже улыбнулся. — Тэхён будет доволен.

***

      Когда всё закончилось, Чонгук сидел в раздевалке и смотрел в одну точку. Тело гудело, душа болела. Он прошёл в Финал, но какой ценой? Позорный прокат, падения, почти провал.       Дверь открылась, и вошёл Чонгук Соболев.       Чонгук напрягся, ожидая привычных насмешек. Но Соболев выглядел... другим. Уставшим, но спокойным.       Он подошёл и молча протянул свёрток.       — Что это? — спросил Чонгук.       — Бери давай, — буркнул Соболев. — Дед напёк. Пирожки. С кацудоном внутри.       Чонгук взял свёрток, развернул. Внутри лежали тёплые пирожки, от которых пахло домом. Японией. Мамой.       — Кацудон внутри? — переспросил он. — Твой дед напёк пирожки с японской начинкой?       — Он знает, что я тебя так называю, — Соболев отвернулся. — Сказал, что неудачников надо кормить, а не пинать. Не знаю, что он там имел в виду. Жуй давай.       Чонгук откусил кусочек и чуть не заплакал. Вкус был не совсем такой, как дома, но близко. Очень близко. Тёплое тесто, сочная свинина, сладковатый соус.       — Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — Передай деду спасибо.       — Сам передашь, когда в следующий раз приедешь, — Соболев помялся. — Слушай, Кацудон... Ты сегодня плохо откатал.       — Знаю, — вздохнул Чонгук.       — Но ты прошёл. В Финал. Это главное. — Соболев посмотрел на него. — Я думал, ты слабак. А ты нет. Ты борешься до конца. Это... это достойно уважения.       Чонгук удивился.       — Ты меня хвалишь?       — Не обольщайся, — фыркнул Соболев. — Я просто говорю как есть. В Финале я тебя сделаю. Но сегодня... сегодня ты молодец.       Он развернулся и вышел, оставив Чонгука с пирожком в руке и странным чувством в груди.       Русский Чонгук, оказывается, умеет не только злиться. Умеет быть человеком.

***

      Через два дня Чонгук был в Японии.       Он летел в самолёте и смотрел в иллюминатор на облака. Усталость навалилась тяжёлым грузом, но внутри было тепло. Он едет домой. К Тэхёну. К маме. К Макачину.       В аэропорту Фукуока его никто не встречал — он не сказал точное время прилёта, хотел сделать сюрприз. Такси до Хасецу, знакомые улицы, знакомый запах горячих источников.       «Чон-топия» встретила его тишиной. На улице уже вечерело, в окнах горел тёплый свет.       Чонгук вошёл без стука.       В гостиной на футоне лежал Тэхён. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спал Макачин. Оба выглядели уставшими, но такими родными.       — Тэхён, — тихо позвал Чонгук.       Тэхён открыл глаза и несколько секунд смотрел на него, не веря.       — Чонгук? — прошептал он. — Ты вернулся?       — Я вернулся.       Тэхён вскочил и бросился к нему. Они обнялись так крепко, что, казалось, кости затрещали. Макачин проснулся и заскулил от радости, тыкаясь мокрым носом в ноги Чонгука.       — Я так скучал, — шептал Тэхён. — Так переживал. Твой прокат... я видел записи. Ты молодец. Ты прошёл в Финал.       — Еле прошёл, — усмехнулся Чонгук.       — Неважно. Прошёл. Ты сделал это без меня.       — Без тебя было тяжело, — признался Чонгук. — Я чуть не провалился. Но Намджун помог. И... и Соболев.       — Соболев? — удивился Тэхён.       — Пирожками угостил, — Чонгук улыбнулся. — Длинная история. Потом расскажу.       Они стояли посреди гостиной, обнявшись, и Макачин крутился рядом, счастливо повизгивая.       — Тэхён, — вдруг сказал Чонгук. — Я хочу тебя кое о чём попросить.       — О чём?       Чонгук отстранился, посмотрел ему в глаза. В них была решимость и любовь.       — Будь моим тренером, — сказал он. — Пока я не уйду. Пока я катаюсь. Всегда. Пожалуйста.       Тэхён улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука подкашивались колени.       — Я уже твой тренер, — ответил он. — Разве ты не понял?       — Я понял. Но я хочу, чтобы ты пообещал. Что не бросишь. Что будешь рядом. Всегда.       Тэхён взял его лицо в ладони и посмотрел в глаза.       — Обещаю, — серьёзно сказал он. — Я буду рядом. Всегда. Пока ты катаешься. И даже после. Навсегда.       Чонгук закрыл глаза и позволил себе поверить. В этот момент, в этом доме, с этим человеком — всё было хорошо.       Макачин тявкнул, требуя внимания. Они рассмеялись и наклонились погладить его. Пёс довольно заурчал и лизнул Чонгука в нос.       — Он тоже скучал, — сказал Тэхён. — Всё время лежал у двери и ждал.       — Я тоже ждал, — тихо ответил Чонгук. — Ждал, когда смогу вернуться сюда. К вам.       Они сидели на полу в обнимку с собакой, и за окном зажигались звёзды. А впереди был Финал Гран-при — самый важный старт в жизни Чонгука. Но сейчас, в этот момент, он не думал о соревнованиях. Он был дома. С теми, кого любил.       И это было главное.

***

      В московской больнице Чонгук Соболев сидел у кровати деда.       — Я видел твой прокат, — сказал дед слабым голосом. — Ты был великолепен.       — Ты смотрел? Врачи же запретили волноваться.       — А кто сказал, что я волновался? Я гордился, — дед улыбнулся. — Мой внук — чемпион.       — Пока нет, — покачал головой Соболев. — Финал будет.       — Будет, — согласился дед. — И ты выиграешь. Я знаю.       Соболев взял деда за руку и сжал.       — Спасибо за пирожки, — сказал он. — Для японца.       — Донёс?       — Донёс.       — Хороший он парень? — спросил дед.       — Нормальный, — нехотя признал Соболев. — Для японца.       Дед усмехнулся.       — Дружите. Соперничество соперничеством, а друзья — это важно.       Соболев промолчал, но про себя подумал: может, дед и прав. Может, этот японец не такой уж плохой.       За окном падал снег, а в палате было тепло и уютно. И Чонгук впервые за долгое время чувствовал себя почти счастливым.

Конец девятой главы.