Санта Муэрте

Когда небо начало светлеть, мы уже были близко к Эль-Пасо. Город возник постепенно: сначала силуэты низких зданий на горизонте, потом вывески на двух языках, потом запах пыли, кактусов и жареной кукурузы, который проник даже через закрытые окна. Мы съехали с шоссе на старую дорогу, ведущую в центр. Улицы были ещё сонными, но уже живыми: мексиканские флаги висели на балконах рядом с американскими, в маленьких двориках сохло бельё, на тротуарах стояли тележки с тако. Надписи на стенах — «Viva México» рядом с «God Bless America», граффити с черепами в сомбреро и звёздно-полосатым флагом. Радио в машине ловило станцию, где ведущий переключался с английского на испанский каждые две фразы, и никто не удивлялся. Брендон припарковался у придорожного кафе — старого, но уютного, с неоновой вывеской «Café Sol y Luna», которая ещё мигала, хотя уже рассвело. Над входом висели гирлянды из сушёных перцев чили, внутри пахло свежим кофе, корицей и поджаренной тортильей. Мы вошли все вместе. Официантка — полная женщина с тёплой улыбкой и серебряными серьгами в виде крошечных кактусов — приветствовала нас. – Buenos días, милые! Брендон улыбнулся впервые за много часов. – Кофе всем, пожалуйста и завтрак. А малышке коктейль и то что она хочет. Мы сели за угловой столик у окна. Саманта макала чурро в шоколад и хихикала, когда капли падали на стол. Энджел смотрела на неё с нежностью, потом тихо спросила меня: – Ты как, сестрёнка? Я пожала плечами. – Жива. Пока. Она коснулась моей руки. – Мы справимся. Вместе. Брендон молчал, но когда принесли еду, он подвинул мне тарелку и сказал тихо: – Ешь. Тебе силы нужны. Я кивнула. Мы ели медленно, почти молча, но уже не в той гнетущей тишине, что была в машине. Когда мы вышли, солнце уже стояло высоко. Город проснулся окончательно: музыка марьячи доносилась из какого-то кафе, дети бежали в школу с рюкзаками, на углу старик продавал свежие тортиллас прямо из тележки. Всё это — смешение флагов, запахов, языков — вдруг показалось мне не чужим, а… защитным. Как будто граница здесь уже не резала, а соединяла. Мы сели обратно в машину. Брендон завёл мотор. – Теперь в мотель, – сказал он. – Дэн ждёт. Мотель оказался небольшим, но чистым — одноэтажные домики в пастельных тонах, с маленькими двориками, где росли агавы и кактусы в горшках. Над входом вывеска «El Refugio Motel», и рядом маленькая статуэтка Девы Гваделупской. Работники — пожилая пара мексиканцев — улыбнулись нам так тепло, будто мы были их дальними родственниками. – Bienvenidos, – сказал мужчина за стойкой. – ¿Dos habitaciones? – Sí, dos, por favor, – ответил Брендон. Мы взяли два смежных номера. Когда мы вошли в холл, Энджел посмотрела на Брендона, потом на меня и сказала твёрдо: – Я беру Саманту к себе. Пусть она поспит нормально, поест, поиграет. А вы… – она посмотрела на нас обоих, – вы двое идите в другой номер. Поговорите. По-настоящему. Без криков, без бегства. Потому что если вы сейчас не наладите хоть что-то между собой, то дальше мы все просто развалимся. Брендон открыл рот, чтобы возразить, но я положила руку ему на плечо. – Она права. Энджел взяла Саманту за руку. – Пойдём, принцесса. Покажем твоему кролику, где он будет спать. Саманта радостно кивнула и пошла с тётей. Дверь их номера закрылась. Мы с Брендоном остались стоять в коридоре. Он посмотрел на меня — устало, виновато, но уже без той злости, что была ночью. – Фрэнки… – начал он. Я покачала головой. – Не сейчас. Давай просто войдём. И закроем дверь. Мы вошли в номер, и дверь за нами тихо щёлкнула, отрезая нас от коридора. Внутри было прохладно от кондиционера, пахло свежим бельём и лёгким ароматом цитрусового освежителя. Две кровати, покрытые бежевым покрывалом, маленький столик у окна с видом на парковку, где стояла наша машина, и тонкая стена, отделяющая нас от соседнего номера. Мы стояли посреди комнаты, не решаясь сесть, не решаясь даже посмотреть друг на друга. И тут через стену донёсся смех Саманты — звонкий, счастливый, такой родной. Она что-то рассказывала Энджел, наверное, про кролика или про чурро, которые ела утром, и Энджел отвечала ей низким, тёплым голосом, подыгрывая. Смех пробивался сквозь гипсокартон так легко, будто стены здесь были из картона. Брендон замер, потом медленно опустил голову. – Чёрт… – прошептал он. – Здесь всё слышно. Как в бумажном домике. Я кивнула, чувствуя, как ком в горле снова подкатывает. – Да. Очень тонкие стены. Он повернулся ко мне. Его серые глаза были красными от недосыпа и вины. Он сделал шаг ближе, но остановился, будто боялся, что я оттолкну. – Фрэнки… – голос у него дрогнул. – Я всё испортил. Всё. Я думал, что контролирую, думал, что смогу вытащить нас из любой ямы. А вместо этого… я втравил вас всех… Я чуть не уничтожил всё, что у нас есть. Если ты меня больше никогда не простишь — я пойму. Но я… я люблю тебя. И я сделаю всё, чтобы исправить. Я смотрела на него долго. Смотрела на этого высокого, сильного мужчину, который сейчас казался таким маленьким и потерянным. На татуировку с моим именем на его плече, которую он сделал, когда всё было хорошо. На его руки, которые дрожали. – Я боялась, – сказала я тихо. – Боялась так сильно, что думала, сердце разорвётся. Я злилась. Но… я всё равно люблю тебя, Брендон. Даже сейчас. Даже после всего этого… Он шагнул ко мне, медленно, будто спрашивая разрешения. Я не отстранилась. Он взял моё лицо в ладони — осторожно, словно я была из стекла. Его большой палец провёл по моей щеке, стирая след от высохшей слезы. Мы поцеловались — робко, почти недоверчиво, словно заново узнавали друг друга. Но потом я приоткрыла рот, и он ответил — глубже, жаднее. Затем поцелуй стал горячим и отчаянным. Он подхватил меня под бёдра, поднял, отнёс к ближайшей кровати. Мы упали на покрывало тихо, стараясь не скрипеть пружинами. Одежда падала на пол беззвучно — мои джинсы, его ремень, моё бельё. Он накрыл меня собой, его тело тяжёлое, горячее, знакомое до дрожи. Мы двигались быстро, жадно, но почти беззвучно. Его поцелуи заглушали мои стоны. Я впивалась ногтями в его спину, кусала губу, чтобы не закричать, когда он входил глубже, быстрее. Его дыхание обжигало мне шею, он шептал моё имя — «Фрэнки, Фрэнки…» — как молитву. Я отвечала тем же, без слов, только телом, только движением бёдер навстречу ему. Это было бурно, почти яростно — весь страх, вся злость, вся любовь выплеснулись в эти несколько минут. Он кончил — резко, сдавленно рыкнув мне в плечо, а мне не хватило времени… не хватило ярости и грубости. Сейчас, как никогда я хотела жесткого секса, за который меня так часто упрекал Брендон. Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Его рука гладила мои волосы, мои пальцы лежали на его груди, чувствуя, как бьётся сердце — быстро, но уже спокойнее. – Мы справимся, – прошептал он мне в волосы. – Да, – ответила я. И впервые за сутки я поверила в это по-настоящему.