Санта Муэрте

Я лежала в крепких обьятьях своего любимого мужчины и думала о нем. Брендон не любил говорить о своём прошлом. Каждый раз, когда я пыталась завести разговор о детстве или о том, что было до меня, он отшучивался, менял тему или просто целовал меня так, чтобы я забыла о вопросе. Но за годы нашей жизни вместе я собрала кусочки его истории — не всю, но достаточно, чтобы понять, почему он всегда бежит вперёд, почему так боится остановиться и почему риск для него — это не азарт, а способ доказать, что он не тот мальчишка, которого когда-то бросили. Он родился в маленьком пыльном городке в Техасе, недалеко от границы — там, где американские флаги висят на каждом крыльце, а по ночам слышен шум мексиканских радиостанций. Отец ушёл, когда Брендону было четыре. Просто собрал вещи однажды утром и исчез — оставил записку на холодильнике: «Прости, сынок, я не создан для семьи». Мать работала на двух работах — официанткой днём и уборщицей по ночам, — и всё равно денег едва хватало на еду и аренду. Брендон с восьми лет подрабатывал: мыл машины на заправке, разносил газеты, летом собирал хлопок у соседей-фермеров. Он рано научился тому, что если хочешь быть сытым — надо шевелиться быстрее других. В старших классах он был звездой школьной футбольной команды — высокий, быстрый, с мощным броском. Его прозвали «Blond Bomber». Тренер говорил, что у него есть шанс на спортивную стипендию в колледже, может, даже в большой университет. Но в выпускном классе мать заболела — рак лёгких. Болезнь прогрессировала быстро и беспощадно. Страховки почти не было. Брендон бросил тренировки, начал работать на стройке по вечерам, чтобы платить за её лекарства. В колледж так и не поступил. Мать умерла через полгода. Ему было девятнадцать. После похорон он уехал из того городка и больше никогда туда не возвращался. Сменил несколько штатов, несколько работ: грузчик, бармен, охранник в ночном клубе, потом устроился в небольшую инвестиционную фирму в Далласе — сначала курьером, потом помощником аналитика. Там он и увлёкся рынком. Читал книги ночами, смотрел видео, разбирал графики. У него был талант видеть паттерны там, где другие видели только шум. Через три года он уже торговал самостоятельно — сначала маленькими суммами, потом всё больше. Первый большой выигрыш — он вложил всё, что накопил, в акции маленькой биотехнологической компании, которая разрабатывала лекарство от редкой болезни. Акции взлетели втрое за месяц. Он выплатил последние долги матери, купил мне (мы тогда только начали встречаться) кольцо и сказал: «Теперь мы вместе навсегда». Но с тех пор в нём по прежнему был страх — страх не проиграть деньги, а страх снова оказаться тем мальчишкой, который не смог спасти маму, который не смог удержать отца. Каждый раз, когда рынок падал, он не паниковал — он удваивал ставки. Потому что остановиться означало признать, что он слаб. Что он такой же, как его отец. Когда родилась Саманта, он изменился — стал мягче, чаще бывал дома, чаще обнимал нас обеих просто так. Но внутри остался тот же голод: доказать, что он достоин. Доказать, что он может дать нам всё. Именно поэтому он пошёл на ту авантюру с акциями развивающейся фирмы. Он видел в ней не просто деньги — он видел шанс раз и навсегда закрыть все старые дыры, чтобы мы никогда не почувствовали того, что чувствовал он в детстве. Я узнала почти всё это не от него самого, а по кусочкам: от его старого друга из Далласа, от случайных фотографий в телефоне, от того, как он иногда просыпался по ночам и сидел на краю кровати, глядя в темноту. Однажды, после особенно тяжёлой ночи, он наконец рассказал мне про отца и маму — тихо, без слёз, как будто пересказывал чужую историю. А потом сказал: — Я не хочу, чтобы Саманта когда-нибудь думала обо мне так, как я думал об отце. Не хочу, чтобы ты нуждалась в чем-то. Поэтому я рискую. Чтобы у неё было больше, чем было у меня. Чтобы ты ни в чем себе не отказывала. Я тогда просто обняла его. Сильно. И поняла, что его безрассудство — это не жадность и не глупость. Это способ выжить. Способ не дать прошлому снова забрать у него всё. И даже сейчас, когда мы прячемся в этом мотеле на границе, когда всё рушится, я вижу в нём того же мальчика, который мыл машины за доллар, чтобы купить матери молоко. Только теперь он борется не за неё, а за нас. И я знаю: он не остановится, пока не вытащит нас всех. Я встала с кровати тихо, стараясь не скрипнуть пружинами. Брендон лежал на спине, глядя в потолок, рука закинута за голову, грудь медленно поднималась и опускалась. Он не спал — просто думал. Я знала этот взгляд: когда он прокручивает в голове все ошибки, все варианты, все пути, которые мог бы выбрать иначе. Я наклонилась, поцеловала его в висок — он не шевельнулся, только уголок губ дрогнул в слабой улыбке. — Я в ванную, — прошептала я. Он кивнул, не отрывая глаз от трещин на потолке. Ванная в мотеле была крошечной, но чистой: белая плитка с лёгкими потёками от времени, зеркало без единого пятна, душ с тонкой занавеской в цветочек. Я закрыла дверь, повернула ключ — старый, с тяжёлым щелчком — и прислонилась спиной к холодной стене. Включила воду в раковине, просто чтобы услышать шум, чтобы заглушить тишину внутри себя. И тут воспоминания накрыли меня, мягко, как тёплое одеяло. У меня всё было иначе, чем у Брендона. У меня была семья — настоящая, большая, шумная, та, что собирается по воскресеньям за длинным столом и спорит, чей пирог с яблоками лучше. Папа — американец с ирландскими корнями — инженер на заводе, мама — эмигрантка из Италии — учительница начальных классов. Они никогда не позволяли нам с Энджел чувствовать, что чего-то не хватает. Даже когда денег было в обрез, они находили способ сделать так, чтобы мы не знали об этом. Рождественские подарки всегда были под ёлкой, летние каникулы — на озере у бабушки, школьные тетради — с наклейками за хорошие оценки. Я училась хорошо. Закончила университет по маркетингу — не самый престижный вуз, но с полной стипендией и кучей похвал от преподавателей. Помню, как мама плакала на выпускном, когда я вышла на сцену в мантии, и как папа свистел так громко, что все оборачивались. «Моя девочка — дипломированный специалист!» — кричал он потом всем в зале, обнимая меня так крепко, что я чуть не задохнулась от счастья. А потом была свадьба. Они приехали из соседнего штата за день до церемонии — старенький пикап, полный коробок с домашними пирогами, цветами из маминого сада и бутылками домашнего вина, которое папа делал из винограда, который растил на заднем дворе. Мама сразу взялась помогать с декором в маленьком зале, который мы сняли, а папа… папа пошёл знакомиться с Брендоном. Я боялась, что они не поладят. Брендон тогда был таким — закрытым, резким, с этой своей вечной настороженностью, будто ждал, что его вот-вот ударят. Но папа просто подошёл, протянул руку и сказал: — Давай, зять, расскажи, как ты мою Фрэнки завоевал. Они проговорили полночи на крыльце — о футболе, о машинах, о том, как правильно жарить стейк. Папа смеялся над шутками Брендона, а Брендон… Брендон улыбался. Настоящей улыбкой, не той, что он надевает для посторонних. На следующий день папа вёл меня к алтарю. Я в белом платье, которое мама шила ночами, он в своём единственном хорошем костюме, который надевал только на свадьбы и похороны. Мы шли медленно по проходу, и он наклонился ко мне, когда уже были почти у Брендона, и прошептал: — Папа всегда рядом, малышка. Всегда. Даже если ты далеко, даже если страшно — я здесь. Зови, и я приеду. Я тогда расплакалась прямо под музыку. Брендон стоял впереди, высокий, в чёрном костюме и смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его жизни. Мама сидела в первом ряду и гордилась — я видела это по тому, как она держала платочек, как улыбалась сквозь слёзы. Она потом сказала мне: «Ты сделала правильный выбор, Фрэнки. Он смотрит на тебя так, как твой отец смотрел на меня в тот день, когда мы поженились». Я выключила воду. Посмотрела на своё отражение в зеркале — уставшее, с кругами под глазами, но всё ещё моё. Я не потеряла семью. Мои родители всё ещё живы, всё ещё звонят каждую неделю. Просто сейчас я не могу им позвонить. Не могу сказать: «Мам, пап, мы в беде». Не могу просить помощи — потому что эта беда может дойти и до них. Но они научили меня одному: семья — это не только те, кто рядом. Это те, кого ты не бросаешь. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё кончено.