Escape from the Backrooms

Очередной ящик поддался с привычным треском. Тима запустил руку внутрь, нашаривая содержимое, и вытащил банку. Яркая этикетка, персики в сиропе. Всего одна. Он замер, глядя на неё. — И всё? — тихо спросила Айканыш, заглядывая через плечо. — Всё, — ответил он, переворачивая пустой ящик вверх дном в подтверждение. Фелл стояла в стороне, обхватив себя руками. Она не подходила, не смотрела в банку — боялась, что не справится с голодом, если увидит еду вблизи. Тима сел на пол, прислонившись к ящику. Усталость навалилась какая-то новая, липкая — не физическая, а глубокая, изнуряющая. Он открыл банку ключом, и запах сладких консервированных персиков ударил в нос. Желудок скрутило. Он привык есть много. В обычной жизни — плотно, сытно, иногда до отвала. А здесь… здесь каждый кусок был на вес золота, а каждый час без еды растягивался в вечность. Сейчас, глядя на три персиковые половинки в мутноватом сиропе, он чувствовал, как внутри всё сжимается от голода и осознания того, что этого крошечного количества не хватит даже чтобы заглушить урчание. — Делим на троих, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Взял пластиковую бутылку — ту самую, из-под воды, — аккуратно слил сироп в неё. Сладкая жидкость, густая и янтарная, потекла по стенкам. — Сироп пьём отдельно. Организму хоть какие-то калории. Достал по очереди три половинки. Они лежали на его ладони, влажные, мягкие, такие родные — откуда-то из нормальной жизни, где еда не была проблемой. Первую он протянул Айканыш. Та взяла молча, откусила маленький кусочек. Вторую — Фелл. Та приняла дрожащими руками и не стала ждать, просто отправила в рот целиком, потом зажмурилась, будто пыталась продлить это мгновение. Третью оставил себе. Тима поднёс персик ко рту, почувствовал запах. Сладкий, приторный, консервный. И внутри что-то щёлкнуло — какая-то животная благодарность к этому маленькому кусочку плода. Он положил его в рот, разжевал. Мякоть таяла на языке, сок растекался по пересохшим губам, и на секунду, всего на одну секунду, он забыл, где находится. Сладко. Вкусно. Так, как бывало в детстве, когда мама открывала банку персиков и он съедал половину, не отрываясь. А потом всё кончилось. Остался только привкус на языке и пустота внутри. Сироп они пили по глотку, передавая бутылку по кругу. Жидкость оставляла на губах липкую сладкую плёнку, но не насыщала, не успокаивала голод — только дразнила. Тима смотрел на опустевшую банку и чувствовал, как внутри поднимается глухое, тупое раздражение. На этот мир. На этих блядских персиков в одной банке. На собственную беспомощность. Он хотел жрать. По-настоящему, от души, до отвала. Хотел кусок мяса, картошку, хлеб — что угодно, лишь бы заполнить эту чёрную дыру в желудке. Но вместо этого он поднялся, отряхнул штаны и сказал: — Идём дальше. Надо найти что-то ещё. Айканыш и Фелл молча кивнули. Ни у одной, ни у другой не было сил на разговоры. Только туман, мерцающие лампы и пустота в животе, которая с каждой минутой становилась всё невыносимее. Лампы стали мерцать. Сначала Тима подумал, что это просто очередная неисправность — здесь такое случалось. Но мерцание становилось всё чаще, охватывая участок за участком. Свет пульсировал, как больной зуб, то вспыхивая ослепительно-белым, то проваливаясь в почти полную темноту. А потом из самых тёмных углов, из тех мест, куда не добивал свет даже работающих ламп, послышались шорохи. Тима замер, вытянув руку в сторону, останавливая девушек. — Тихо, — прошептал он. Шорохи были множественными. Не один источник — десятки. Они скребли по бетону, шуршали в ящиках, перекатывались где-то в тумане. Будто что-то маленькое, но очень активное копошилось там, в темноте. — Назад, — скомандовал Тима шёпотом. — Медленно, не бегом. К базе. Они начали пятиться, но не успели сделать и десяти шагов. Свет выключился полностью. Не мерцание, не тусклое свечение — просто тьма. Абсолютная, непроглядная чернота, в которой даже собственной руки не видно. И в этой тьме послышались смешки. Надрывные, истеричные, будто кто-то давился собственным смехом, не в силах остановиться. Они раздавались отовсюду — справа, слева, сверху, даже снизу, будто пол исчез и под ногами была только пустота с этими жуткими голосами. — Тим… — голос Айканыш дрожал так, что она едва выговаривала буквы. Он нашарил в кармане фонарик, щёлкнул. Луч света выхватил из темноты лица. Не их — другие лица. В нескольких метрах от них, в тумане, светились улыбки. Не зубы — сами морды, хищные, оскаленные, с глазами, горящими желтоватым огнём. Они были нечёткими, будто сотканными из того же тумана, но улыбки — эти проклятые улыбки — были реальны. И их было много. — БЕГОМ! — заорал Тима, хватая Айканыш за руку и срываясь с места. Он бежал, таща её за собой, слыша сзади топот Фелл. Фонарик прыгал в руке, выхватывая из темноты куски бетона, ящики, колонны — и везде, за каждым углом, мелькали эти светящиеся улыбки. Сзади раздался топот. Множественный, быстрый, нечеловеческий. Кто-то бежал за ними. Не одно существо — стая. — НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ! — крикнул Тима, хотя сам еле сдерживался, чтобы не посмотреть назад. Они влетели в знакомый коридор, потом в другой, перепрыгивая через ящики, скользя по влажному бетону. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, ноги подкашивались. Тима не чувствовал усталости — только адреналин и чистый, животный страх. Вот она, дверь. Родная железная дверь. Он влетел внутрь, втащил Айканыш, Фелл влетела следом, чуть не сбив их с ног. Тима захлопнул дверь, задвинул засов, и навалился на неё всем телом. Лязг металла прозвучал как гром среди ясного неба. С той стороны раздался удар. Потом ещё один. Потом скрежет когтей по железу и те самые смешки — теперь уже злые, разочарованные. Тима стоял, прижавшись спиной к двери, сжимая в одной руке гаечный ключ, в другой — фонарик. Он не шевелился, не дышал почти. Просто слушал, как за дверью мечется стая. Айканыш и Фелл сидели на полу в полной темноте — фонарь он выключил, чтобы не привлекать внимание. Было слышно только их прерывистое дыхание и глухие удары с той стороны. Прошло несколько минут. Или часов. Тима потерял счёт времени. Удары стихли. Смешки прекратились. Топот удалился куда-то вдаль. Но он всё равно стоял, прижавшись к двери, не в силах отойти. Потому что стоило отстраниться — и казалось, что они всё ещё там. Ждут. Слушают. Улыбаются своими светящимися мордами в темноте. — Тим… — прошептала Айканыш в темноте. — Они ушли? — Не знаю, — ответил он хрипло. — Не знаю. Фелл всхлипнула, и тут же зажала себе рот рукой, боясь привлечь внимание. Тима медленно, очень медленно отодвинулся от двери на шаг. Прислушался. Тишина. Только их дыхание и бешеное сердцебиение. Он выдохнул, прислонился затылком к холодному металлу и закрыл глаза. В темноте маленькой комнаты они сидели втроём, прижавшись друг к другу, и боялись пошевелиться. Потому что за тонкой железной дверью, где-то в тумане и мерцающих лампах, всё ещё могли бродить те, кто улыбается в темноте. Свет всё ещё не появлялся. Темнота была плотной, осязаемой — она давила на глаза, заставляя сильнее вслушиваться в звуки. А звуков хватало: где-то далеко, за стеной, всё ещё слышались редкие шорохи и то ли смешки, то ли всхлипы. Или просто играло воображение. Тима сидел, прислонившись к двери, и чувствовал, как дрожит всё тело — от пережитого ужаса, от выплеска адреналина, от голода и усталости. Рядом, в темноте, слышалось частое, испуганное дыхание. Он заставил себя успокоиться. Выдохнул. Ещё раз. Потом нащупал в кармане фонарик, но включать не стал — неизвестно, привлечёт ли свет внимание тех тварей. Просто держал его в руке, чувствуя холодный пластик. — Зая, — позвал он тихо, чтобы не нарушать тишину громче, чем необходимо. — Я здесь, — отозвалась Айканыш из темноты, голос дрожал. — Иди ко мне. Послышался шорох — она передвигалась на четвереньках, потому что в полной темноте боялась встать в полный рост. Рука коснулась его колена, потом плеча, и вот она уже прижалась к нему, дрожащая, холодная. Тима обнял её одной рукой, прижал к груди. Сердце колотилось где-то под рёбрами, и он чувствовал, как её сердце бьётся в ответ — бешено, испуганно. — Где Фелл? — спросил он шёпотом. — Я здесь, — раздалось из угла. Голос Фелл был совсем тихим, срывающимся. Она явно сжалась в комок и старалась не издавать лишних звуков. — Фелл, ползи к нам, — скомандовал Тима тихо, но твёрдо. Шорох. Ещё один. Фелл передвигалась медленно, натыкаясь на ящики, что-то задевая, но через несколько секунд её рука коснулась ноги Тимы. — Садись рядом, — сказал он. — Зая, обними её. Айканыш замерла. Тима чувствовал, как напряглось её тело. Ревность, обида, недоверие — всё это никуда не делось, даже в темноте, даже после пережитого ужаса. Но сейчас, в этой комнате, за которой бродили улыбающиеся твари, было не до обид. — Зая, — повторил он мягче, но настойчивее. — Ей страшно. Нам всем страшно. Обними её. Мы сейчас одно целое. Потом разберёмся. Пауза затянулась. Тима уже думал, что придётся повторять в третий раз, но вдруг услышал шорох — Айканыш повернулась, протянула руку в темноту, нащупала плечо Фелл. — Иди сюда, — сказала она тихо, без прежнего холода. Устало и спокойно. Фелл подползла ближе, и Айканыш обняла её. Сначала неуклюже, будто не зная, куда деть руки, а потом крепче. Фелл всхлипнула и уткнулась лицом ей в плечо. В темноте, в маленькой комнате, за железной дверью, они сидели втроём, сплетясь в единый живой клубок. Тепло трёх тел согревало лучше любого одеяла. — Всё будет хорошо, — прошептал Тима. В пустоту. В темноту. Себе и им. Он гладил Айканыш по спине, чувствуя, как постепенно перестаёт дрожать её тело. Слышал, как Фелл тихонько сопит, успокаиваясь. Где-то за дверью всё ещё бродили твари. Лампы не загорались. Мир вокруг оставался враждебным и опасным. Но здесь, в этой маленькой железной коробке, у них было главное — они были вместе. И пока они вместе, они справятся. Тима закрыл глаза в темноте и просто дышал. Слушая, как дышат они. Слушая тишину. Надеясь, что к утру лампы снова зажгутся. Так они и заснули. Тима проснулся первым. В комнате стало светлее — не настолько, как было до выключения, но тусклый свет пробивался из-под двери, позволяя различать очертания предметов. Лампы снаружи зажглись, но выходить было рано. Слишком рано. Он повернул голову и увидел девушек. Они спали, прижавшись друг к другу. Фелл обнимала Айканыш так крепко, будто боялась, что та исчезнет — её руки были обёрнуты вокруг талии Айканыш, лицо уткнулось в её плечо. Айканыш, в свою очередь, лежала спокойно, не сопротивляясь, даже во сне приняв эту близость. Тима позволил себе лёгкую улыбку. Несмотря на всё дерьмо, которое между ними было, несмотря на ревность и обиды — в моменты настоящего ужаса они могли быть рядом. Это что-то значило. Что именно — он не знал, но что-то хорошее. Он осторожно приподнялся, стараясь не разбудить их, и сел, прислонившись спиной к холодной стене. Тело ломило, голова гудела. Свет пробивался из-под двери, и в этом тусклом свечении комната казалась почти уютной. Но выходить наружу он не собирался. Паранойя засела где-то глубоко, въелась в кожу, в мозг, в каждую клетку. Те твари — их улыбки, их смешки, их топот — всё это было реальным. И они могли быть где-то рядом. Ждать. Смотреть. Улыбаться в темноте. Тима поёжился и потянулся, разминая затёкшие мышцы. И тут организм напомнил о себе. С новой, невыносимой силой. В туалет. По-большому. Он замер, сжимая челюсть. Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Но желудок, наконец получивший хоть какую-то еду после голодовки, решил, что пора избавляться от отходов. Назревало. Мощно, неумолимо. Тима скривился, прикусил губу. Выйти сейчас? Пока девочки спят, быстро сбегать за угол? Но эти твари… они могли быть там. Они могли ждать, когда он откроет дверь. Могли стоять прямо за ней, прижавшись светящимися мордами к железу. А если нет? Если он просто сойдёт с ума от собственной паранойи, а там пусто? Он представил, как открывает дверь, выходит, а на него бросаются эти улыбающиеся морды. Как они рвут его на части, пока он без штанов, беспомощный, униженный. Как девочки просыпаются от его крика. — Бляяядь, — прошептал он едва слышно, скрипя зубами. Раздражение накатывало волнами. Он злился на свой организм, который выбрал самый неподходящий момент. Злился на этих тварей, которые лишили его возможности спокойно сходить в туалет. Злился на этот мир, на лампы, на туман, на себя. Но выйти не мог. Терпеть. Приходилось терпеть. Сжимать кулаки, дышать глубже, думать о чём-то другом. Но мысли всё равно возвращались к одному — как же он хочет в туалет. И как же он ненавидит это место за то, что даже такая простая вещь становится проблемой. Тима откинул голову назад, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Жди. Терпи. Дождись, когда девушки проснутся. Дождись, когда станет понятно, безопасно ли снаружи. А пока — просто сиди и не двигайся. И надейся, что организм смилостивится и даст ещё немного времени. Дверь неприятно заскрипела. Протяжно, громко, на весь этот чёртов склад. Звук разнёсся эхом между бетонными стенами, и Тима замер, вцепившись в ручку. — Тим? — раздался сонный голос Айканыш. — Проснулись, блин, — выдохнул он с досадой. — Дверь скрипит. Прости. Айканыш села на матрасе, протирая глаза. Фелл заворочалась рядом, тоже просыпаясь, и быстро отдёрнула руки от Айканыш, будто её поймали на чём-то неприличном. — Ты куда? — спросила Айканыш, щурясь на свет из приоткрытой двери. — Выйти надо. По-большому, — не стал скрывать Тима. Говорить шепотом смысла не было — дверь уже разбудила всех. — И проверить, что снаружи. Фелл покраснела и отвела взгляд. Айканыш помолчала, потом сказала: — Я тоже хочу. — И я, — еле слышно добавила Фелл, не поднимая глаз. Тима вздохнул. Придётся брать всех. Оставлять их одних в комнате, пока сам отлучится — тоже риск. А вдруг твари вернутся? Вдруг они не одни, а дверь не заперта? — Ладно, — сказал он. — Идём вместе. Быстро, тихо, не отходить от меня. Он толкнул дверь шире, вышел первым, сжимая гаечный ключ. Фонарик держал наготове, но свет и так был — лампы горели ровно, без мерцания. Туман по-прежнему стелился по полу, но утренний (или какой здесь был аналог утра) свет делал его почти красивым. Никого. Тима облегчённо выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает хотя бы на миллиметр. Осмотрелся по сторонам — пусто. Только ящики, колонны, бетон. — Чисто, — сказал он. — Выходите. Девушки вышли следом, оглядываясь. Айканыш держалась ближе к Тиме, Фелл — чуть поодаль, готовая в любой момент сорваться назад. — Так, — сказал Тима, быстро оценивая обстановку. — За углом, вон там, темно. Туда не ходим. А вот туда, — он кивнул в сторону освещённого прохода между ящиками, — светлее. Идём туда. Быстро делаете свои дела, возвращаемся. Они двинулись гуськом: Тима впереди, за ним Айканыш, замыкала Фелл. Каждый шаг отдавался эхом, и каждый шорох заставлял замирать. Но вокруг было пусто. Тишина. Только капает где-то вода и гудят лампы. — Здесь, — сказал Тима, останавливаясь у широкой колонны, за которой был небольшой закуток. — Идите по очереди. Я тут посторожу. Айканыш пошла первой. Фелл отвернулась, глядя в сторону. Тима стоял, сжимая гаечный ключ, и вслушивался в тишину. Всё было спокойно. Подозрительно спокойно. — Может, они правда не выходят при свете, — прошептал он сам себе. Айканыш вышла из-за колонны, поправила одежду. — Теперь ты, — кивнула она Фелл. Та быстро скрылась за колонной, и через минуту вернулась, раскрасневшаяся и смущённая. — Всё, — сказала она тихо. — Тогда назад, — скомандовал Тима. — Быстро. Они вернулись в комнату, закрыли дверь, задвинули засов. Тима прислонился к стене и выдохнул. — Живы, — сказал он. — И это уже хорошо. Айканыш подошла, молча прижалась к нему. Фелл села в углу на ящик, обхватив колени, и смотрела на них с той же смесью благодарности и тоски. Тима обнял Айканыш одной рукой, чувствуя, как её тепло возвращает его к реальности. — Ладно, — сказал он. — Теперь надо думать, что дальше. Еды нет. Вода кончается. Сидеть здесь — не вариант. Он посмотрел на дверь, за которой был огромный туманный склад с мерцающими лампами и тварями, таящимися в темноте. — Придётся снова рисковать. Но теперь умнее. И только при свете. Их поиск еды продолжился. Тима вёл группу по знакомым маршрутам, держась освещённых участков. Фонарик он держал наготове, но пока не включал — лампы горели ровно, без мерцания. Туман всё так же стелился по полу, но теперь он казался почти привычным. Первое, что они заметили — ящики, которые они уже смотрели, были открыты. Не так, как они их оставляли — крышки сдвинуты, содержимое выглядело иначе. — Это что за хрень? — Тима замер, вглядываясь в ближайший ящик. — Мы же его вчера открывали. Там был мусор. Айканыш подошла ближе, заглянула внутрь. — И сейчас мусор, — сказала она. — Но другой. Вчера там были газеты, а теперь… расчёска? Она вытащила пластмассовую расчёску, покрутила в руках. — Мне пригодится, — сказала она и сунула находку в карман. Фелл тем временем заглянула в соседний ящик и вытащила старый телевизионный пульт. — Зачем это здесь? — удивилась она. — Батареек нет, телевизора тем более… — Выкинь, — бросил Тима. — Бесполезный хлам. Фелл послушно положила пульт обратно, но в следующем ящике нашла нечто более странное. — Ногти? — её голос дрогнул. — Настоящие… человеческие ногти? Тима подошёл, заглянул. Небольшая кучка обрезков ногтей лежала на дне ящика. Жутковато, но не опасно. — Не трогай, — сказал он. — Идём дальше. В следующем ящике был порванный носок. Тима выругался, но всё равно забрал — вторая пара носков в их отряде не помешает. Потом можно будет постирать. — Где еда? — простонал он, переходя к очередному ящику. — Блять, хоть что-то съедобное. Будто услышав его мольбы, следующий ящик подарил им пачку чипсов. Небольшую, уже надорванную, но с виду целую. — О! — Фелл схватила пачку, как величайшее сокровище. — Чипсы! — Не радуйся раньше времени, — осадил её Тима, но сам почувствовал, как во рту появилась слюна. Чипсы. Солёные, хрустящие, калорийные. Мечта. В последнем ящике перед тем, как повернуть обратно, нашлась консервная банка с бобами. Обычная, без этикетки, но тяжёлая — внутри точно что-то было. — Бобы, — констатировал Тима, прочитав мелкий шрифт на жести. — Не густо даже для одного. А нас трое. Они переглянулись. Голод не спрашивал — он требовал. Чипсы и бобы — это всё, что у них было. Ни мяса, ни хлеба, ни нормальной еды. Только крошечный паёк на троих. — Ладно, — сказал Тима, пряча находки в мешок. — Потом разделим. Сначала вода. Они дошли до знакомой трубы. Бутыль наполнилась быстрее, чем в прошлый раз — Тима нашёл способ подставить её так, чтобы капли падали прямо в горлышко. Почти литр воды. На день-два хватит. — Возвращаемся, — скомандовал он, закручивая крышку. Они двинулись обратно к убежищу, держась освещённых участков. Туман клубился под ногами, лампы гудели ровно. Тима шёл первым, сжимая гаечный ключ, и думал о том, как разделить чипсы и бобы на троих, чтобы никто не остался голодным. Получится ли? Вряд ли. Но выбора не было. Они вернулись в убежище, и Тима с грохотом задвинул засов. Комната встретила их привычной серостью бетонных стен, тусклым светом из-под двери и запахом сырости, который уже перестал замечаться. Матрас всё так же лежал в углу, ящики стояли у стен, а в воздухе висела та особенная тишина, которая бывает только в закрытых помещениях — приглушённая, почти ватная, но не враждебная. Здесь, за железной дверью, можно было выдохнуть. Тима первым делом опустил мешок на пол, достал добычу и разложил перед собой. Пачка чипсов. Банка с бобами. Бутыль с водой. Расчёска. Всё. Он сел на пол, прислонившись к стене, и провёл рукой по лицу. Усталость навалилась с новой силой — не столько физическая, сколько моральная. Бесконечные поиски еды, страх перед тварями, напряжение от того, что нужно всё время быть начеку… Это выматывало. Айканыш опустилась рядом, молча, не спрашивая разрешения. Она вообще стала меньше говорить после той ссоры. Но теперь её молчание было другим — не ледяным, а скорее усталым, будто она берегла силы для чего-то важного. Она взяла расчёску и начала медленно, методично расчёсывать свои кудрявые волосы, распутывая узлы. Этот обычный, бытовой жест смотрелся странно в бетонной комнате посреди жёлто-серого ада, но в нём было что-то успокаивающее. Домашнее. Фелл сидела в углу на ящике, обхватив колени руками, и смотрела на еду голодными глазами. Она старалась не пялиться слишком откровенно, но взгляд то и дело возвращался к пачке чипсов. Губы её были потрескавшимися, под глазами залегли глубокие тени. Она выглядела как побитая собака, которую взяли с улицы, и которая до сих пор не верит, что её не прогонят. — Давайте делить, — сказал Тима, нарушая тишину. Он открыл пачку чипсов. Запах соли и жареного картофеля ударил в нос, такой родной, такой земной, что на секунду захотелось плакать. Чипсов было немного — на дне пачки болталась горстка, в лучшем случае по пять-шесть штук на человека. Тима высыпал их на чистый участок пола и начал раскладывать на три кучки. Медленно, скрупулёзно, стараясь, чтобы никто не был обделён. Один чипс сюда, другой сюда, третий сюда. Крошки тоже делил, подбирая каждую. Айканыш наблюдала за его действиями, не вмешиваясь. В её чёрных глазах читалась усталость, но была и благодарность — она знала, как тяжело ему даётся это спокойствие. Тима был голоден. Тима хотел жрать больше всех. Но он делил. Потому что так правильно. Фелл смотрела на кучки, и в её фиалковых глазах стояли слёзы. Она не плакала — просто сидела, глотала комок в горле и сжимала пальцы так, что костяшки побелели. Последний раз, когда кто-то делился с ней едой… она не помнила. Или не хотела помнить. — Готово, — сказал Тима, пододвигая каждую кучку в сторону владельца. — Ешьте медленно. Растягивайте удовольствие. Он взял свою порцию — пять чипсов и горстку крошек — и отправил первый в рот. Хруст показался оглушительным в тишине комнаты. Солёный вкус разлился по языку, и Тима закрыл глаза, стараясь запомнить это ощущение. Маленький островок нормальности в море безумия. Айканыш ела молча, аккуратно, откусывая от чипса по кусочку. Она не смотрела ни на Тиму, ни на Фелл — только на свою порцию, будто боялась, что если отвлечётся, еда исчезнет. Фелл сначала не могла заставить себя есть. Она держала чипс в руке, разглядывала его, крутила, будто не веря, что это реально. А потом, когда Тима сказал «ешьте», она отправила его в рот целиком и зажмурилась от удовольствия. Хруст, соль, масло — это было так просто и так прекрасно, что по щеке скатилась слеза. Она быстро смахнула её, надеясь, что никто не заметил. Тима открыл банку с бобами. Тяжёлый, густой запах томатного соуса смешался с запахом сырости. Бобов было немного — на дне банки плескалась тёмная масса, в которой угадывались разваренные бобы. — Бобы будем есть ложкой? — спросила Айканыш с лёгкой иронией. — Ага, — усмехнулся Тима. — У нас же полный сервиз. Он зачерпнул немного двумя пальцами, передал Айканыш. Та повторила жест, потом передала Фелл. Круговорот бобов в бетонной комнате. Ели молча. Сосредоточенно. Каждый кусочек растягивали, жевали долго, стараясь продлить иллюзию сытости. Когда еда кончилась, Тима вытер руки о штаны и откинулся к стене. Желудок всё ещё урчал, но острота голода притупилась. Айканыш придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Фелл свернулась калачиком на матрасе, поджав колени к груди. — Завтра снова пойдём, — сказал Тима. — Надо расширять радиус. Где-то здесь есть нормальная еда. Не может быть, чтобы только чипсы и бобы. Он сказал это, но сам не очень верил. В этом месте ничего нельзя было знать наверняка. Айканыш взяла его за руку, переплела пальцы. Просто так. Без слов. Тима сжал её ладонь в ответ. Фелл закрыла глаза, притворяясь спящей, чтобы не мешать. Но она не спала. Она слушала их дыхание и думала о том, как страшно оказаться одной в этом мире. И как хорошо, что она больше не одна. Он тоже решил начать закругляться. В таких условиях сон хорошо компенсировал недостаток калорий. Тима знал это — организм экономил энергию, а тишина и темнота помогали забыться хотя бы на несколько часов. Он лег с краю, поближе к двери. Пол скрытый, влажный бетон холодил спину через тонкую ткань рубашки, но выбирать не приходилось. Ревнивый взгляд Айканыш он чувствовал даже в полутьме — она следила, куда он ляжет. Не стал бы рисковать, располагаясь посередине. Только не сейчас, когда лёд между ними только начал таять. — Зая, ты по середине, — сказал он тихо, не терпящим возражений тоном. Айканыш послушно легла, отвернувшись к Фелл. Та уже свернулась калачиком с краю, притворяясь спящей, но Тима знал — она не спит. Слышит каждое слово, каждый шорох. Но это было неважно. Он устроился сзади, прижался к спине Айканыш, согнул колени, подстроившись под неё. Левая рука легла ей на талию, правая осталась на гаечном ключе — привычка, от которой он не отказывался даже во сне. В комнате стало тихо. Дыхание Фелл выровнялось — то ли она действительно заснула, то ли хорошо притворялась. Тима ждал. Минуту, пять, десять. Всматривался в темноту, вслушивался в тишину. Когда ему показалось, что все заснули, он осторожно, почти невесомо, прильнул губами к её макушке. Вдохнул запах волос — сквозь грязь и пот всё ещё пробивалось что-то родное, то самое, от чего у него внутри всегда теплело. Поцеловал беззвучно, едва касаясь. Потом ещё раз. И ещё. Рука, лежавшая на её талии, начала медленное путешествие. Сначала просто гладила живот — через тонкую ткань футболки, чувствуя, как мышцы напрягаются под его пальцами. Круговые движения, лёгкие, расслабляющие. Потом пальцы скользнули выше и сжали грудь — осторожно, но уверенно, так, как он делал это сотни раз в нормальной жизни. Айканыш вздохнула. Тихий, срывающийся выдох — не то возмущение, не то удовольствие. Он приблизился к её уху и прошептал беззвучно, одними губами, прижавшись к мочке: «Тише». Потом поцеловал за ухом, спустился ниже, к шее. Дышал ей в кожу, чувствуя, как она покрывается мурашками. Рука продолжала гладить, сжимать, ласкать. Айканыш медленно перевернулась. В полутьме он почти не видел её лица — только блеск глаз, внимательных, изучающих, уже не холодных. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было вчерашней обиды. Было что-то другое — голод, неутолённая жажда, желание забыть обо всём, что снаружи. Она потянулась первой. Их губы встретились. Тима прижал её к себе, углубляя поцелуй, чувствуя, как её пальцы вцепились в его рубашку, как она дрожит — то ли от холода, то ли от него. Целовал долго, жадно, забывая, что рядом спит (или не спит) Фелл, что за дверью бродят твари, что они в аду. Сейчас был только он. И она. И темнота, скрывающая их от всего мира. Айканыш прервала поцелуй первой, уткнулась лбом ему в грудь, тяжело дыша. Тима обнял, прижал, гладил по спине, успокаивая. Чувствовал, как её сердце колотится где-то под рёбрами — так же сильно, как его собственное. — Спи, Зая, — прошептал он одними губами. — Завтра будет новый день. Она не ответила, но он почувствовал — кивнула. Прижалась крепче и замерла. Тима лежал, обнимая её, и смотрел в потолок, которого не видел. Рядом сопела Фелл. Сзади была дверь. А впереди — очередной день в этом аду, где каждый поцелуй мог оказаться последним.