Escape from the Backrooms

Дни потянулись чередой серых, одинаковых циклов. Система выработалась сама собой. Просыпались от голода — желудок урчал так громко, что будил всех троих. Тима первым проверял дверь, приоткрывал на щелчок, вслушивался в тишину склада. Лампы гудели — значит, светло. Можно выходить. Потом короткая вылазка к трубе за водой. Обратно — молча, экономя силы. В комнате — раздел добычи, если повезло найти что-то съедобное. Чаще всего не везло. Ящики обновляли содержимое, но редко радовали едой. Иногда попадались консервы — бобы, горошек, раз в неделю даже тушёнка. Иногда чипсы или сухари. Но чаще — мусор: ржавые инструменты, сломанные игрушки, странные предметы, которых никто не мог объяснить. Однажды нашли детскую погремушку. Фелл заплакала. Айканыш отвернулась. Тима выбросил. Воды всегда было достаточно — труба капала исправно, и бутыль каждый день наполнялась до краёв. Пили понемногу, растягивая. Чистили зубы по очереди той самой щёткой — без пасты, просто чтобы смыть налёт. Расчёску Айканыш передавала Фелл, та — обратно. Мелочь, а привычно. Походы за ящиками стали ритуалом. Тима ходил впереди, сжимая гаечный ключ. Айканыш — за ним, держась за лямку его рюкзака. Фелл замыкала, постоянно оглядываясь. Они знали каждый ящик в радиусе ста метров, каждый угол, каждую колонну. Темноты боялись по-прежнему — стоило лампам начать мерцать, сворачивали и бежали обратно. Но дальше этого радиуса они не ходили. Страшно было. Не потому, что трусили — потому что не могли позволить себе потерять убежище. Единственное место, где была железная дверь с засовом. Единственное место, где можно было спать, не боясь, что сожрут. Да и сил не было на длительные марш-броски. Отощали все. Тима — особенно заметно. Его спортивная фигура, всегда подтянутая и крепкая, начала сдуваться. Килограммы уходили, оставляя вместо мышц усталую худобу. Скулы заострились, глаза впали. Он стал злее — голод делал его раздражительным, но он держался, старался не срываться на девушках. Старался. Айканыш похудела тоже. Её стройное тело стало почти хрупким, тени под глазами углубились. Она редко улыбалась, но иногда, когда Тима обнимал её перед сном, расслаблялась и тихо вздыхала — и это было лучше всяких слов. Фелл превратилась в тень. Пышная фигура, которая когда-то привлекала внимание, обмякла, потеряла соблазнительные округлости. Она ела меньше всех — не потому, что Тима обделял, а потому что сама не могла заставить себя взять лишнее. Всё время извинялась. За то, что жива. За то, что ест. За то, что дышит. Они попали в зону комфорта. Странно говорить так про ад, но это было правдой. Они привыкли. К мерцанию ламп, к туману, к скрипу ящиков, к ритму вылазок. Даже страх притупился — не исчез, но стал фоновым, как гул трансформатора, который перестаёшь замечать. Иногда им везло с едой. Иногда — нет. Но каждый вечер они возвращались в свою железную комнату, закрывали дверь и ложились спать втроём на одном матрасе. Тима с краю, Айканыш посередине, Фелл у стены. Тихо. Темно. Почти безопасно. Тима лежал, обнимал свою Заю, и думал: сколько это может продолжаться? Месяц? Год? Они ведь не бессмертны. Еда кончится совсем — ящики когда-нибудь перестанут давать консервы. Или лампы погаснут насовсем. Или твари найдут их. Но сегодня — сегодня у них была вода. Были консервы, найденные утром. Был матрас и железная дверь. И это было почти счастьем. — Спокойной ночи, — шептал он в темноту. — Спокойной, — отвечала Айканыш. — Спокойной... — еле слышно доносилось от стены. И они засыпали. До следующего урчания желудков. До следующего дня в бесконечном туманном складе. Но однажды им неожиданно повезло. Это был обычный день. Тима уже потерял счёт времени — дни слились в один бесконечный цикл вылазок, воды и редких консервов. Они снова обшаривали ящики в привычном радиусе, уже почти без надежды найти что-то съедобное. Фелл открыла очередной ящик и замерла. — Тим... — позвала она странным голосом, в котором смешались удивление и благоговение. — Ты должен это увидеть. Он подошёл, заглянул внутрь и замер сам. В ящике стоял глиняный горшок. Обычный, терракотовый, каких полно в любом садовом магазине. А из него рос куст. Зелёный, сочный, с резными листьями. И на ветках висели ягоды. Малина. Крупная, спелая, тёмно-красная, переливающаяся в свете ламп. Настоящая малина, пахнущая летом, детством, домом. — Это... это реально? — прошептала Айканыш, выглядывая из-за плеча Тимы. Он протянул руку, сорвал одну ягоду. Понюхал. Потом отправил в рот. Сладко. Кисло. Сочно. Язык взорвался вкусом, от которого перехватило дыхание. Тима закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается что-то тёплое и живое. Не просто еда — воспоминание о нормальной жизни. — Боже... — выдохнул он. — Это малина. Настоящая малина. Фелл сорвала ягоду, попробовала и расплакалась. Плакала и ела, ела и плакала, не в силах остановиться. Айканыш смотрела на них, потом тоже взяла ягоду, попробовала — и по её щеке скатилась слеза. Они съели почти всё, что было на кусте. Прямо там, у ящика, стоя втроём, обжираясь малиной как ненормальные. Сок тёк по подбородкам, пальцы стали липкими и красными. Но никто не обращал внимания. Это был праздник. Маленький, безумный праздник посреди бетонного ада. На следующий день они вернулись к ящику, думая, что чудо было одноразовым. Но куст снова был полон. Те же ветки, те же листья — и снова ягоды. Много. Спелые. Словно ничего не случилось. — Как? — спросила Фелл, глядя на куст расширенными глазами. — Не знаю, — ответил Тима, — но это наш билет к выживанию. Они забрали горшок с собой. Тима нёс его сам, бережно, как младенца, обхватив руками. Девушки шли рядом, то и дело заглядывая в куст — проверяли, не исчезли ли ягоды по дороге. Не исчезали. Они были реальными. Или здесь, в этом безумном месте, реальность стала такой, какой они хотели её видеть. В убежище горшок поставили в самый тёплый угол, подальше от двери. Айканыш нашла какие-то тряпки и утеплила его снизу — вдруг корням холодно? Фелл полила куст из бутылки — немного, аккуратно, чтобы не залить. Тима просто стоял и смотрел на это зелёное чудо, не веря своим глазам. Теперь у них была еда. Не консервы с истекшим сроком, не крошечные пайки чипсов, а настоящая, живая, растущая еда. Малина. Каждый день. Но чудесный горшок был не единственным изменением. Потихоньку, незаметно, их железная камера превращалась в жильё. Айканыш первой начала наводить порядок. Она собрала разбросанные вещи в углы, расставила ящики так, чтобы они служили полками. На один из них положила расчёску, щётку, запасные носки. На другой — книжки, которые они нашли в той странной квартире. И ее личная книга которую они вместе читали с Тимой — Маленький принц. Теперь она стоял на самом видном месте. Фелл нашла в каком-то ящике старое одеяло — пыльное, с дыркой, но целое. Она вытряхнула его, почистила тряпкой и постелила поверх матраса. Стало мягче. Теплее. Уютнее. Тима притащил несколько ящиков поменьше и соорудил из них подобие столика. Теперь можно было ставить на него бутылку с водой, не роняя на пол. А рядом с горшком он положил книгу — "Маленький принц" — просто потому, что зелень и книга смотрелись как-то правильно. На стенах появились метки — не просто стрелки, а зарубки на память. Айканыш насчитывала дни, которые они здесь провели. Фелл иногда рисовала угольком цветы — нелепые, детские, но от них становилось светлее. Тима смотрел на это преображение и чувствовал странное — не уют, конечно, до уюта было далеко. Но что-то похожее. Какое-то подобие дома. — Мы тут обживаемся, — сказал он однажды, оглядывая комнату. — Ага, — усмехнулась Айканыш, протирая пол тряпкой. — Квартира с видом на туман. — С балконом в ад, — добавила Фелл из своего угла, и это было почти смешно. Они засмеялись. Впервые за долгое время — не истерично, не нервно, а просто. Смеялись над собой, над этой ситуацией, над тем, что их домом стала бетонная коробка с малиновым кустом в углу. Вечером Тима сидел, прислонившись к стене, и смотрел на горшок. Ягоды снова выросли — полные, сочные, красные. Он сорвал одну, отправил в рот и закрыл глаза. Малина пахла домом. Там, далеко, в нормальной жизни, где не было тумана и мерцающих ламп. И пока этот запах был с ними, они не сойдут с ума. Не сдадутся. Будут жить. — Спокойной ночи, — сказал он в темноту. — Спокойной, — ответили две девушки. И малиновый куст шелестел листьями в углу, обещая новый урожай завтра. *** Более-менее разнообразное питание добавило им сил думать не только о выживании. Малиновый куст стал настоящим сокровищем. Каждое утро они просыпались, собирали свежие ягоды, ели досыта — впервые за всё время пребывания здесь. Организмы начинали потихоньку восстанавливаться. Тима перестал выглядеть как ходячий скелет, Айканыш — как тень самой себя. Даже Фелл, вечно сжатая в комок, начала расправлять плечи. И, как это ни абсурдно звучало для места, полного тварей и мерцающих ламп, они начали привыкать. К туману, который перестал казаться враждебным. К гулу ламп, ставшему фоновым шумом. К ритму вылазок, к воде из трубы, к железной двери, которая скрипела, но держала. Даже к постоянному голоду — теперь притупленному, но не исчезнувшему полностью. Появилось время на другие мысли. Не только "где взять еду" и "как не умереть". Айканыш перечитывала "Маленького принца" по вечерам, водя пальцем по строчкам и шевеля губами. Фелл рисовала угольком на стенах — сначала цветы, потом странные узоры, потом что-то, напоминающее лица. Тима просто сидел, смотрел на них и думал. О прошлом. О будущем. О том, есть ли оно у них. И вот, когда всё начало налаживаться, случился эксцесс. Утро начиналось как обычно. Фелл спала с краю, на матрасе, свернувшись калачиком. Тима проснулся первым, как всегда, и сел, разминая затёкшую шею. Айканыш спала рядом, уткнувшись ему в плечо. Фелл потянулась во сне. Медленно, сладко, выгибая спину и запрокидывая голову. Её топ задрался, оголив полоску живота. Руки потянулись вверх, и вся её фигура — даже похудевшая, даже измученная — на секунду стала той самой, соблазнительной. Тима задержал взгляд. Секунду. Две. Меньше, чем на вдох. Просто заметил. Просто оценил. Мужской глаз — он так устроен. Но Айканыш заметила. Она открыла глаза как раз в тот момент, когда Тима смотрел. И увидела, куда направлен его взгляд. Ничего не сказала. Ничего не показала. Просто встала, молча, и начала собираться. Но Тима почувствовал холод. Сначала он не понял, в чём дело. День пошёл как обычно — вылазка к трубе за водой, обход ящиков, сбор малины. Но Айканыш говорила с ним коротко, односложно, не глядя в глаза. Когда он брал её за руку — рука безвольно висела, не отвечая на пожатие. Когда он пытался шутить — она не улыбалась. Фелл тоже заметила, что что-то не так. Она стала ещё тише, ещё незаметнее, старалась не попадаться на глаза Айканыш, будто чувствовала свою вину, хотя не сделала ничего. Тима перебирал в голове события. Что он сделал не так? Может, сказал что-то резкое? Может, забыл поделиться едой? Нет, всё как обычно. К вечеру его терпение лопнуло. — Зая, — позвал он, когда они остались в комнате вдвоём — Фелл вышла за водой. — Что случилось? — Всё нормально, — ответила Айканыш, не глядя. — Не нормально. Ты весь день как чужая. Она промолчала. Только сжала губы. Тима почувствовал, как внутри закипает раздражение. Нашла время обижаться. Нашла место. Когда они каждый день могут умереть, когда каждый час на счету — она снова дуется на какой-то пустяк, который он даже понять не может. — Ладно, — бросил он резко. — Не хочешь говорить — не надо. Он отвернулся к стене, скрестив руки на груди. Айканыш стояла у горшка с малиной, гладила листья, но не смотрела на него. Фелл вернулась с водой, зашла в комнату и сразу почувствовала напряжение. Замерла на пороге, переводя взгляд с Тимы на Айканыш. Молча поставила бутыль в угол и села на матрас, поджав колени. Тима смотрел в стену и думал: ну вот опять. Опять эти качели. Он устал. Устал гадать, в чём провинился. Устал разбираться в её обидах, когда вокруг и так ад. Но где-то глубоко, под слоем раздражения, сидела тревога. Он не хотел терять её. Не здесь. Не сейчас. Не из-за какой-то ерунды. Но подойти первым — значит признать вину. А в чём его вина? В том, что он мужчина? В том, что глаза у него видят? Он так и не подошёл. Лёг на матрас, отвернувшись к стене. Айканыш легла рядом — но с другой стороны, подальше, не касаясь. Фелл юркнула в свой угол, стараясь стать невидимкой. В комнате было тихо. Лампы за дверью гудели ровно. Где-то капала вода. Никто не спал. Но никто не говорил. Тима устало вздохнул и повернулся к ней. В темноте комнаты, где лампы снаружи пробивали тусклый свет под дверью, он видел её силуэт — напряжённый, отстранённый, лежащий на самом краю матраса, будто готовый сорваться в любую секунду. Фиг два она будет от него отстраняться. Он резко, не спрашивая разрешения, обнял её. Сильно, почти грубо, прижимая к себе всем телом. Рука легла на талию и сжалась, не давая вырваться. Айканыш дёрнулась. Попыталась оттолкнуть его, выскользнуть, отодвинуться — но куда там. Тима был сильнее, тяжелее, упёртее. — Отпусти, — прошептала она зло, дёргая плечом. Он прильнул губами к её уху и цыкнул — тихо, но отчётливо, так, чтобы слышала только она: — Не шуми. Мы не одни. Айканыш замерла на секунду, потом снова попыталась вырваться. Она не кричала — не могла себе позволить, понимала, что Фелл в двух метрах и слышит каждое движение. Но её молчаливое сопротивление было отчаянным. Она отталкивала его руки, отодвигала голову, когда он пытался поцеловать её в макушку. — Отпусти, — повторила она, уже срывающимся шёпотом. — Тим, отпусти меня. Он её игнорировал. Продолжал обнимать, сжимать, не давая ни миллиметра свободы. Его дыхание было ровным, но внутри всё кипело. Раздражение смешивалось с упрямством — тем самым, которое всегда помогало ему добиваться своего. В обычной жизни, в работе, в отношениях. Он не умел отступать. И сейчас — тем более. Айканыш вырывалась, но всё слабее. Её силы таяли — не физические, скорее моральные. Она устала бороться. Устала обижаться. Устала доказывать что-то человеку, который просто не понимал, в чём дело, но при этом не отпускал. — Я тебя не отпущу, — прошептал он ей в волосы, даже не спрашивая. Утверждая. — Хочешь ты этого или нет. Она замерла. Затихла. Дышала часто-часто, уткнувшись ему в грудь. Тима гладил её по спине — уже не грубо, а почти нежно, но с той же упёртостью. Он не знал, в чём провинился. Не знал, что она увидела утром. Но знал одно: он не даст ей уйти в себя, не даст замёрзнуть в одиночестве. — Зая, — позвал он тихо. Молчание. — Моя ты Зая, — повторил он. — И никуда ты от меня не денешься. Она не ответила. Но перестала вырываться. Фелл в своём углу делала вид, что спит. Затаилась, боялась дышать, вжалась в стену, стараясь стать невидимкой. Она слышала всё — шёпот, возню, тихие слова. И внутри неё ворочалось что-то сложное — стыд, ревность, одиночество, благодарность. Но она молчала. Потому что не её это была драма. Тима лежал, обнимая Айканыш, и смотрел в потолок. Он чувствовал её дыхание на своей груди — горячее, неровное. Чувствовал, как она постепенно расслабляется, даже если не хочет этого показывать. — Спи, — прошептал он. Она не ответила. Но и не ушла. На следующий день ничего не изменилось. Тима проснулся с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым чувством внутри. Айканыш уже встала, сидела у горшка с малиной, перебирала листья, делая вид, что очень занята. Даже не взглянула на него. Он вздохнул и начал собираться на привычную вылазку. Вёл себя максимально осторожно — старался даже не дышать в сторону Фелл. Не смотрел на неё, не обращался, не приближался. Фелл тоже чувствовала это напряжение и держалась в тени, отвечая односложно и тихо. Но Айканыш это не смягчало. Они шли к трубе. Тима попытался заговорить, объяснить, что ничего не было, что он просто задумался, что она накручивает себя. — Зая, послушай... Айканыш скривила губы в саркастичной усмешке. Той самой, которое его очень бесила. Взгляд говорил: "Давай, не пизди мне тут. Втирай эту хрень кому-то другому". — Не смотри на меня так, — сказал он, сдерживая раздражение. — Как? — спросила она невинным тоном, но уголки губ продолжали кривиться. — Знаешь как. Не корчи это лицо. Айканыш замерла. Её глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то холодное и обжигающее одновременно. — То есть моё лицо тебе теперь не нравится? — спросила она тихо, но с такой интонацией, что у Тимы внутри всё перевернулось. — Я не говорил про твоё лицо, — ответил он, чувствуя, как ситуация ускользает из-под контроля. — Ты сказал "не корчи это лицо". Значит, лицо не нравится. — Зая, не придумывай. Она сделала шаг назад, скрестила руки на груди. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости. — Раз тебе не нравится моё лицо, иди к своей соседке. — Она кивнула в сторону Фелл, которая стояла в отдалении, вжав голову в плечи. — Уверена, та будет рада. Ты же на неё с утра пялился. Иди, не стесняйся. Тима взбесился. Не потому, что она была права — она не была права. А потому, что она снова перекручивала его слова, снова видела то, чего не было, снова превращала бытовую ссору в конец света. — Да ты... — начал он, но не закончил. Развернулся и с силой пнул ближайший ящик. Дерево треснуло, содержимое высыпалось на пол — какой-то хлам, неважно. Больно, но он почти не заметил. Пнул ещё раз. Ещё. — Тим, хватит! — крикнула Айканыш, но он уже не слышал. Злость кипела в крови, застилая глаза. Он пинал ящики, пока не выдохся, пока не понял, что это бесполезно. Потом просто развернулся и пошёл обратно к убежищу, не дожидаясь девушек. В комнате он сел в углу, обхватив голову руками, и молчал. Айканыш пришла через десять минут. Фелл — следом. Никто не произнёс ни слова. Вечером они собрали малину — молча. Поели — молча. Легли спать — в той же гнетущей тишине. Тима лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как напряжение пульсирует в висках. Рядом Айканыш — на расстоянии, не касаясь. Фелл — у стены, свернувшись в комок. Сегодня спали все напряжённо. Ворочались, вздыхали, но не говорили. Тима закрыл глаза и подумал: ну вот. Опять. Снова эти качели. Снова обиды, недопонимание, холод. В месте, где каждый день может стать последним, они тратят время на выяснение отношений. Но подойти первым он тоже не мог. Гордость. Или усталость. Или и то, и другое. Он просто лежал и слушал, как дышат девушки. И думал о том, как всё это нелепо. Новый день начался с того же молчания. Тима проснулся от того, что кто-то возился у горшка с малиной. Он приоткрыл один глаз — Айканыш сидела на корточках, аккуратно собирала ягоды в пустую банку из-под бобов. Не глядя на него. Не оборачиваясь. Фелл уже не спала — сидела на матрасе, обхватив колени, и смотрела в стену. Её фиалковые глаза были красными — то ли не выспалась, то ли плакала ночью. Тима не знал. И не хотел знать. Он сел, потянулся — спина затекла, шея болела. Сон на матрасе втроём никогда не был удобным, но последние две ночи стали особенно невыносимыми. Не физически — морально. — Доброе утро, — сказал он нейтрально, ни к кому конкретно не обращаясь. Айканыш промолчала. Фелл тоже. Тима вздохнул, поднялся, подошёл к горшку. Ягоды блестели в тусклом свете, пахли летом и домом. Он сорвал одну, отправил в рот, даже не почувствовав вкуса. Просто чтобы что-то сделать. — План на сегодня, — сказал он деловым тоном, хотя внутри всё кипело. — Вода почти кончилась. Надо сходить к трубе. И проверим дальние ящики — те, за колоннами. Может, повезёт. — Как скажешь, — ответила Айканыш, даже не поднимая головы. Голос — пустой. Без эмоций. Без тепла. Как у робота, который просто выполняет функцию. Тима сжал челюсть. Сдержался. Они собрались молча. Айканыш взяла пустую бутыль, Фелл — мешок для найденного, Тима — гаечный ключ и фонарик на всякий случай. Засов отодвинул он — с привычным скрежетом, который уже никого не пугал. — Выходим, — скомандовал он и шагнул наружу. Туман всё так же стелился по полу. Лампы гудели ровно. Где-то вдалеке капала вода — привычный звук, ставший частью их новой реальности. Они двинулись цепочкой: Тима впереди, Айканыш за ним, Фелл замыкала. Так же, как всегда. Но между ними будто выросла невидимая стена — холодная, колючая, непроницаемая. Тима шёл и думал: сколько это может продолжаться? День? Два? Неделя? Они не могут позволить себе такой роскоши — обижаться друг на друга. Здесь, где смерть может поджидать за каждым углом, каждая ссора — это риск. Лишний шум. Лишнее напряжение. Лишняя ошибка. Но сказать это Айканыш он не мог. Она не слушала. Вернее, слышала, но перекручивала, добавляла своё, видела то, чего не было. А он не умел уговаривать. Не умел просить прощения, когда не чувствовал себя виноватым. Они дошли до трубы. Тима подставил бутыль, и вода потекла, наполняя её с привычной медлительностью. — Фелл, проверь те ящики, — кивнул он в сторону. — Мы с Айканыш тут постоим. Фелл послушно отошла, бросив быстрый взгляд на Айканыш — та отвернулась, делая вид, что разглядывает что-то в тумане. Тима стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на свою девушку. Профиль — острый, напряжённый, губы сжаты. Она была красивой даже сейчас, злая и обиженная. Может, даже особенно красивой. Но он не знал, как подойти. Как пробить эту стену. — Зая, — позвал он тихо. — Что? — коротко, не поворачиваясь. — Я ничего не сделал. Она усмехнулась. Невесело, горько. — Конечно, — сказала она. — Ты никогда ничего не делаешь. Это я всегда виновата. — Я не говорил, что ты виновата. — Да мне уже все равно. Тима вздохнул. Бесполезно. Каждый разговор — по кругу. — Я просто хочу, чтобы мы перестали ссориться, — сказал он устало. — Мы здесь. В аду. У нас нет времени на это. Айканыш наконец повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Сдерживалась. — А у меня нет времени на то, чтобы смотреть, как ты пялишься на других, — сказала она и отвернулась. Тима хотел возразить, но не стал. Бесполезно. Слова сейчас были просто словами. Они не лечили. Не меняли. Бутыль наполнилась. Фелл вернулась — пустая, ничего не нашла. — Идём обратно, — сказал Тима. Они двинулись в обратный путь — такие же молчаливые, отчуждённые, каждый в своей голове. Тима думал о том, что этот день будет длинным. И холодным. Не потому, что туман — потому что между ними больше нет тепла. День тянулся медленно, вязко, как тот самый туман за дверью. Тима решил отвлечься. Загрузить голову другим, лишь бы не чувствовать это неприятное напряжение, которое повисло между ним и Айканыш. Она сидела у горшка с малиной, перебирала листья, хотя те были в идеальном порядке. Фелл в углу рисовала что-то угольком на стене — очередной бессмысленный узор, просто чтобы занять руки. Он сел на ящик, который служил им столиком, и уставился в одну точку. Мысли переключились с ссоры на более насущные вещи. Выход. Где он? Есть ли он вообще? Или они обречены вечно бродить по этим уровням, пока не умрут от голода или не сожрут твари? Тима начал прокручивать в голове всё, что они узнали. Жёлтые коридоры. Комнаты-кубы. Тот странный зал с этажами. Потом склад, туман, лампы. Уровни. Они спускались? Поднимались? Или просто перемещались по горизонтали? Он вспомнил, как они попали сюда — провалились сквозь пол в подъезде. Значит, вход где-то наверху. Но как туда подняться? Лифтов не видел. Лестниц — тоже. — Надо систематизировать вылазки, — сказал он вслух, сам себе. Айканыш не отреагировала. Фелл подняла голову, но быстро опустила обратно. — Мы ходим хаотично, — продолжил он, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Сегодня туда, завтра сюда. А нужно составить карту. Отмечать каждый шаг, каждый поворот. Тогда поймём, есть ли здесь закономерность. Он остановился у стены, провёл пальцем по старым отметинам — зарубкам, которые делал раньше. — Мы не можем рисковать и уходить далеко, — сказал он. — Потеряем убежище — всё. Но и сидеть здесь вечно — не вариант. Выход есть. Должен быть. Айканыш наконец подняла голову. Посмотрела на него — без тепла, но и без прежнего холода. Просто устало. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Расширять радиус постепенно. Метров на двадцать в день. Запоминать ориентиры. Рисовать карту. Если через неделю ничего не найдём — ещё на двадцать. Постепенно, без рывков. — Долго, — сказала она. — Безопасно, — ответил он. Фелл отложила уголёк и села ровнее, впервые за день проявив интерес. — А если выход не в этом уровне? — спросила она тихо. — Если нужно снова куда-то провалиться, как в прошлый раз? Тима задумался. Хороший вопрос. — Тогда будем искать переход, — сказал он. — Лестницу, лифт, дыру в стене. Что-то, что ведёт на другой уровень. Но сначала исследуем этот до конца. Нельзя прыгать в неизвестность, не зная, что там. День прошёл в разговорах — деловых, сухих, без лишних эмоций. Тима набрасывал на клочке бумаги, найденном в каком-то ящике, схему изученных коридоров. Айканыш подсказывала, где какие повороты. Фелл молчала, но слушала. К вечеру они сходили к трубе — набрать воды. Прошли по знакомому маршруту, не отклоняясь. Тима держал фонарик наготове, но лампы горели ровно, туман был спокойным. Ни тварей, ни шорохов. В убежище вернулись за час до того, как лампы снаружи начали мерцать — они уже научились чувствовать время по изменению света. Айканыш собрала малину — на ужин. Фелл разлила воду по бутылкам. Тима проверил засов. Ели молча. Ягоды были сладкими, сочными, но вкус почти не чувствовался — привыкли. Или просто не до того. Фелл первой легла на матрас, отвернулась к стене. Айканыш — следом, на середину, оставив Тиме место с краю. Он лёг, но не касался её. Не обнял. Не потянулся. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как дышат девушки. За дверью гудели лампы. Где-то капала вода. Тишина была почти домашней. — Завтра пойдём на двадцать метров дальше, — сказал он в темноту. — Хорошо, — ответила Айканыш. — Я нарисую карту, — добавила Фелл. — Молодец. Разговоры затихли. Тима закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу. Ссора не кончилась — она просто ушла в подполье, затаилась, ждала своего часа. Но сегодня они хотя бы говорили. Не о чувствах — о деле. И это было легче. Он заснул под звук мерцающих ламп, думая о том, что завтра будет новый день. И maybe — maybe — они станут на шаг ближе к выходу. Или к очередной ссоре. В этом месте никогда не знаешь наверняка.