Цена свободы

Драко.

Письмо от Нарциссы пришло утром. «Буду в Мэноре вечером. Поужинаем вместе?» Я отправил Гермионе короткое «Не приходи» и надеялся, что она послушается. Надеялся, что она не придёт. И мечтал, чтобы она пришла. — Хозяин Драко! — Нобби, домовой эльф, появился с тихим хлопком прямо в столовой, где мы с матерью только что приступили к ужину. — Там мисс Грейнджер! Она в доме! Вилка застыла на полпути ко рту. — Кто? — Нарцисса подняла бровь, откладывая салфетку. — Грейнджер? Та самая? Что она здесь делает? — Мама, я разберусь, — я уже встал. — Подожди, пожалуйста. — Драко, милый... — Всё хорошо. Дай мне минуту. Я вышел в коридор. Она стояла там, в чёрном платье, с пылающим лицом и глазами, полными ярости. И спорила с Бини. Огонь, страсть, жизнь. Всё это было в ней. Чёрт возьми. Как же она сексуальна, когда злится. Я сократил расстояние между нами в два шага, схватил её лицо в ладони и поцеловал. Как же я рад, что ты не послушалась и пришла. Вкус её губ. Её запах. Её руки, вцепившиеся в мою рубашку. Всё это было таким родным, таким правильным. — Я знаю каждое твоё желание наизусть. И тут дверь за моей спиной открылась. Голос матери. Пиздец. Как же не вовремя. Я отпустил Гермиону и повернулся. Мама стояла на пороге столовой. Удивлена? Определённо да. Ужин прошёл. Более чем нормально. Гермиона держалась с достоинством, мама была любезна. А потом, когда мать ушла и мы остались вдвоём, я повёл её в свою спальню. Потому что больше не мог ждать. Я так хотел её. Хотел касаться. Хотел раствориться в своей любви к ней. Я разделся и лёг на кровать. Обнажённый. Открытый. Я весь твой, милая. — Сегодня ты контролируешь процесс, — сказал я, глядя на неё. Я не ожидал, что она свяжет меня. Её пальцы на моей коже. Её губы. Её язык, дразнящий, доводящий до исступления. — Ты специально? — выдохнул я, когда она отстранилась. — Я делаю то, что хочу, — усмехнулась она. — Ты же сам сказал. Чёрт. Какая же она дикая. Ненасытная. Моя любимая. А потом Гермиона села мне на лицо. И я забыл про всё на свете. Был только её вкус, её запах, её стоны и мой язык, который делал то, что она хотела.

***

Я никогда не любил. У меня были интрижки, были женщины, были ночи, полные греха. Я знал, как это бывает, — когда тело получает своё, наутро остаётся только пустота и желание поскорей уйти. С Гермионой всё было иначе с самого начала. Я сам не заметил, как это случилось. Как её присутствие стало необходимостью, как её голос превратился в музыку, как её запах въелся в мои простыни. И сейчас, стоя посреди сада, и смотря на неё, запыхавшуюся и счастливую, я понял, что больше не могу держать это в себе. Слова сорвались с языка прежде, чем я успел их остановить. — Я люблю тебя, Гермиона. Я вдруг испугался. Потому что это была правда. Самая голая, самая настоящая, самая пугающая правда моей жизни. — Я ненавидела тебя в школе.... Я молчал, принимая каждое слово. Они убивали меня. Но потом она взяла моё лицо в ладони. И посмотрела прямо в глаза. — Но я люблю тебя, Драко Малфой. — Повтори, — выдохнул я, не веря. — Я люблю тебя. Я обнял её. Сжал в объятиях так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Я целовал её. Она плакала. Не плачь Гермиона, прошу. Я собирал её слёзы губами. Уизли не у дел. Никчёмный, жалкий Уизли, который не смог оценить то, что имел. Она никогда не была его. Не по-настоящему. Как же я мог жить без неё раньше? Как я дышал? Как существовал? Я не мог налюбоваться. Не мог насытиться. Я хотел её всю. Каждую чёртову секунду. Возможно ли за секунду умереть и возродиться? Я не знал. Но я знал, что с этого момента я стал другим человеком. Старый Драко Малфой был выкован в презрении, закалён в одиночестве — и он умер. Прямо здесь, под этим утренним солнцем, в этом дурацком лабиринте. А новый — родился. И этот новый знал только одно: меня любят. Меня! Того, кто столько лет был воплощением всего самого худшего в её глазах. Того, кто причинил ей боль. Того, кто не заслужил даже смотреть на неё, не то, что держать в объятиях. — Я люблю тебя, — выдохнул я в её губы. — Люблю. Люблю. Люблю так, что дышать больно. Люблю так, что без тебя уже не смогу. Каждый поцелуй был клятвой. Каждое прикосновение — моим обещанием. А потом был Париж.