Deux négations

Forever in my mind

Only you

The pieces in my life

Go away with you

Forever in my mind

Only you

The pieces in my life

Run away with you

***

Я ехала по знакомым улицам, сжимая руль чуть сильнее, чем нужно. За окном мелькали фонари, витрины магазинов, редкие прохожие, кутающиеся в куртки — осень в этом году наступила рано, и вечера уже были по-настоящему холодными.

В голове всё ещё крутились обрывки сегодняшнего дня. Его губы. Его руки. Его голос. Два билета в кармане. Я провела пальцами по губам — они всё ещё были красными, хотя с момента умывания прошло уже больше часа. Может, это действительно была не только вода. Я свернула в свой двор. Здесь было тихо — детская площадка пустовала, в окнах горел тёплый жёлтый свет, из чьей-то кухни тянуло жареным луком. Обычный вечер. Обычный двор. Обычная жизнь. Я уже собиралась парковаться на своём месте у третьего подъезда, когда заметила фигуру у двери. Высокий, стройный, в тёмной куртке. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в телефон. Свет от экрана освещал его лицо снизу, делая черты резкими, неузнаваемыми. Но я узнала его. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле. Денис.

Я заглушила двигатель и замерла. Смотрела на него через лобовое стекло, не в силах пошевелиться. Два дня молчания. Два дня неизвестности. Два дня, за которые я успела пережить всё — от тревоги до злости, от обиды до равнодушия, от равнодушия снова до тревоги.

И вот он стоит у моего подъезда.

Он поднял голову, увидел мою машину. Убрал телефон в карман, сделал шаг вперёд. Я видела его лицо — уставшее, с тёмными кругами под глазами, с какой-то странной решимостью, которая меня испугала.

Я вышла из машины. Ноги слегка дрожали, но я заставила себя идти спокойно, размеренно, как всегда. Не показывать, что я волнуюсь. Не показывать, что я ждала. Не показывать, что эти два дня тишины вымотали меня больше, чем обычные съёмки. — Привет, — сказал он. Голос был хриплым, будто он долго молчал или наоборот — много говорил. — Привет, — ответила я, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Мы смотрели друг на друга. Я ждала. Он молчал.

— Ты не отвечал, — сказала я первой. В голосе прозвучало больше обвинения, чем я хотела, но я не стала смягчать. — Знаю, — он опустил глаза. — Прости. — Два дня, Денис. Я написала тебе два раза. Ты прочитал и не ответил. — Я знаю, — повторил он. — Прости. Я… мне нужно было собраться. — Собраться? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Собраться для чего? Для разговора? Ты сам написал «давай поговорим». А потом просто исчез. Он поднял на меня глаза. В них было что-то, что заставило меня замолчать. — Маш, — сказал он тихо. — Я получил контракт. В Санкт-Петербурге. Главная роль в новом сериале. Большой проект, хорошие условия. На три года. Я замерла. — Что? — Мне предложили работу в Петербурге, — повторил он. — Отличный проект. Я не могу отказаться. Это шанс, Маш. Ты же знаешь, как сложно пробиваться. Это то, о чём я мечтал. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он уезжает. Уезжает в другой город. На три года. Денис, который был рядом два года, который всегда был надёжным плечом, который всегда понимал меня, потому что сам был актёром и знал, что такое съёмки, что такое роли, что такое этот бесконечный бег. — И ты молчал два дня, потому что боялся мне это сказать? — спросила я. — Боялся, — признался он. — Знал, что ты скажешь. — Что я скажу? — Что я не имею права решать за двоих. Что я должен был сказать сразу. Что я трус. Что я не подумал о тебе. Я усмехнулась. Горько. — Ну, ты сам это сказал. Он вздохнул, провёл рукой по лицу.Он выглядел так, будто эти два дня стоили ему больше, чем мне. — Маш, — сказал он, и в голосе появилась твёрдость, которой я раньше у него не слышала. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Я замерла. — Что? — Поехали со мной, — повторил он, и в голосе зазвучала настойчивость. — В Петербурге много проектов, ты найдёшь работу. Мы снимем квартиру, начнём всё сначала. Будем вместе. Я не хочу тебя терять. — Денис… — Подожди, — перебил он. — Дай мне сказать. Он замолчал, собираясь с мыслями. Я видела, как ему тяжело, как он подбирает слова, как боится их произнести. Денис всегда был мягким, всегда уступал, никогда не давил. И сейчас ему было сложно. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя уже два года. Но я устал, — продолжил он. — Понимаешь? Я устал быть на втором месте после твоих съёмок, после твоих ролей, после твоего кино. Я устал ждать, пока у тебя будет время на меня. Я устал чувствовать, что я — не главный в твоей жизни. Я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Я не виню тебя, — продолжил он. — Это твоя жизнь, твоя работа, твоя страсть. Я всегда это понимал и принимал. Я сам актёр, я знаю, что значит отдаваться роли. Но сейчас… сейчас я стою перед выбором. И я хочу, чтобы ты тоже сделала выбор. — Какой выбор? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Либо ты едешь со мной, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — и мы начинаем новую жизнь вместе. В новом городе, с новыми ролями, с новым началом. Либо… мы расстаёмся.

В воздухе повисла тишина. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Денис — спокойный, мягкий, никогда не давивший на меня Денис — ставит мне ультиматум.

— Ты даёшь мне ультиматум? — спросила я, и голос дрогнул.

— Я даю тебе выбор, — поправил он. — Тот, который ты никогда не делала. Ты всегда выбирала работу. Ты всегда выбирала съёмки. Ты всегда выбирала свои роли. Я не был против. Но сейчас я хочу знать — выберешь ли ты меня? Хотя бы раз.

Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Вспомнила, как мы познакомились два года назад. Он был начинающим актёром, я — уже с именем. Он смотрел на меня с обожанием, я — снисходительно. Потом оказалось, что у нас много общего: кино, сцена, вечные съёмки. Он понимал меня, как никто другой. Или мне так казалось.

— Денис, ты не можешь просто взять и… — Могу, — перебил он. — Я должен. Потому что если я уеду один, а ты останешься, мы будем тянуть эту бесконечную историю ещё годами. Ты будешь приезжать на выходные, я буду приезжать к тебе, мы будем делать вид, что всё нормально. Но это не нормально. Я хочу быть с тобой каждый день. Я хочу просыпаться рядом с тобой, засыпать рядом с тобой, знать, что ты моя. А если ты не готова к этому, то… то, наверное, нам пора признать, что у нас нет будущего. Он замолчал. Я смотрела на него и не могла найти слов. Внутри всё кипело — злость, обида, страх, растерянность. И ещё что-то, что я не хотела признавать. — Ты не можешь так со мной поступить, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Ты не можешь просто взять и поставить меня перед фактом. Ты молчал два дня, а теперь говоришь — или едешь со мной, или мы расстаёмся? — Я не хотел тебя мучить, — сказал он. — Я думал, если не буду писать, если не буду звонить, может быть, я пойму, что могу без тебя. Но не понял. Я не могу без тебя, Маш. Но и так больше не могу. Я отвернулась. Не хотела, чтобы он видел, что у меня на глаза наворачиваются слёзы. — Дай мне подумать, —нервно сказала я. Поправляя воротник куртки.Сердце стучало где то в горле.Это ужасно. — Хорошо, — кивнул он. — Я подожду. Мы стояли молча. Я чувствовала его взгляд на себе, чувствовала, как он ждёт, как надеется. И понимала, что не могу ему дать того, чего он хочет. Я думала о нас. О том, как мы познакомились два года назад. О том, как он смотрел на меня с обожанием, как я позволяла себя любить, не отдавая ничего взамен. О том, как он был рядом, когда я возвращалась со съёмок уставшая и злая, как он молча наливал мне чай и обнимал. О том, как я привыкла к нему, как он стал частью моей жизни, как я считала, что люблю его.

«Но любовь ли это была? Или просто привычка? Или благодарность? Или страх остаться одной?"»

Я думала о том, что он сказал. «Я устал быть на втором месте». И понимала, что он прав. Он всегда был на втором месте. После съёмок, после репетиций, после ролей, после всего, что горело во мне с детства. Я никогда не выбирала его. Я выбирала работу. Я выбирала кино. Я выбирала огонь, который горел у меня внутри. А он ждал. Терпеливо. Спокойно. Год за годом.

Я думала о том, что будет, если я поеду с ним. Петербург. Новая квартира. Новая жизнь. Новые проекты — может быть, даже интересные. Мы будем вместе каждый день. Я представляла, как просыпаюсь рядом с ним, как пью кофе, как мы ходим на пробы, как обсуждаем роли. Спокойно. Тихо. Без пожаров.

И понимала, что это не я. Что это никогда не была я.

Я думала о сегодняшнем дне. О том, как горели мои губы после поцелуя на съёмках. О том, как я стояла у зеркала и пыталась смыть холодной водой то, что этот поцелуй во мне зажёг. О том, как этот огонь внутри меня не погас, даже когда вода стекала по лицу. О том, как я поняла, что не могу представить себе жизнь без этого огня.

Я думала о том, что сказал Денис: «Я хочу быть с тобой каждый день». И понимала, что он хочет меня — но не ту, настоящую. Он хочет спокойную, удобную, домашнюю Машу. Ту, которая будет ждать его с работы, варить супы, обсуждать планы на выходные. Ту, которая не будет пропадать на съёмках сутками, возвращаться в два часа ночи и плакать от переутомления. Ту, которая не будет гореть.

Я думала о себе. О том, что я всегда была огнём. С детства, с первых ролей, с первых проб. Я горела на сцене, я горела на съёмочной площадке, я горела в каждой роли. И этот огонь — это я. Без него я не я.

Я думала о том, смогу ли я стать другой. Спокойной. Домашней. Удобной. И понимала, что не смогу. Что это будет предательство себя.

Я думала о том, что Денис — актёр. Он понимает, что такое страсть к роли, что такое отдаваться съёмкам, что такое гореть на площадке. Но он никогда не горел так, как я. Он был ровным, спокойным, профессиональным. А я — пожар. И в этом была наша главная разница. Я повернулась к Денису. Он смотрел на меня с надеждой, с той самой надеждой, которая разрывала мне сердце. Но в груди у меня уже всё кипело. Злость, обида, разочарование — всё смешалось в один горячий ком, который рвался наружу. — Денис, — сказала я, и голос зазвучал громко, жёстко, не так, как я говорила с ним когда-либо. — Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что ты эгоист. Он вздрогнул. — Два года ты молчал. — крикнула я. — Два года ты делал вид, что всё нормально! Два года ты копил обиду, вместо того чтобы сказать мне, что тебя не устраивает! Ты предпочёл молчать, ждать, надеяться, что я сама догадаюсь, что я сама изменюсь! А когда не догадалась, ты решил поставить ультиматум! — Маш… — Нет, не перебивай! — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я не хотела плакать. Я хотела кричать. — Ты не имел права! Не имел права молчать два дня, не имел права заставлять меня ждать, не имел права ставить меня перед выбором! Если бы ты сказал раньше, мы бы могли что-то сделать! Мы бы могли поговорить, найти компромисс, попробовать изменить что-то! Но ты предпочёл молчать, копить, а потом взять и всё разрушить одним ударом! — Я не хотел… — Ты не хотел? — я усмехнулась, и в этой усмешке была вся моя боль. — А чего ты хотел, Денис? Чтобы я всё бросила и побежала за тобой? Чтобы я умоляла тебя остаться? Чтобы я доказывала, что ты для меня важен? Так вот — не докажу. Потому что если тебе нужно, чтобы я доказывала, значит, ты никогда мне не верил.

Он смотрел на меня, и в его глазах горела такая же злость, какая кипела во мне.

— Я верил! — крикнул он. — Я верил, что ты изменишься! Что однажды ты посмотришь на меня и поймёшь, что я не просто фон! — Я никогда не считала тебя фоном! — закричала я в ответ. — Но ты сам себя им сделал! Ты не говорил, что тебе нужно, не просил, не требовал, просто молчал и ждал! А когда устал ждать, обвинил меня в том, что я не догадалась!

— Потому что я думал, что любовь — это когда тебя выбирают без напоминаний! — крикнул он.

— Любовь — это когда говорят о том, что болит! — закричала я. — Когда не молчат два дня! Когда не ставят ультиматумы! Любовь — это когда ты рядом, даже когда тяжело, а не когда ты ставишь условия!

Я замолчала. Грудь ходила ходуном, слёзы наконец потекли по щекам, но я не вытирала их. Пусть видит. Пусть видит, что он со мной сделал.

— Ты всегда хотела, чтобы я говорил, — сказал он тихо. — Я говорю. Я говорю, что устал. Я говорю, что не могу больше быть вторым. Я говорю, что мне нужно, чтобы ты выбрала меня. Хотя бы раз. — А я говорю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — что не буду выбирать. Потому что настоящая любовь не требует выбора. Она просто есть. — А у нас её нет? — спросил он. Я смотрела на него. На его лицо, которое было таким знакомым и таким чужим одновременно. На его глаза, в которых горела боль. На его руки, сжатые в кулаки. — Нет, — сказала я. — Не той, которая нужна нам обоим.

Он замер. Я видела, как ему больно, как он сжимает кулаки, как напряжены его скулы. Но мне было всё равно. Внутри всё горело от злости и обиды.

— Это всё? — спросил он. — Всё, — сказала я. Я развернулась и пошла к подъезду. Быстро, резко, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине, чувствовала, как он смотрит мне вслед. Я не обернулась. Не могла. Знала, что если обернусь, увижу его лицо, и тогда не смогу уйти. А я должна была уйти. Я должна была это закончить. Я открыла дверь подъезда, шагнула внутрь. Дверь медленно закрылась за мной, отсекая его, отсекая этот разговор, отсекая два года нашей жизни. Я подошла к лифту, нажала кнопку. Ждала. Стояла прямо, глядя перед собой. В зеркальной двери лифта я видела своё отражение — бледное лицо, дрожащие губы, глаза, полные слёз, которые я больше не сдерживала. Лифт приехал. Я зашла, нажала кнопку своего этажа. Двери закрылись, и я осталась одна. Слёзы хлынули потоком, но я не дала им волю. Не здесь. Я зажмурилась, сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сдерживалась из последних сил. Лифт поднялся на мой этаж. 9. Я вышла, прошла по коридору, достала ключи. Руки дрожали так сильно, что я никак не могла попасть в замочную скважину. Я сжала кулаки, выдохнула, попробовала снова. Дверь открылась. Я зашла в квартиру, закрыла дверь, повернула замок. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза.

«Но там где падает небо кусками

Я падаю вниз от кругов под глазами

Мне говорили то что жизнь экзамен

Ты же знаешь походу мы с тобой его не сдали»

Слёзы навернулись сами собой. Я не стала их сдерживать. Тихо, без всхлипов, без рыданий. Просто слёзы по щекам, капающие на кофту, на джинсы, на пол. Капли падали на голубую ткань, оставляя тёмные пятна, расползающиеся в разные стороны. Я смотрела на них, не в силах пошевелиться.

Все думают, что Маша Куликова — правильная. Всегда собранная, всегда профессиональная, всегда держит лицо. На съёмочной площадке — железная леди, которая знает, чего хочет. В интервью — милая, улыбчивая, с правильными ответами. В жизни — дерзкая, высокомерная, рассудительная, без вредных привычек. Идеальная женщина.

Почти.

Если бы они видели меня сейчас. Стою в прихожей, вся в слезах, кофта мокрая, волосы растрепаны. И плачу не по великой трагедии, не по несбывшейся мечте — плачу по мужику, который два дня молчал, а потом поставил ультиматум. По мужику, которого я сама никогда не выбирала.

Скелеты в шкафу. У всех они есть. У меня — особенно. Только никто не знает. Никто не знает, что по ночам я иногда стою на балконе и курю от стресса, глядя на ночной двор. Никто не знает, что я могу сорваться и наговорить лишнего, а потом жалеть об этом. Никто не знает, что внутри меня всегда горит огонь, который я не могу потушить, даже когда очень хочется быть спокойной и удобной. Никто не знает, что я устала быть правильной. Что я не хочу быть правильной. Что я хочу быть собой — злой, взрывной, курящей на балконе, плачущей по мужикам, которые меня не выбирают.

Я вытерла лицо рукавом кофты. Кофта была мягкой, любимой . Она впитала слёзы, оставив на ткани мокрые разводы. Я сняла обувь, поставила её на полку. Медленно, аккуратно. Каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась под водой.

Прошла в спальню. Не включала свет — не хотела видеть своё отражение. В темноте легче. В темноте можно делать вид, что ничего не случилось. Села на кровать, положила руки на колени. Сидела прямо, глядя перед собой. Слёзы снова навернулись. Я вытерла их рукавом, не давая им скатиться.

— Два дня, — прошептала я. — Два дня молчал.

Слёзы потекли снова. Я снова вытерла их. Снова. И снова. Кофта становилась всё мокрее, но я не могла остановиться.

Я откинулась на подушки, уставилась в потолок. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, да редкие машины проезжали за окном. Я смотрела в потолок и думала.

Думала о том, как мы познакомились.

Ждал, когда у меня закончатся съёмки. Ждал, когда я вернусь домой. Ждал, когда у меня будет время на него. Ждал, когда я изменюсь. Ждал, когда я стану другой. Ждал, когда я перестану гореть.

— А я не перестала, — прошептала я. — И не перестану.

Я вытерла слёзы рукавом. Я не знала, что ему нравилось. Он не говорил. Он вообще мало говорил о том, что ему нравится. Только ждал.

Я вспомнила, как он впервые сказал «я тебя люблю». Мы сидели в кафе, пили кофе, он смотрел на меня и вдруг сказал: «Я люблю тебя». Я тогда растерялась, не знала, что ответить. Сказала что-то вроде «я тоже». Он обрадовался, улыбнулся. А я чувствовала, что сказала не то. Что «я тоже» — это не то, что он хотел услышать. Но он сделал вид, что всё нормально. Как всегда.

Я лежала и вспоминала. Все эти два года. Все эти моменты, когда он ждал, а я не замечала. Все эти вечера, когда я возвращалась уставшая, а он наливал мне чай. Все эти разговоры, которые я обрывала на полуслове, потому что мне нужно было учить роль. Все эти его взгляды, которые я пропускала мимо.

Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я рассказывала о новых ролях. Как его глаза загорались, а потом гасли. Как он улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Я видела это. Видела, но делала вид, что не замечаю. Потому что если бы я заметила, пришлось бы что-то менять. А я не хотела меняться. Я хотела гореть.

— Я не замечала, — прошептала я, вытирая слёзы. — Или не хотела замечать. Я села на кровати. В комнате было душно, тяжело дышать. Я встала, прошла через комнату к балконной двери. Открыла её. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, свежий, отрезвляющий. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладой. Я вышла на балкон. Здесь было темно, только свет уличных фонарей падал снизу, подсвечивая перила. Я оперлась о них руками, посмотрела вниз. Двор был пуст. Машины стояли рядами, редкие прохожие уже исчезли. Там, где мы стояли с Денисом, никого не было. Только асфальт, фонари, да моя машина на привычном месте. Я постояла так минуту, потом полезла в карман джинсов. Нащупала пачку сигарет. Пальцы дрожали, когда я доставала её. Достала одну, зажигалку. Прикурила. Глубоко затянулась. Дым обжёг лёгкие, голова закружилась. Я закашлялась, но не бросила. Сделала ещё одну затяжку. Медленно, глубоко.

Сигарета тлела в темноте, красный огонёк мерцал, отражаясь в стёклах соседних домов. Я смотрела на него и думала. Денис не любил этот запах. Никогда не запрещал, но всегда морщился. А я курила. Потому что это было моё. Моя привычка. Моё утешение в такие вот вечера. Моя маленькая слабость, о которой никто не знает.

Ещё один скелет в шкафу правильной Маши Куликовой.

Я стояла на балконе, курила и плакала. Плакала от того, что всё кончилось. От того, что Денис уезжает. От того, что он прав — я действительно никогда его не выбирала. От того, что мне было больно, но я не могла поступить иначе. От того, что два года прошли, а я так и не научилась любить его так, как он хотел. Я думала о том, как мы расстались. Как он стоял и смотрел на меня, а я развернулась и ушла. Как он крикнул мне вслед, а я не обернулась. Как я зашла в подъезд и прислонилась к стене, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Как я поднялась в лифте, глядя на своё бледное отражение в зеркальной двери. Как я зашла в квартиру и дала волю слезам. — Дура, — прошептала я, вытирая слёзы. — Настоящая дура. Два года не замечала, что человек рядом, а теперь плачешь, когда его нет. Я сделала ещё одну затяжку. Дым медленно выходил из лёгких, поднимался вверх, растворялся в ночном воздухе. Я смотрела, как он тает в темноте, и думала о том, что сказал Денис: «Для тебя главное — это твой огонь. А я — всего лишь фон». — Фон, — повторила я. — Он считал себя фоном. А я не замечала. Или не хотела замечать.

Я затушила сигарету о перила, кинула окурок в пустую банку, которая стояла здесь же. Банка была старая, с облезшей этикеткой, вся в царапинах. Я держала её здесь годами. Сегодня она снова пригодилась.

Я достала вторую сигарету. Прикурила. Сделала затяжку. Слёзы всё текли. Я вытирала их рукавом, но они не кончались. Я думала о том, что будет дальше. Денис уедет в Петербург. Найдёт там новую квартиру, новую жизнь. Может быть, встретит кого-то. Кто-то, кто сможет быть с ним каждый день. Кто-то, кто не будет пропадать на съёмках сутками. Кто-то, кто будет замечать его. Выбирать его. Любить его так, как он хотел. — А я останусь здесь, — прошептала я. — Буду гореть. Как всегда. Как всегда горела. Как всегда буду гореть. Я смотрела на огонёк сигареты и думала о том, что сказал Денис: «Ты заслуживаешь того, кто сможет гореть с тобой». И о том, что сказал Максим: «Губы не смывай, тебе идёт». Максим. Я подумала о нём, и сердце забилось быстрее. Его лицо в полумраке гримёрки. Его пальцы на моём рукаве. Его голос: «Приходите вместе». Его взгляд, когда он смотрел на меня перед поцелуем. Его руки на моей талии. Его губы на моей шее. Я закрыла глаза, и передо мной снова возникла та сцена. Третий дубль. Он прижимает меня к стене, его руки сжимают мои бёдра, его губы на моей шее. Я помню, как зарылась пальцами в его волосы. Как прижимала его к себе. Как забыла, где нахожусь. Я помню его дыхание, его шёпот, его голос: «А что? Не права?» Я помню, как хотела, чтобы это не заканчивалось. Как хотела, чтобы он не останавливался. Я открыла глаза. Сделала глубокую затяжку. Дым обжёг лёгкие, но я не закашлялась. Только выдохнула медленно, глядя, как он поднимается вверх. Телефон в кармане завибрировал.

Я вздрогнула. Рука дрогнула, пепел упал на пол. Сердце заколотилось где-то в горле. Я вытерла слёзы рукавом, достала телефон. Пальцы дрожали, экран плыл перед глазами.

Максим.

Сообщение было коротким:

«Я буду ждать.»

Я смотрела на экран, и внутри всё перевернулось. Сердце забилось так сильно, что казалось, выпрыгнет из груди. В лицо бросило жаром, ладони вспотели. Я сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев. «Я буду ждать.» Три слова. Без вопросов, без уговоров, без «если ты захочешь». Просто — я буду ждать. Как будто он не оставлял мне вариантов. Как будто он был уверен, что я приду. Уверен настолько, что даже не спрашивал. Просто констатировал факт: он будет ждать. А я — приду. Слёзы снова потекли. Я вытерла их рукавом, но они всё текли и текли. Я не могла остановиться. Не от боли. Не от злости. От чего-то другого, что я не могла назвать. От того, что он верит. От того, что он ждёт. От того, что он уверен. — Идиот, — прошептала я. — Настоящий идиот. Откуда такая уверенность? Откуда ты знаешь, что я приду? Что я не останусь здесь, не буду курить и плакать, как дура, не буду сидеть в темноте и жалеть себя?

Я смотрела на экран, и в голове крутилась мысль: Денис не написал ни разу за два дня. Два дня я ждала, волновалась, думала, что сделала не так. Два дня он молчал, а я сходила с ума от неизвестности. А Максим написал. Сказал: «Я буду ждать». Не спросил, приду ли я. Не поставил условий. Просто сказал, что будет ждать. Как будто это было решено. Как будто у меня не было выбора. Как будто он знал меня лучше, чем я сама.

Я вспомнила, как он поправлял мой рукав в гримёрке. Как касался плеча. Как сказал: «Губы не смывай, тебе идёт». Денис за два года ни разу не сказал мне, что мне идёт. Он говорил, что я красивая, но как-то общими словами. А Максим заметил, что у меня губы красные, и сказал, что это идёт. Он заметил. Он увидел. Он не прошёл мимо.

Я подумала о том, что Денис ждал, но никогда не говорил, что ждёт. Он просто ждал. Молча. Терпеливо. А Максим сказал. Написал. Сделал так, чтобы я знала. Не оставил мне выбора — или, может быть, наоборот, дал мне этот выбор, просто сказав, что он будет ждать. Что бы я ни решила.

Я хотела ответить. Набрала: «Жди». Стерла. Набрала: «Приду». Снова стерла. Набрала: «Не надо ждать». Снова стерла.

— Нет, — сказала я вслух. — Не отвечу. Пусть тоже подождёт. Не буду я ему писать. Не сейчас. Я сунула телефон в карман. Руки дрожали. В лицо всё ещё бросало жаром, хотя на улице было холодно. Я затушила сигарету, кинула окурок в банку. Сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь.

Я оперлась на перила, посмотрела на небо. Звёзд не было — Москва всегда была слишком яркой для звёзд. Только подсветка высоток, только огни города.

— Я буду ждать, — повторила я. — Сказал, как приговор. Как будто я уже иду. Я зашла с балкона, закрыла за собой дверь. В квартире было темно и тихо. Я прошла в спальню, села на кровать. Билеты лежали на тумбочке — два.

Я посмотрела на телефон. Сообщение Максима висело непрочитанным. Я не ответила.

Я легла на кровать, уставилась в потолок. Время шло. До спектакля оставалось всё меньше. Я знала, что если сейчас не встану, не соберусь, не выйду из дома — я опоздаю. А потом будет поздно. Спектакль начнётся без меня. Он выйдет на сцену, посмотрит в зал, увидит пустое место. И будет ждать. Напрасно. Я закрыла глаза. Представила его на сцене. Свет, зал, он ищет меня глазами. Не находит. И всё равно ждёт. Потому что сказал: «Я буду ждать». — Идиот, — прошептала я в темноту. — Настоящий идиот. Зачем ты это написал? Зачем заставил меня думать? Зачем не оставил мне выбора? Я не знала, пойду ли я на этот спектакль. Не знала, смогу ли. Не знала, хочу ли. Но знала, что он ждёт. И что я, кажется, не могу не прийти. Потому что он ждёт. Потому что он уверен. Потому что он не оставил мне выбора. Или, может быть, потому что я сама хочу прийти. Потому что я хочу увидеть его на сцене. Потому что я хочу, чтобы он увидел меня в зале. Я открыла глаза, села на кровати. Посмотрела на билеты. — Ладно, — сказала я вслух. — Посмотрим. Я не знала, пойду ли я на этот спектакль. Не знала, смогу ли. Не знала, хочу ли.

Но знала, что он ждёт.

И что я, кажется, не могу не прийти.

***

18:30. Гримерка Максима Аверина

За кулисами было тихо. Тот особый вид тишины, который бывает только перед спектаклем — напряжённая, звенящая, когда каждый звук кажется слишком громким, а каждая секунда тянется бесконечно долго.

Я стоял в своей гримёрке перед зеркалом. На мне была строгая тёмная рубашка с закатанными рукавами, открывавшими предплечья,галстук, сверху — чёрный джакет, который сидел идеально, подчёркивая плечи. Чёрные джинсы дополняли образ. Я смотрел на себя в зеркало и видел человека, который готов выйти на сцену. Собранного. Спокойного. Уверенного.

По крайней мере, внешне.

Я поправил воротник рубашки, провёл рукой по волосам, убирая непослушные пряди. В зеркале отражался мужчина, которого я знал много лет, но сегодня смотрел на него как-то иначе. В глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Волнение? Нет, не совсем. Предвкушение? Может быть.

Я думал о ней. О Маше.

Воспоминания о сегодняшнем дне накрывали волнами, заставляя сердце биться чаще. Её губы на моих губах. Её пальцы в моих волосах. Её глаза, когда она смотрела на меня в гримёрке. Её голубая рубашка, которая съехала с плеча, и я поправил её, не удержавшись от прикосновения.

Я дал ей два билета. Для неё и для Дениса. «Приходите вместе», — сказал я, и сам не понял, зачем это сказал. Зачем я вообще упомянул этого Дениса? Зачем я дал ей два билета, когда всем остальным раздавал по одному? Зачем я вообще пришёл в её гримёрку?

Я усмехнулся своему отражению. — Потому что ты хотел её увидеть, — сказал я тихо. — Потому что ты не мог уйти, не сказав ей что-то. Потому что ты боялся, что она не придёт. Я провёл рукой по лицу, поправил джакет, одёрнул рукава. Спектакль через полчаса. Нужно настроиться. Нужно войти в нужное состояние. Но мысли всё время возвращались к ней. Я взял телефон. Посмотрел на экран. Сообщение, которое я написал ей час назад: «Я буду ждать». Я отправил его, когда она ушла из гримёрки. Я смотрел на эти слова, и внутри было странное чувство — надежда пополам с сомнением. Я перечитал сообщение. «Я буду ждать». Три слова. Без вопросов, без уговоров. Просто — я буду ждать. Я хотел, чтобы она знала. Что бы ни случилось, что бы она ни решила, я буду ждать.

Я отложил телефон. Не нужно больше писать. Не нужно давить. Я сделал то, что хотел. Дальше — её выбор.

В дверь постучали. Я повернулся.

Катя вошла с улыбкой. Высокая, стройная, в коротком платье. Мы познакомились в клубе месяц назад. С тех пор иногда встречались. Без обязательств. Без серьёзных разговоров. Просто иногда.Она была поддержкой на встречах,спектаклях.Для публики—моя девушка.В реале для меня—отношения без обязательств. — Привет, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Зашла пожелать удачи. — Спасибо, — ответил я, возвращаясь к зеркалу. Она прошла в комнату, села на край стола, скрестив ноги. Смотрела на меня с лёгкой улыбкой. — Выглядишь отлично. Собранный. Серьёзный. — Я всегда серьёзный, — усмехнулся я. — Конечно, — она рассмеялась. Она встала со стола, подошла ко мне. Положила руку на плечо, провела пальцами по ткани джакета. — Ты всегда перед выходом такой напряжённый? — Сегодня особенно, — ответил я, мягко убирая её руку. — Первый раз. — Понимаю, — она не настаивала. Она снова подошла ближе, положила руки мне на плечи. Я чувствовал её запах — дорогие духи, которые она всегда носила. Красивые. Чужие. — Может, тебе нужно расслабиться? — спросила она, и в голосе появилась лёгкая настойчивость. — Кать, не сейчас, — сказал я.

Но она уже потянулась к моим губам. Поцелуй был спокойным, уверенным. Я не отстранился, не сделал вид, что смущён. Я стоял, чувствуя её губы на своих. Это было приятно. Но это было не то.

Не то, что я чувствовал, когда целовал Машу.

Она отстранилась первой. Посмотрела на меня, ожидая реакции. Я улыбнулся, поправил прядь её волос. — Ты сегодня прекрасна, — сказал я спокойно. — Но мне нужно идти. Спектакль скоро. Она приподняла бровь, удивлённая тем, что я так спокойно отнёсся к поцелую, но ничего не сказала. — Тогда я займу место в зале, — сказала она. — Буду смотреть. — Договорились. Она направилась к двери, на пороге обернулась. — Удачи, Макс. У тебя всё получится. — Спасибо,Катюх.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Я остался один.Я подошёл к зеркалу, поправил воротник, одёрнул джакет. На губах остался вкус её помады. Я провёл по ним тыльной стороной ладони, стирая след. Спокойно, без лишних мыслей.

Я посмотрел на телефон. Сообщение Маше висело непрочитанным. Она не ответила.Зараза. Я смотрел на экран несколько секунд, потом убрал телефон в карман. Неважно. Её право — отвечать или нет. Я сделал то, что хотел. Дальше — её выбор.

В дверь постучали. Помощник режиссёра просунул голову:

— Максим, пять минут. — Спасибо, — кивнул я. Я сделал глубокий вдох. Посмотрел на себя в зеркало. Чёрная рубашка, чёрный джакет, чёрные джинсы. Всё чёрное. Как и положено человеку, который выходит на сцену, чтобы рассказать историю о любви словами великих поэтов,писателей.

Я вышел из гримёрки, прошёл по коридору к сцене.

***

За кулисами было темно, только дежурный свет освещал путь. Я слышал гул зала — люди рассаживались, переговаривались, шуршали программками. Много людей. Я знал, что зал полон. Гул голосов нарастал, потом стихал, потом снова нарастал. Я чувствовал их присутствие. Они ждали. Я должен был выйти. Я остановился за кулисами, выглянул в щель между занавесами. Сцена была залита мягким светом — тёплым, золотистым, который делал всё вокруг каким-то нереальным. В центре стоял единственный стул и микрофон. Немного декораций и освещение. Я перевёл взгляд в зал. Темнота, только свет аварийных выходов и редкие огоньки телефонов. Я искал вип-ложу. Нашёл её сразу — справа от сцены, балкон с бархатными креслами. Пусто. Сердце сжалось. Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не пришла. Передумала. Или не захотела. Или…

Я выдохнул. Собрался. Неважно. Спектакль должен состояться. С ней или без неё.

— Максим, на сцену, — шепнул помощник режиссёра.

Я кивнул. Сделал глубокий вдох. Поправил джакет, одёрнул рукава рубашки. Вышел на сцену.

Свет ударил в глаза, на секунду ослепив. Я щурился, пока глаза привыкали. Зал был огромным. Я видел много знакомых лиц — коллеги по съёмочной площадке, осветители, операторы, актёры, с которыми пересекался на пробах. В третьем ряду — Катя, машет рукой. Я кивнул. Были и незнакомые — обычные зрители, которые купили билеты, потому что им было интересно. Я чувствовал их внимание, их ожидание. Они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды.

Я подошёл к стулу, сел. Поправил микрофон. Зал затих.

Я начал читать.

Сценария передо мной не было — я знал всё наизусть. Два часа стихов, прозы, монологов,песен. Маяковский, Пастернак, Ахматова, Цветаева...Я репетировал это месяцами, и сегодня все эти слова были готовы выйти наружу.

После приветствия,Я начал с Пастернака.

«Во всём мне хочется дойти до самой сути. В работе, в поисках пути, в сердечной смуте…» Голос звучал ровно, спокойно, уверенно. Я смотрел в зал, переводил взгляд с одного ряда на другой, с левой стороны на правую, с партера на балкон. Как учили. Как положено. Актёр должен смотреть в зал, должен чувствовать зрителя, должен держать контакт. Я видел знакомые лица. Кто-то улыбался, кто-то сидел с серьёзным лицом, кто-то закрыл глаза, вслушиваясь в слова. Это придавало сил. Я чувствовал, что они со мной, что они слушают. Но каждый раз, когда мой взгляд проходил по правой стороне, где находилась вип-ложа, я снова видел пустоту. Её не было. Я отводил взгляд, сосредотачивался на тексте, но мысль о том, что она не пришла, не отпускала. Почему? Почему она не пришла? Передумала? Не захотела? Я продолжал читать, но внутри было пусто. Я говорил слова, которые знал наизусть, но они звучали механически, без той глубины, которая была на репетициях. Я не чувствовал их. Я думал о ней. Первый час спектакля тянулся медленно. Я пео,читал.Я говорил о любви, о боли, о надежде. Я смотрел в зал, видел знакомые лица, отвечал на их внимание. Но всё было не так. Я не чувствовал того огня, который был на репетициях. Я не чувствовал той глубины.

Я знал, что зрители не замечают этого. Они слушали, замирали на паузах, аплодировали после особенно сильных строк. Но я знал. Я чувствовал, что чего-то не хватает.

Её не хватало.

Я перешёл к Маяковскому. Эти стихи требовали другой энергии — громкой, рвущейся наружу. «Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были?..» Я вставал со стула, ходил по сцене, жестикулировал. Зал отвечал — я слышал тихие вздохи, редкие покашливания, полную тишину в самые острые моменты. Но я не чувствовал этого. Я был где-то далеко. Я думал о ней. О том, как она стояла в гримёрке, поправляя воротник. О том, как её пальцы дрожали. О том, как она смотрела на меня в отражение. О том, как я поправил её рукав и коснулся плеча. Я читал Ахматову. Её строки о любви и потере всегда давались мне тяжелее всего — они требовали особой глубины, особой тишины. Я говорил тихо, почти шёпотом, и зал замирал. «Сжала руки под тёмной вуалью… „Отчего ты сегодня бледна?“ — Потому что я терпкой печалью напоила его допьяна…» Я смотрел на пустую вип-ложу, и эти строки звучали особенно горько. Я знал эту терпкую печаль. Я чувствовал её сейчас. Я читал Цветаеву, Есенина, снова Пастернака. Время шло. Я знал, что прошёл уже час, может быть, больше. Я чувствовал усталость, но не физическую — душевную. Я читал стихи о любви, но не чувствовал их. Я был пуст. Я уже начал думать, что весь спектакль пройдёт так — ровно, правильно, но без души. Что я просто отбуду номер, отчитаю текст, а потом уйду за кулисы и буду ждать, когда всё закончится. Я читал очередное стихотворение, когда заметил движение.

На лестнице, ведущей на вип-ложу, мелькнул силуэт. Женский. В чёрном платье.

Я не поверил своим глазам. Я подумал, что мне показалось. Но нет. Она поднималась по лестнице, быстрая, решительная, как будто боялась опоздать. Чёрное платье, распущенные волосы. Она прошла к своему месту — первому ряду, прямо напротив центра сцены. Села, поправила волосы, положила сумку на колени.

Пришла. Одна.

Я не подал виду. Продолжил читать, как ни в чём не бывало. Голос оставался ровным, движения — спокойными. Я смотрел в зал, как и раньше, переводил взгляд с ряда на ряд, с партера на балкон. Ничего не изменилось. Но всё изменилось. Внутри меня всё перевернулось. Стало тепло. Так тепло, как не было, наверное, никогда. Я чувствовал, как слова снова обретают смысл, как ритм становится живым, как паузы наполняются тишиной, которую хочется слушать. Я продолжал читать. Теперь я смотрел в зал по-другому. Мой взгляд скользил по рядам, но каждый раз, когда он доходил до правой стороны, где находилась вип-ложа, он задерживался. На секунду дольше, чем нужно. Я видел её силуэт, её чёрное платье, её распущенные волосы. Она сидела, не двигаясь, смотрела на сцену. Она была прекрасна. Чёрное платье облегало её фигуру, волосы падали на плечи, лицо было спокойным и сосредоточенным. В полумраке вип-ложи она казалась единственным источником света. Я любовался ею, не имея на это права. Я должен был смотреть в зал, на других зрителей, но мой взгляд возвращался к ней снова и снова.

Я читал Цветаеву. Её стихи были о женщине, о любви, о том, как трудно быть понятой. Я говорил эти строки и смотрел на Машу. Она была той женщиной. Той, которую трудно понять. Той, которая не открывается до конца. Той, которая заставляет ждать.

«Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами…»

Я смотрел на неё, когда произносил эти строки. И думал о том, что это неправда. Что мне нравится, что она здесь. Что я хочу, чтобы она была больна мной. Или хотя бы чтобы знала, что я болен ею. Я читал Есенина. Его строки о любви были другими — простыми, пронзительными. Я говорил о том, что «всё живое особой метой», и думал о том, что это правда. Каждый человек оставляет свой след. Иногда — случайно. Иногда — навсегда. Она оставила свой след. Я это чувствовал. Когда я доходил до строк о любви — самых сильных, самых важных, — я смотрел на неё. Я не мог иначе. Я пытался отвести взгляд, смотреть на других зрителей, на знакомые лица в партере. Но когда речь заходила о любви, о страсти, о том, что невозможно удержать внутри, мой взгляд сам находил её. Она сидела в чёрном платье, прямо напротив меня. И я чувствовал, что говорю эти слова для неё. Только для неё. Второй час спектакля пролетел как одно мгновение. Я не заметил, как прошло время. Я был в каком-то трансе, между текстом и реальностью, между словами поэтов и своими собственными чувствами. Я читал, и каждое слово было правдой. Я смотрел в зал, но видел только её. Я читал Пастернака в финале.

«Любить иных — тяжёлый крест, а ты прекрасна без извилин, и прелесть твоя в тайне прелесть разгадке жизни приравнена…»

Я смотрел на неё, когда произносил эти строки. Она смотрела на меня. Её лицо было спокойным, но я видел, как она слушает. Как её пальцы сжимают подлокотники кресла. Как она переводит дыхание. Как её губы чуть приоткрываются, когда я делаю паузу. «Я всё равно тебя обрету…» Это были уже не Пастернак, это были мои слова. Я не заметил, как сказал их. Они вырвались сами. Я замолчал. Зал замер. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. В её глазах я увидел что-то, что заставило моё сердце забиться быстрее. Удивление? Надежду? Я не знал. Я знал только, что не могу отвести взгляд.

Я продолжил читать. Слова возвращались к Пастернаку, но теперь они звучали иначе. Глубже. Честнее.

«Бесконечно люблю.Ваш Аверин.»

Я замолчал. Зал взорвался аплодисментами.

Люди вставали. Хлопали. Кричали «Браво!». Я слышал всё это, но смотрел на неё. Она встала. Не первой, не последней — вместе со всеми. Но она встала. Она хлопала, улыбалась. Чёрное платье, распущенные волосы, спокойное лицо. Она была прекрасна. Я встал со стула, поклонился. Аплодисменты стали громче. Я поднял голову, посмотрел в зал — налево, направо, в центр. Как положено. Но когда мой взгляд дошёл до вип-ложи, я задержался. На секунду дольше, чем нужно. Она улыбалась. Я улыбнулся в ответ. Я Вышел на поклон. Снова аплодисменты. Я смотрел в зал, переводил взгляд по рядам. Я видел знакомых актёров, коллег, друзей. Я видел людей, которые встали, чтобы поблагодарить меня. Я видел Машу на вип-ложе. Она стояла, хлопала, улыбалась. Её глаза блестели. Я поклонился ещё раз. Ушёл за кулисы.

Спектакль закончился.

Но я знал, что этот вечер только начинается.

***

Я ушёл за кулисы. Аплодисменты продолжались. Они нарастали, как морской прибой, разбиваясь о невидимый берег рампы. Голоса сливались в единый гул, кто-то уже кричал «Браво!» с надрывом. Я стоял за кулисами, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, тяжело дыша. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, пульсируя в такт софитам. Два часа на сцене — это вечность. Два часа я держал зал в напряжении, не позволяя себе ни единой ошибки. Два часа я был на грани нервного срыва и эйфории одновременно.Час я ждал её. И она пришла. В самом конце. Но она пришла.

— Браво, Макс! Это было невероятно! — крикнул помощник режиссёра, хлопая меня по плечу так сильно, что я едва удержал равновесие. Его глаза блестели от восторга. — Ты слышал, как они кричали? Весь зал стоял! Я такого давно не видел! Я кивнул, машинально поправляя манжет рубашки, но не слушал. Я всё ещё был там, в свете софитов, и одновременно думал о ней. Она здесь. Это не показалось. Она пришла. Одна. Я вспомнил, что после спектакля забронирован банкет в честь дебюта. Небольшой, для своих. Актёры, близкие друзья. Место было арендовано заранее — уютный ресторан с камином на первом этаже театрального центра, где пахнет деревом и кофе. Я знал, что туда сейчас пойдут все, кто был в зале. Все, кроме неё? Я не был уверен. Я сказал несколько слов коллегам, поблагодарил помощников, пожал руки техническому персоналу. Потом сказал, что мне нужно пятнадцать минут в гримёрке, чтобы прийти в себя, и ушёл, чувствуя на себе взгляды.

***

Я зашёл в свою гримёрку, закрыл дверь на щеколду. Прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Выдохнул.

Спектакль прошёл. Всё было хорошо. Я справился. Но чувство незавершённости разъедало изнутри. Я открыл глаза, подошёл к зеркалу в старинной раме. Снял джакет, аккуратно повесил его на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя галстук. Провёл рукой по волосам, приводя их в порядок. В зеркале я выглядел уставшим, но довольным. Под глазами залегли тени, но губы сами собой складывались в улыбку. Спектакль удался. Я это чувствовал каждой клеткой. Я смотрел на своё отражение и думал о ней. О том, как она вошла в зал. Бесшумно, как тень. В чёрном платье, с распущенными волосами. Спокойная, собранная, красивая. Я думал о том, как она села в первом ряду, как слушала, как её пальцы сжимали подлокотники кресла во время самых напряжённых моментов. Я думал о том, как она встала, когда зал взорвался аплодисментами. Как она улыбалась — той своей редкой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Почему она пришла одна? Где Денис? Я не знал. Я ничего не знал о её жизни последние месяцы. Я знал только одно — она здесь В дверь постучали. Резко, нетерпеливо. Я вздрогнул и повернулся. Катя вошла, не дожидаясь ответа, закрыв за собой дверь. На ней было то же короткое платье, улыбка — довольная, глаза сияли как у ребёнка. Она была возбуждена, полна энергии, говорила быстро, жестикулируя. — Макс! Это было потрясающе! — воскликнула она, подходя ко мне вплотную. — Я даже не ожидала! Ты был… я не знаю… другим! Настоящим! Я смотрела на тебя и не верила, что это ты! Эти стихи, эти паузы, этот момент в конце, когда ты сказал «Я всё равно тебя обрету» — это было сильно! Весь зал замер! Люди плакали, Макс! Я видела женщину в четвёртом ряду, она вытирала слёзы! Она обняла меня, прижалась, засмеялась. Я чувствовал её тепло, её запах — сладкий, цветочный, её радость. Она была искренней — я это видел. Но внутри меня было пусто. Не потому, что я был не рад. Я был рад. Спектакль прошёл хорошо. Люди были довольны. Но мысли были не здесь. — Спасибо, Катька, — сказал я, обнимая её в ответ и чувствуя, как мои пальцы непроизвольно сжимаются. — Я рад, что тебе понравилось. — Понравилось? — она отстранилась, посмотрела на меня с притворным удивлением. — Макс, это было не «понравилось». Это было невероятно! Ты должен повторить это! Обязательно! Ты слышишь? Я хочу сидеть в первом ряду и снова плакать. — Слышу, — улыбнулся я, но улыбка вышла натянутой. Она снова обняла меня, потом поцеловала. Спокойно, уверенно, будто это было само собой разумеющимся. Я не отстранился. Я стоял, чувствуя её губы на своих. Это было приятно. Это было привычно. Но это было не то. Катя отстранилась первой. Посмотрела на меня, улыбнулась, поправила помаду. — Ты сегодня герой, — сказала она. — Идём? Там все ждут. Банкет уже начинается, и без тебя никто не откроет шампанское. — Иди, — сказал я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я догоню. Мне нужно пару минут. Она кивнула, поправила волосы, улыбнулась и вышла, оставив после себя аромат духов и ощущение чужого тепла на губах.

Я остался один.

Я подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. Поправил воротник рубашки, застегнул пуговицу, затянул галстук. Взял джакет, надел. Посмотрел на себя. Всё нормально. Макс, ты справился. Теперь нужно справиться с этим.

Я вышел из гримёрки и направился в ресторан.

***

Ресторан был оформлен в тёплых тонах. Приглушённый свет, негромкая музыка, длинные столы, накрытые белыми скатертями. На столах стояли вазы с цветами — белые розы в высоких узких вазах, свечи в низких подсвечниках, бокалы сверкали в мягком свете, отражая блики на белых скатертях. Гости уже рассаживались, кто-то стоял у барной стойки с бокалами, кто-то оживлённо обсуждал спектакль. Смех, голоса, звон бокалов — всё смешивалось в единый гул, который казался мне далёким, будто я слышал его сквозь толщу воды.

Я вошёл, и сразу несколько человек повернулись ко мне. Ко мне потянулись руки. Я пожимал их, улыбался, говорил слова благодарности, чувствуя, как моя рука становится автоматной. — Максим, это было нечто! — воскликнул осветитель Серёга, пожимая мою руку. — Я даже не ожидал, что стихи могут так звучать. Ты меня зацепил, мужик. Честно. Я там, за пультом, сидел и мурашки ловил. — Спасибо, Серёг, — я улыбнулся. — Я рад, что тебе понравилось. Без твоего света этого бы не случилось. — Понравилось? — он хлопнул меня по плечу. — Да я чуть не разревелся, когда ты Маяковского читал! Фотограф Евгений подошёл следом, протягивая небольшой свёрток, перевязанный лентой. — Это тебе, — сказал он. — От всей нашей бригады. Ты молодец. Мы гордимся. Дарят это те, кто видел всё из-за кадров. — Спасибо, Жень, — я принял подарок, чувствуя под пальцами что-то тяжёлое. — Передавай всем спасибо. Звукорежиссёр Игорь протянул бутылку дорогого виски. — Это тебе, — сказал он с усмешкой. — За успех. И за следующий спектакль. Ты теперь обязан сделать второй монолог. Мы тебя из этого театра просто так не отпустим. — Игорь, спасибо, — я принял бутылку, мельком взглянул на этикетку и передал её подошедшему официанту,улыбаясь. Ко мне подходили снова и снова. Кто-то дарил цветы — я принял несколько букетов, поблагодарил, поставил на свободный столик, где они начали создавать пышный цветник. Кто-то приносил бутылки с вином, кто-то — книги стихов с пожеланиями на форзаце. Кто-то просто жал руку и говорил тёплые слова. Всё это было приятно, но немного утомляло. Я чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Кто-то фотографировал — меня просили встать с гостями, улыбнуться, обнять коллег. Я выполнял просьбы, улыбался, обнимал. Всё как положено. Вспышки камер слепили глаза, я щурился, улыбался, потом снова улыбался. Люди говорили что-то, я кивал, отвечал, но слова проходили мимо, не задерживаясь в сознании. Катя держалась рядом, но не мешала. Она улыбалась, когда я смотрел в её сторону, но не требовала внимания. Это было удобно. Как всегда. Она знала, когда нужно быть рядом, а когда исчезнуть.

Я поднял бокал, привлекая внимание. Гости постепенно затихали, поворачиваясь ко мне.

— Друзья, — сказал я, и зал затих. — Спасибо, что пришли. Для меня этот вечер много значит. Я рад, что вы здесь. Спасибо за вашу поддержку, за ваши улыбки, за ваши аплодисменты. Это мой первый моноспектакль, и я волновался, наверное, больше, чем когда-либо. Но вы сделали так, что я чувствовал себя уверенно. Спасибо вам. Гости зааплодировали, подняли бокалы. Я улыбнулся, сделал глоток шампанского. Пузырьки защекотали нос, и я почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Шампанское было лёгким, чуть сладковатым, с привкусом зелёного яблока и мёда. Я сделал ещё глоток, потом ещё. Мне нужно было расслабиться. Мне нужно было перестать ждать.

Я начал обходить гостей, благодарил каждого, кто подходил. Я пил шампанское, смеялся с коллегами, принимал поздравления. Всё было хорошо. Всё было правильно. Я был в центре внимания, и это было моей стихией.

Но я искал её взглядом.

Я обходил зал, разговаривал с людьми, но глазами искал её. Маши не было среди гостей. Я видел Катю, которая сидела за столиком с осветителями, что-то рассказывала, смеялась. Я видел Володю Жеребцова, который разговаривал с Аней Якуниной у барной стойки, обсуждая детали спектакля. Я видел знакомых актёров, которые подходили поздравить меня, хлопали по спине и обещали звонить.

Но её не было.

Я подошёл к бару, взял ещё один бокал шампанского. Сделал глоток. Оглядел зал ещё раз. Может быть, она в другом конце? Может быть, она уже ушла? Или вовсе не приходила?

Я поставил бокал на стойку, оставляя на полированной поверхности мокрый след. Сердце забилось чаще. Я чувствовал, что если сейчас не пойду, то упущу что-то важное. Я извинился перед собеседником и направился к выходу из ресторана, лавируя между столиками.

Мне нужно было её найти.

***

22:10

Звон бокалов резал слух, превращаясь в противный металлический скрежет где-то в затылке. Громкие голоса сливались в единый белый шум, из которого то и дело вырывались пьяные взвизгивания и дежурные тосты. Поздравления сыпались со всех сторон, но они были механическими, будто заученными.

Запах алкоголя смешивался с приторными духами, создавая густую, липкую атмосферу, от которой хотелось кашлять. Громкая музыка пульсировала в висках, заглушая мысли, но не давая расслабиться — каждый удар баса отдавался в позвоночнике. Вспышки фотоаппаратов выхватывали из полумрака искажённые улыбки, застывшие маски, которые через минуту никто не вспомнит.

Всё это раздражало меня. До дрожи в пальцах, до тошноты.

Я не любила все эти шумные посиделки в ресторанах, бары, тусовки с алкоголем, громкой музыкой. Я ненавидела этот цирк, где каждый старательно играет роль «счастливого и успешного человека». Но почему же я тогда здесь? Почему моя рука сжимает этот холодный бокал, а на лице застыла вежливая, дежурная улыбка?

Хотя кому я вру? Денис сегодня сам сказал это прямо в лицо, безжалостно, глядя своими холодными глазами: я не та, кем себя представляю на самом деле. И он прав.

Я сама себе вру. Каждое утро я надеваю чужую кожу, иду туда, куда не хочу, улыбаюсь тем, кто мне противен, и делаю вид, что меня всё это наполняет энергией, хотя на самом деле это высасывает меня досуха.

Я не понимаю, кто я на самом деле, чего я хочу. Если убрать этот макияж, громкую музыку, шумные компании и ожидания окружающих — что останется? Пустота? Тишина, которой я так боюсь? Или может быть, именно в этой тишине прячется настоящая я, которую я так долго прятала даже от себя самой?

Бокал в моей руке дрогнул. Я поставила его на стол, оставив напиток нетронутым, и впервые за этот вечер посмотрела не на чужие лица, а куда-то внутрь себя. Кажется, пришло время перестать врать.

У меня много скелетов в шкафу. Много вещей, о которых не знают другие: близкие, родные, друзья, коллеги. Я люблю курить, когда мне очень плохо. Ненавижу вставать по утрам на ранние съёмки. А ещё, когда я рядом с ним, у меня подкашиваются колени и бешено колотится сердце. Но об этом никто не знает, кроме меня. Хотя я сама себя уже не узнаю в последнее время. Даже сейчас я на банкете у самого невыносимого хама в моей жизни пытаюсь напиться до потери сознания, чтобы хоть как-то заглушить боль после сегодняшних страданий.

Сегодняшний день был одним из самых худших за последнее время. Меня бросил любимый человек. Он поступил со мной максимально низко. Поставил ультиматум. Сказал, что устал быть на втором месте. И уехал. А я осталась. С этим поцелуем. С этими руками на моей талии. С этими губами на моей шее. С этим огнём, который никто не может потушить.

Сейчас я на банкете у невыносимого хама Максима Викторовича. Точнее, вне эпицентра событий. Я вышла в коридор, потому что среди всей этой атмосферы празднования, среди всего этого внимания вокруг Максима, всех его улыбок, радости, наигранных эмоций я видела другое. Я видела абсолютно другого человека. Дерзкого, наглого типа, который всегда добьётся того, чего хочет. К чему весь этот цирк?

Коридор был почти пуст. Только официанты сновали туда-сюда, разнося закуски и напитки, но здесь, в конце коридора, было тихо. Гул голосов, музыка — всё это осталось там, за дверью ресторана. Я выдохнула. Свободно. Тихо.

Я подошла к подоконнику, где было широко распахнуто окно. Москва отдавалась яркими огнями, красками. За окном моросил дождь, было тихо и спокойно. Где-то вдалеке гудели машины. Я облокотилась руками на подоконник и попивала шампанское. Пыталась хоть как-то унять боль.

Я стояла у большого окна, прислонившись плечом к подоконнику. В руке — бокал с шампанским, почти полный. Окно было приоткрыто, и лёгкий ветер с ночной Москвы играл с моими волосами — поднимал пряди, закручивал, бросал на плечи. Я не поправляла их. Мне было всё равно.

Свет уличных фонарей падал на моё лицо, делая его мягким, бледным. Я смотрела на ночной город. Огни высоток, бесконечная лента автомобильных фар, подсвеченные здания. Москва жила своей жизнью. Равнодушная, холодная, красивая.

Я сделала глоток шампанского. Пузырьки защекотали нёбо, шампанское было тёплым, невкусным. Я всё равно пила. Мне нужно было выпить.

Я думала о том, что происходило в зале. О том, как он был в центре внимания. Его обнимали, жали руку, дарили цветы, фотографировались. Он улыбался, благодарил, шутил. Такой приветливый, такой открытый, такой милый. Бесит.

Я знала его другим. И это меня раздражало.

Я знала, что это его спектакль, его вечер, его победа. Он имел право быть в центре внимания. Но я видела его другим. Я знала, какой он на самом деле. И эта его маска — приветливого, милого, открытого — раздражала. Потому что я знала, что под ней скрывается наглый, самоуверенный, дерзкий Максим Аверин, который врывается в гримёрки без стука и говорит: «Губы не смывай, тебе идёт».

Я сделала ещё глоток. Шампанское кружило голову, обжигало глотку,но мысли не уходили. Они были тяжёлыми, липкими, как смола.

Я думала о Денисе. О том, как он поставил ультиматум. О том, как он сказал, что устал быть на втором месте. О том, как он уехал. Я не любила его. Я знала это. Но боль была. Не от того, что он ушёл. От того, что я никогда не могла быть той, кого он хотел. От того, что я — это я.

Я сделала ещё глоток. Голова кружилась, мысли путались. Я смотрела на ночной город и чувствовала, как алкоголь разливается по телу, делая меня тяжёлой, медленной, расслабленной. Где-то там, в зале, люди продолжали пить, смеяться, танцевать. А я стояла здесь, у окна, и пыталась понять, кто я. Чего я хочу. Зачем я здесь.

Ветер подхватил мои волосы, и они рассыпались по плечам. Я не поправляла их. Мне было всё равно. Я смотрела на отражение огней в стекле и думала о нём. О том, как он смотрел на меня во время спектакля. Как его взгляд задерживался на мне, когда он читал стихи о любви. Как он сказал: «Я всё равно тебя обрету». Кому? Мне? Или той, которая была в зале? Кате? Я не знала. Я не хотела знать. Я думала о том, как он целовал меня сегодня на съёмках. Как его руки сжимали мою талию. Как его губы были на моей шее. Как я стонала, забыв, где нахожусь. Как потом стояла у зеркала и пыталась смыть его прикосновения холодной водой. Как он вошёл в гримёрку без стука, поправил мой рукав, коснулся плеча. Как сказал: «Губы не смывай, тебе идёт».

Я сделала ещё глоток. Неприятная горечь отдавалась в горле.Я была погружена в свои мысли.И тут...

— Опоздания не украшают даже самых красивых, — резко сказал прокуренный голос за спиной. — Прячешься?

Я вздрогнула. Резко обернулась. Бокал дрогнул в моей руке, шампанское плеснулось на край, но не пролилось. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Тёплое, с запахом шампанского и виски. Его глаза смотрели на меня в упор, в них плясали чёртики. Он был красивым. Слишком красивым. Слишком наглым. Слишком близко.

— Ты чего пугаешь? — сказала я. Голос прозвучал хрипло, не так, как я хотела. Что он здесь делает? Как он меня нашёл? А главное, почему он не на своём банкете?

— Я не пугаю, — сказал он с этой наглой ухмылкой. Его глаза блестели от выпитого алкоголя. Волосы были взъерошены. — Я подхожу. Ты просто не слышишь. — Я слышу, — сказала я уверенно.Откуда столько наглости?Ветер подул на мои волосы и они покачнулись. — Тогда почему вздрогнула? Я не ответила. Смотрела на него. На его лицо, на которое падал мягкий свет от уличных фонарей. На его скулы — резкие, красивые. На его глаза, которые смотрели на меня в упор.В душу. Я чувствовала запах шампанского, который исходил от меня. И его запах — мускус, цитрус, жасмин, дерево, табак — что-то ещё, что сводило меня с ума. Я пила шампанское, чтобы забыть. Чтобы заглушить боль. Но он был здесь. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. И забыть не получалось. — Я искал тебя в зале, — сказал он,засунув руки в карманы. Это было очень элегантно.Черт возьми.— Тебя там не было..

Искал?Мне не послышалось?

— Я решила, что не стоит мешать тебе с гостями, — сказала я . — Там все тебя поздравляют. — А ты? — А я постою здесь. Подышу.—Сказала я на выдохе,будто показывая,что здесь очень хорошо. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Мне нравился этот зрительный контакт.Ветер подхватил мои волосы, они коснулись его плеча. Он не отступил. — Почему одна? — поинтересовался он. Я не ответила. Молчала. Смотрела на него. На его скулы, на его губы, на его глаза. На его руки. Сильные, с длинными пальцами. Я помнила, как эти руки сжимали мою талию. Как они лежали на моём плече. Как они поправляли мой рукав. Я смотрела на его желваки, которые двигались, когда он сжимал челюсть. На его кадык, который двигался, когда он сглатывал. Он был красивым. Слишком красивым. Слишком наглым. Слишком близко. Чёрт. Маша. Перестань. Только не сейчас. Сознание понемногу стало плыть. Не надо было пить так много — Не твоё дело, — сказала я. — Что ж, я знаю, — сказал он, ухмыльнувшись и повернув голову в бок. Всё так же оценивающе смотрел на меня, на этот раз прикусив нижнюю губу и улыбнувшись так, что я видела эти чёртовы ямочки на щеках. — Просто спросил. Он не настаивал. Стоял рядом, близко, так, что я чувствовала его тепло. Я смотрела на его руки. Сильные, с длинными пальцами. На предплечья, открытые закатанными рукавами. На вены, которые выступали на руках. Он был красивым. Слишком красивым. — Ты сегодня хорошо читал, — выпалила я. Голос прозвучал хрипло. Шампанское сделало его мягче, расслабленнее.Мне серьезно нравилось то,как он читал.Это было потрясающе. — Только хорошо?—все также парировал Максим. — Хорошо, — повторила я. — Не наглей. Он усмехнулся. Я увидела ямочки на его щеках. Они появились на секунду и исчезли. Я смотрела на них. На то, как они появляются, когда он улыбается. Я ненавидела эти ямочки. Они делали его не таким наглым. Они делали его… настоящим. — Почему опоздала? Слышала о таком, что опоздания не украшают даже самых красивых? — спросил Максим, демонстративно сложив руки на груди. Я видела каждую его сильную мышцу. Я усмехнулась себе же.От вопроса по мне побежали мурашки. — Комплименты? От тебя? — Сразу же перевела тему. Хоть моё сознание уже начало плыть, а перед глазами — мерзко рябить от подступающих слёз, я не хотела, чтобы он знал правду. Ту правду, что до спектакля я рыдала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышала соседка по гримерке, — и всё это из-за мужика. Как так? Та самая Мария Куликова — гордая, неприступная, высокомерная женщина, чей взгляд заставлял мужчин запинаться на полуслове, — будет унижаться и плакать по кому-то? По тому, кто посмел поступить со мной максимально низко? Да это звучало бы как дешёвый анекдот, если бы не жгло так сильно в груди. Никогда. Я скорее позволю себе сгореть от этого позора изнутри, чем выпущу его наружу. Я не хотела показаться слабой. Слабость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Слабость — это когда тебе жалко себя. А я не жалею. Я злюсь. И пусть он видит перед собой только стальную Марию, у которой всё под контролем, даже если внутри у неё сейчас всё рушится до основания. — Почему нет? — он чуть склонил голову. — Я могу быть разным. Не только наглым. — Не заметила, — сказала я. Я смотрела на него. В его тёмных глазах было видно лишь отражение ярких уличных ламп. Ветер дул в мою сторону, играя с волосами. Я чувствовала, как алкоголь кружит голову. Как мысли путаются, как реальность становится мягкой, податливой. Я смотрела на него, и всё, что было до этого — Денис, ультиматум, отъезд, боль — всё это становилось далёким, неважным. Здесь был только он. Его руки, его губы, его глаза. Он сделал шаг вперёд. Я не отступила. Ещё шаг. Я всё ещё не отступала. Теперь он стоял так близко, что между нами не осталось места. Моя спина коснулась подоконника. Я смотрела на него. На его скулы, на его губы, на его глаза. На его руки. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, с запахом шампанского и виски. — Ты чего делаешь? — спросила я. Меня начала пугать его близость. Хотя кому я вру? Мне это безумно нравилось. Нравилось чувствовать аромат его духов, смешанного с табаком и виски. Нравилось, что я этот запах не спутаю ни с кем. Нравилось то, что, чёрт возьми, хам, в честь которого устроен этот праздник, сейчас находится не в эпицентре тусовки, а со мной в конце коридора. Вдали от всех. — Смотрю на тебя, — сказал он без капли сомнения. Он был каким-то другим. Или просто пьяным. В его глазах читалось что-то, чего я не могла разобрать Одним резким движением руки Максим взял из моей руки бокал с шампанским и поставил его на край подоконника. Я сразу же сложила руки на подоконник, пытаясь нащупать опору — было чувство, что земля уходит из-под ног, колени начали дрожать и подкашиваться. Он поднял руку, коснулся моего плеча. Я выдохнула. Его пальцы были тёплыми, шероховатыми. Они скользнули по краю платья, по открытой коже. Я не отстранилась. Я смотрела на него и тонула в его глазах. Он наклонился. Медленно. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, с запахом алкоголя. Я не отступила.

И тут.

Он прижался губами к моим губам.

Резко. Дерзко. Без сомнений. По-хамски.

Я закрыла глаза.

В темноте всё обострилось. По телу побежал табун мурашек — от лопаток вниз, до самого копчика, заставляя меня выгнуться. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Дыхание сбилось, но я не пыталась его выровнять. Его рука легла на мою талию. Я замерла. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я чувствовала его пальцы сквозь ткань платья — каждый, даже самый лёгкий нажим. Мне казалось, что он может прочитать по ним всё: как сильно я дрожу, как быстро бьётся сердце. Он сжал мою талию, притягивая ближе. Я подалась вперёд сама, даже не осознавая этого. Где-то в груди сорвался короткий вздох. Мои ресницы дрогнули, но я не открыла глаза — боялась, что если увижу его лицо так близко, то либо оттолкну, либо сделаю что-то, о чём потом пожалею.

Я выдохнула ему в губы.

Это получилось само собой. Я почувствовала тепло его кожи за мгновение до того, как наши губы почти встретились. Воздух между нами стал тягучим, как сироп. У меня закружилась голова, и я на секунду испугалась, что ноги не удержат.

Мои пальцы вцепились в его пиджак.

Я вцепилась так сильно, что костяшки побелели. Не отталкивая. Удерживая. Но не только его — я удерживала себя. Потому что где-то глубоко пульсировало желание разжать руки, скользнуть ладонями выше, к его шее, запустить пальцы в волосы.

Я не позволила себе этого.

Пока — не позволила.

Вместо этого я только сильнее сжала ткань пиджака, втянула воздух сквозь стиснутые зубы и поняла, что вся дрожу. Мелкой, предательской дрожью, которую невозможно унять. Внизу живота разливалось тепло, и я надеялась, что он не чувствует, как сильно мне хочется сократить это последнее расстояние самой.

Я ответила.

Его губы были тёплыми, мягкими. Он целовал меня так, как сегодня на съёмках — требовательно, жадно, не оставляя выбора. Мои пальцы скользнули по его плечам, на затылок, запутались в волосах. Я притягивала его ближе. Он сжимал мою талию.

Я чувствовала его запах. Дерево, цитрус, табак. Я чувствовала его дыхание, его руки, его губы. Я чувствовала, как внутри всё закипает. Злость, обида, боль — всё смешалось в один горячий поток. Я целовала его, и не знала, что это — желание или желание забыть. Я не хотела знать.

Он углубил поцелуй. Я выдохнула ему в губы. Тихий, сдавленный звук. Его пальцы в моих волосах сжались сильнее.

Одним резким движением я оказалась на холодном пластике подоконника.

Я не успела испугаться. Не успела даже вдохнуть. Он просто взял меня — и поставил туда, куда хотел. Мои пальцы всё ещё сжимали его пиджак, когда мир качнулся. Холод пластика обжёг заднюю поверхность бёдер через тонкую ткань платья, и я вздрогнула.

Он поднял меня и положил руки на мои бёдра.

Нагло. Без сомнений.

У меня перехватило дыхание. Его ладони легли тяжело, уверенно — так, будто эти бёдра всегда принадлежали ему. Я почувствовала, как мои ноги чуть раздвинулись сами собой. Непроизвольно. Тело слушалось его раньше, чем голова успевала сказать "нет".

По моей коже побежали мурашки — от лодыжек вверх, по всему телу, заставляя меня выгнуться дугой. Я прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Не получилось. Где-то в горле застрял короткий, сдавленный выдох. Где-то вдалеке играла музыка. Я слышала её, но не различала мелодии. Здесь были только мы. Только его губы, его дыхание, его запах — горьковатый, терпкий, смешанный с чем-то сладким. Только его руки на моих бёдрах, его пальцы в моих волосах. Когда его пальцы запутались в моих волосах, я запрокинула голову назад. Не отстраняясь — подставляясь. Мои веки были тяжёлыми, я не могла их открыть. Не хотела. Потому что если бы я увидела его лицо сейчас — так близко, с этим взглядом — я бы точно сдалась окончательно. Я чувствовала, как алкоголь кружит голову. Как реальность плывёт, становится мягкой, невесомой. Я не знала, где я. Не знала, что делаю. Не хотела знать. Я хотела только чувствовать. Его пальцы сжимали мои бёдра, и я понимала, что там останутся синяки. Я хотела, чтобы они остались. Каждое прикосновение оставляло след — не только на коже, но где-то глубже. Внутри меня всё горело. Низ живота тянуло, пульсировало в такт сердцу. Я провела языком по пересохшим губам. Мои пальцы наконец разжались, выпуская его пиджак, и скользнули вверх — к его плечам, к его шее. Я чувствовала, как напряжены его мышцы под моими ладонями. Как часто он дышит.

Я не отталкивала его.

Я притягивала.

Мои пальцы скользнули в его волосы на затылке, и я слегка потянула, заставляя его наклониться ещё ближе. Мои ноги сами сомкнулись у него на бёдрах, притягивая его к себе. Я слышала своё дыхание — прерывистое, частое. Я знала, что он тоже его слышит. Мне было всё равно. В голове не было ни одной мысли. Только ощущения: его пальцы, его губы где-то рядом, холод пластика подо мной и жар, который разливался по всему телу, плавя кости. Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Я хотела, чтобы он не останавливался. Я открыла глаза — и посмотрела на него в упор. Он оторвался от моих губ. Не отстранился. Наши лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то под моими пальцами. Или это было моё? Я резко сползла с подоконника и встала на пол. Чёрт, что мы делаем... Он усмехнулся. Я увидела ямочки на его щеках. — Ты целуешься лучше, чем опаздываешь, — сказал он. Я фыркнула. Почему он на меня так влияет? Почему при виде этой наглой физиономии у меня подкашиваются ноги и плывёт мир перед глазами? Как он это делает? Как же я его ненавижу. Это чувство было как аллергия: стоило ему появиться в поле зрения — в своей вечной маске превосходства, с этой кривой усмешкой, говорящей «я всё про тебя знаю», — и мир терял опору. Рациональная, собранная Мария Григорьевна куда-то исчезала, уступая место сгустку оголённых нервов. Ярость и влечение сплелись в тугой узел где-то в солнечном сплетении, и этот узел тянул вниз, к земле, лишая воли. — Заткнись, Аверин, — резко произнесла я и также резко притянула его за чёрный галстук, который торчал из-под пиджака. Я притянула его и резко впилась в его губы. Мне нравилось чувствовать его дыхание у себя на губах. Мне в принципе нравилось чувствовать Макса рядом с собой. Моё тело действовало быстрее разума. Шёлк галстука обжёг ладонь, а когда наши губы столкнулись, всё лишнее — его подколки, моя гордость, бесконечные «почему» — просто сгорело. Я хотела задушить его поцелуем, доказать, что он не властен надо мной, но вместо этого сама утонула в нём. Он пах горьковатым табаком, кожей и чем-то неуловимо своим, от чего внутри всё переворачивалось. Максим оказался не промахом и взял инициативу на себя. Он углубил поцелуй, пустив в мой рот язык. Он прижал меня к стене и, положив свои наглые руки на мои ягодицы, стал сжимать их, параллельно спускаясь на мою шею и оставляя влажные следы. Моей спины коснулась холодная стена, но этот холод лишь усилил жар, разливающийся по телу. Он двигался неторопливо, с пугающей уверенностью собственника, словно у нас была вся вечность. Его язык скользнул по моей нижней губе, прикусывая её, имитируя мою же недавнюю дерзость, а потом спустился к подбородку, к шее, к тому месту за ухом, где пульс бился с бешеной скоростью. Мои пальцы вцепились в его плечи, сминая дорогую ткань пиджака. — Опаздывать не прилично, Мария Григорьевна, — прошептал мне на ухо, продолжая целовать мою шею. Голос, низкий и хриплый, вибрацией прошёлся по коже, вызвав мурашки. Он специально назвал меня по имени-отчеству, и в этой официальной вежливости, пробивающейся сквозь откровенную ласку, было нечто двусмысленное, запретное, отчего кровь прилила к лицу, а к горлу подступил новый комок желания. Он дразнил меня. Он наслаждался моей беспомощностью. Я запустила руки в его волосы, впиваясь ногтями в кожу. Его руки сжимали мои ягодицы так, что в глазах искрилось, а с другой стороны было дикое удовлетворение. Это была месть и награда одновременно. Я дергала его за волосы, заставляя запрокинуть голову, царапала его затылок, оставляя алые полумесяцы. Я хотела причинить ему боль, чтобы он почувствовал хоть часть того безумия, которое он во мне зажигал. Но боль лишь раззадоривала его. Его пальцы, сильные и нетерпеливые, вминали меня в стену, стирая грань между игрой и реальностью. Каждое движение было ударом тока: грубым, резким, необходимым. — Максим... — я издала стон и сразу же попыталась приглушить его, прикусывая свою нижнюю губу до крови. Вкус металла мгновенно заполонил мой рот.Что же он творит. Хамло. Звук моего голоса — слабый, просящий, предательский — повис в тишине. Я тут же возненавидела себя за эту слабость. Нельзя было показывать ему, как он достал меня. Или как он достал меня. Слишком тонкая грань. Кровь, выступившая на губе, имела солоноватый привкус. Он снова победил. Он всегда побеждал в этой нашей партизанской войне. Максим резко оторвался и взглянул мне в глаза. Я читала в его глазах наглость, жадность, желание, похоть. Последний раз он смотрел на меня так на нашей крайней сцене, где целовал меня на глазах у режиссёров так, что это было не по плану. Его зрачки расширились, затягивая радужку почти до черноты. В них не было ни капли раскаяния. Только дикий, первобытный интерес и торжество хищника, который наконец загнал добычу в угол. Сейчас он не играл роль. Сейчас на меня смотрел не партнёр по съёмочной площадке, а мужчина, который знал, что я солгала, велев ему замолчать. Потому что на самом деле я хотела, чтобы он не замолкал. Я хотела, чтобы он продолжал этот опасный танец. Сейчас, когда его дыхание обжигало мои припухшие губы, а мои ногти всё ещё впивались в его кожу, я поняла: ненависть, которую я испытывала к Максу Аверину, была лишь обратной стороной чего-то гораздо более страшного. Чего-то, с чем я пока боялась себе признаться. Он резко схватил мою руку, пока я не успела осознать, что происходит, и потащил меня. Мы шли по тёмным коридорам, заворачивали за угол. Его пальцы сжимали моё запястье так сильно, что кости, казалось, вот-вот хрустнут, но я не сопротивлялась. Не могла. Или не хотела. Мои ноги двигались сами, подчиняясь его рывкам, а где-то глубоко внутри пульсировало предвкушение. Банкет продолжался, музыка гремела где-то вдалеке. Оттуда доносились приглушённые голоса, звон бокалов, неестественный смех, но здесь, в коридоре служебного крыла, всё это казалось далёким и нереальным. Будто мы с Максом провалились в параллельную вселенную, где существовали только мы, его тяжёлое дыхание, моё сбивчивое сердцебиение и эта странная, пульсирующая тишина. Мы подошли к его гримёрке. Я узнала эту дверь — обшарпанную, с табличкой «Аверин М.» и чьим-то неудачным рисунком фломастером. Уже в коридоре доносился его парфюм. Этот запах — древесный, с горьковатой ноткой ветивера и чем-то неуловимо сладким — преследовал меня последние три месяца. Я чувствовала его на подушке ночью, когда не могла уснуть, прокручивая в голове дубли. Я чувствовала его сейчас, и голова шла кругом. Он начал шевелиться в кармане джинсов, ища ключи. Свободной рукой он шарил по карманам, чертыхался сквозь зубы, а второй продолжал держать меня мёртвой хваткой, будто боялся, что я сбегу. Я облокотилась на стену и смотрела на Максима с идиотской улыбкой. Я прекрасно понимала, что выгляжу глупо — с припухшими от поцелуев губами, растрёпанная, с этой блаженной полуулыбкой наркоманки, получившей дозу. Но мне было всё равно. Он выглядел очень возбуждённо. Под тонкой тканью рубашки вздымалась грудь, дыхание было неровным, прерывистым. Он постоянно облизывал пересохшие губы, а его глаза — потемневшие, почти чёрные — металось от моего лица к замку и обратно. В полумраке коридора он казался хищником, запертым в клетке собственного нетерпения. Мышцы его челюсти ходили ходуном, когда он, наконец, извлёк ключи и с глухим щелчком вставил их в замочную скважину. — Чёртов замок, — прохрипел он, проворачивая ключ. Максим открыл дверь и, не включая свет, втащил меня внутрь. Дверь захлопнулась за нами. Темнота. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторе, отбрасывая длинные тени на стены. В гримёрке пахло им — деревом, цитрусом, табаком, виски. Этот запах был везде, он обволакивал, дурманил, лишал воли. Я не успела ничего сказать. Его губы нашли мои в темноте. Жёстко, жадно, без всякой нежности. Он целовал так, будто хотел выпить меня до дна, будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку. Его руки скользнули по моей спине, сжали талию, притянули ближе. Моя спина ударилась о деревянную поверхность двери, но я не почувствовала боли — только его, только его руки, его губы, его дыхание. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами ткань пиджака, под ним — твёрдые мышцы. Он был горячим. Я была горячей. Внутри всё горело. — Ты всегда на всех так набрасываешься, когда пьяный? — выдохнула я ему в губы, чувствуя, как его пальцы скользят под мое платье. —Животное. Он усмехнулся, и я почувствовала эту усмешку на своих губах. — Ревнуешь, Куликова? — прошептал он, и в голосе было что-то опасное. — А есть к кому? — я запрокинула голову, когда его губы нашли мою шею. Я чувствовала, как его язык скользит по коже, как зубы прикусывают там, где бьётся пульс. — Та,которая смотрит на тебя такими глазами? Которая, наверное, уже обыскалась своего героя? Его руки сжали мою талию сильнее, почти до боли. — Какая разница, кто на меня смотрит? — сказал он глухо, поднимая голову и глядя мне в глаза. В темноте его зрачки расширились, в них горело что-то дикое. — Я здесь с тобой. — Правда? — я усмехнулась, хотя внутри всё кипело. — А она знает, куда ты ушёл? Его пальцы впились в мои бёдра. Я почувствовала, как его ногти оставляют следы на моей коже. — А тебе хочется, чтобы она знала? — его голос стал ниже, хриплее. — Чтобы она знала, что я сейчас сделаю с тобой? Я не ответила. Я смотрела на него, чувствуя, как напряжение между нами становится почти физическим. Злость, ревность, желание — всё смешалось в один комок, который пульсировал где-то внизу живота. Он резко развернул меня, прижимая спиной к двери. Его руки скользнули под край платья ,оголяя кожу. Я выдохнула, чувствуя, как холод дерева смешивается с жаром его ладоней. — Ты думала, что я отпущу тебя? — прошептал он, поднимая голову и глядя мне в глаза. Его губы блестели в свете фонарей. — Думала, что спрячешься в коридоре, я не найду? Не почувствую, где ты? — Я не пряталась, — сказала я, чувствуя, как его пальцы расстёгивают молнию на моем платье. Одна за другой. Медленно. Нарочито медленно. — Пряталась, — сказал он, и его голос стал ниже, почти рычащим. Его рука скользнула под ткань платья, сжала моё бедро. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу. — Ты всегда прячешься. От себя. От меня. От того, что между нами. — Между нами ничего нет, — сказала я, но голос дрогнул, когда его пальцы скользнули выше, туда, где я уже была влажной от одного его запаха. Он рывком стянул с меня платье вместе с бельём. Я почувствовала, как холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, как мои бёдра оголились. Он подхватил меня под бёдра, поднял. Я обхватила его ногами, чувствуя, как его руки сжимают мои ягодицы, как его тело прижимается ко мне. Он был всё ещё одет — пиджак, рубашка, джинсы — и это контраст между его одеждой и моей наготой заводил ещё больше. Он оторвал меня от двери и понёс. Я чувствовала, как он идёт, как его шаги мерно отсчитывают путь через тёмную комнату. Мои пальцы вцепились в его волосы, я целовала его, не в силах остановиться. Он отвечал. Глубоко, жадно, не оставляя мне выбора. Он опустил меня на что-то мягкое. Диван. Я почувствовала под спиной ткань — гладкую, прохладную. Он навис надо мной, его тело было тяжёлым, горячим. Я чувствовала его вес, его силу, его желание. Он на секунду замер, глядя на меня сверху вниз. Я видела только его глаза — они горели в темноте, как у хищника. Его глаза сверкнули в темноте. Он сжал челюсть, желваки заходили. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как его пальцы впились в мои бёдра. — А ты ведёшь себя прилично? — спросил он, и в голосе появилась опасная нотка. — Разве приличные девушки делают то, что делаешь ты? — Я не приличная, — выдохнула я, вцепившись в его плечи. Мои ногти вонзились в ткань рубашки. — Я никогда не была приличной. — Я знаю, — прошептал он, наклоняясь к моим губам. — И это меня в тебе бесит. Я не дала ему поцеловать себя. Вместо этого я резко толкнула его в грудь. Он не ожидал — потерял равновесие, опрокинулся на спину. Я оказалась сверху, оседлав его бёдра. В темноте я видела его удивлённое лицо, а потом — усмешку, которая появилась на его губах. Ямочки на щеках мелькнули в свете фонарей и исчезли. — И кто из нас животное? — спросил он, и в голосе было восхищение. — Заткнись, Аверин, — сказала я, наклоняясь к его губам. Я целовала его медленно, чувствуя каждое движение его губ. Мои пальцы скользили по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой. Я чувствовала, как его мышцы напрягаются под моими пальцами. Я стянула с него рубашку, отбросила в сторону. Теперь он был таким же обнажённым, как я, только джинсы оставались на нём. Мои пальцы скользили по его груди, по животу, по рёбрам. Я чувствовала каждый мускул, каждое напряжение его тела. Он был твёрдым, горячим, податливым под моими руками. Я провела ногтями по его ключицам, спустилась к соскам, почувствовала, как он выдохнул, когда я коснулась их. Я целовала его шею, спускаясь к ключицам. Чувствовала, как бьётся его пульс под моими губами — быстро, неровно, как загнанная птица. Мои пальцы гладили его грудь, опускались ниже, к животу, очерчивая каждый рельеф пресса. Он выдохнул, когда мои ногти скользнули по его коже, оставляя едва заметные красные полоски. — Ты специально это делаешь? — прошептал он, и голос был хриплым, срывающимся. — Что именно? — спросила я, проводя языком по его ключице, спускаясь к ямочке между ключицами. — Доводишь меня до бешенства. Я усмехнулась, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, сжимают талию. Он пытался взять инициативу, перевернуть нас, но я прижала его к дивану, вцепившись ногтями в его плечи. Его глаза блеснули в темноте. Я видела в них желание, смешанное с удивлением, и что-то ещё — что-то, что я не хотела разбирать. Он послушно расслабился, позволяя мне делать то, что я хочу. Его руки легли на мои бёдра, гладили, сжимали, но не пытались взять контроль. Я целовала его, медленно, глубоко, чувствуя, как его язык переплетается с моим. Мои бёдра двигались, скользя по его телу, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в мою кожу. Я расстегнула его джинсы, и он приподнял бёдра, помогая мне стянуть их. Теперь мы оба были обнажены. Я опустилась на него медленно, чувствуя, как каждое движение наполняет меня. Он выдохнул, запрокинув голову. Я видела, как его кадык двигается, как напрягаются мышцы шеи, как его пальцы сжимают мои бёдра. Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Желание, злость, что-то ещё, чему я не хотела давать имя. Что-то, что пугало меня больше, чем его наглость. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — прошептал он. — Надеюсь, то же, что и ты со мной, — ответила я, начиная двигаться. Я задавала ритм — медленный, глубокий, чувствуя каждое его движение внутри себя. Его руки скользили по моим бёдрам, по талии, по груди. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются, разжимаются, как он пытается сдерживаться, не взять инициативу на себя. Его дыхание было прерывистым, горячим. — Нравится? — прошептала я, наклоняясь к его губам. — Ты издеваешься? — выдохнул он. — Немного, — усмехнулась я, ускоряя темп. Его пальцы впились в мои бёдра. Я чувствовала, как он напрягается подо мной, как его дыхание становится прерывистым, как его бёдра начинают двигаться в такт со мной. Я целовала его шею, грудь, покусывала кожу, оставляя следы. Хотела, чтобы они остались. Чтобы он помнил. Чтобы, когда он вернётся в зал, к своей Кате, он чувствовал эти следы на своей коже. — Она так же к тебе прикасается? — прошептала я ему в губы, чувствуя, как внутри всё нарастает, как тело становится ватным, как мысли исчезают. Он резко сел, прижимая меня к себе. Его руки обхватили меня, сжали так сильно, что я выдохнула. Наши лица были в сантиметре друг от друга. Я чувствовала его дыхание на своих губах, видела, как расширены его зрачки, как горят глаза. — Нет, — сказал он, и в голосе не было усмешки. Не было наглости. Было что-то твёрдое, неумолимое. Я смотрела в его глаза. Они были серьёзными, без тени той наглости, к которой я привыкла. И это испугало меня больше, чем любая его дерзость. Потому что в них было что-то настоящее. Что-то, от чего мне хотелось сбежать. Я поцеловала его. Глубоко, жадно, не оставляя себе выбора. Он ответил, и его руки сжимали меня, прижимали к себе. Мы двигались вместе, в унисон, и я чувствовала, как реальность исчезает, оставляя только его. Только его руки на моей спине. Только его губы на моих губах. Только его дыхание, смешанное с моим. Он опрокинул меня на спину, навис сверху. Теперь он задавал ритм — быстрый, глубокий, не оставляющий мне времени на раздумья. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как каждое движение отдаётся во всём теле. Я стонала, не сдерживаясь, не желая сдерживаться. Мне было плевать, кто услышит. Плевать, кто узнает. Он ускорился, и я чувствовала, как внутри всё сжимается, как тело становится ватным, как мысли исчезают, оставляя только ощущения. Волна за волной, ярче, сильнее. Я крикнула, запрокинув голову, чувствуя, как наслаждение накрывает меня с головой, разрывает на части, собирает заново. Он замер на секунду, потом его тело напряглось, и он выдохнул мне в плечо, тяжело и хрипло.

***

Мы лежали так, прижавшись друг к другу. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то под моей ладонью. Или это было моё? Я не знала. Я ничего не знала. Только его руки на моей спине, его дыхание на моей шее, его запах — везде. На коже, в волосах, в каждом вдохе.

Я чувствовала, как его пальцы медленно гладят мою спину, выписывают какие-то круги, спускаются по позвоночнику, поднимаются к лопаткам. Это было нежно, почти ласково. Не так, как несколько минут назад. Он касался меня так, будто я была чем-то хрупким, драгоценным. Это было странно. Это было неправильно. Но я не отстранялась. Я лежала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его рука обнимает меня, прижимает ближе. В гримёрке было тихо. Только наше дыхание и где-то далеко — приглушённая музыка из ресторана. Там продолжался его праздник. А он был здесь. Со мной. Я чувствовала, как его пальцы гладят мои волосы, распутывают пряди. Это было так интимно, так спокойно, что у меня перехватывало дыхание. Я закрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь. Просто чувствовать. Его губы коснулись моего виска. Медленно, мягко. Потом — моей скулы. Я почувствовала, как его дыхание щекочет мою кожу. Он целовал меня не так, как до этого — не жадно, не требовательно, а так, будто у нас было всё время мира. Будто за дверью не было никого. Будто мы были единственными людьми на земле. — Ты красивая, — сказал он тихо. Его голос был низким, чуть хриплым после всего. — Ты тоже ничего, — ответила я, не открывая глаз. Я чувствовала, как его пальцы гладят мою спину, и не хотела, чтобы это заканчивалось. Он усмехнулся. Я почувствовала вибрацию его смеха где-то под своей щекой. — Ничего? — переспросил он. — Скромно. — Не наглей, — сказала я. Он поцеловал меня в макушку. Я подняла голову, посмотрела на него. В темноте его глаза блестели. Он улыбался — не нагло, не самоуверенно, а как-то… спокойно. Я смотрела на ямочки на его щеках и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Что-то, что я не хотела чувствовать.

В тишине раздалась резкая трель.

Телефон. Его телефон.

Он потянулся к тумбочке, взял телефон. Посмотрел на экран. Я видела, как его лицо изменилось — стало жёстче, напряжённее. Я села.Взяла плед.Прикрылась. Отодвинулась от него. Холод пробежал по коже, и не только от того, что его тепло исчезло.

Я смотрела на него. На его лицо, на его руки, на его губы, которые только что целовали меня. На его шею, где остались следы от моией помады. Он говорил с ней спокойно, ровно, как будто ничего не произошло. Как будто я не лежала на его груди минуту назад. Как будто мы не целовались. — Да,Кать, — сказал он в трубку. — Нет, я в гримёрке. Важный разговор. Да, всё нормально. Идите без меня, я скоро подойду.

Я слушала его голос. Спокойный, уверенный. Голос человека, который контролирует ситуацию. Голос человека, у которого есть секрет.

Он положил трубку. Посмотрел на меня. — Она ищет тебя, — сказала я. Голос прозвучал ровно, спокойно. Но внутри всё кипело. Я чувствовала, как ревность обжигает горло, как где-то в груди разрастается что-то тёмное и тяжёлое. — Ищет, — сказал он. — Иди к ней, — сказала я, вставая с дивана. Мои ноги дрожали, но я заставила себя двигаться. — Она ждёт. — Маша, — сказал он. — Не надо, — сказала я, поднимая с пола белье. Пальцы дрожали, ткань не слушалась. — Иди. Там все ждут. Твой вечер. Твоя победа. Твои гости. Твоя... Катя.

Я оделась быстро, не глядя на него. Чувствовала его взгляд на себе. Он не двигался. Я натянула платье, поправила белье. В зеркале, которое висело на стене, я увидела своё отражение — растрёпанные волосы, следы его поцелуев на шее, припухшие губы. Я выглядела так, будто меня только что... Я отвернулась от зеркала.

— Ты ревнуешь, — сказал он.

Я усмехнулась. Повернулась к нему. Он сидел на диване, обнажённый, и смотрел на меня. В свете фонарей его тело было идеальным — широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, которые перекатывались под кожей. Я отвела взгляд.

— Ревную? — сказала я, и в голосе появились нотки обиды, которые я не смогла скрыть. — К кому? К девушке, которая ждёт тебя в зале? Которая ищет тебя сейчас? Которая, наверное, уже волнуется, где ты? Нет, Аверин. Я не ревную. Мне просто... смешно. — Смешно? — переспросил он. — Да, — сказала я, чувствуя, как обида поднимается всё выше. — Смешно, что я тут... что мы... — я махнула рукой, не находя слов. — А она там ждёт. Смешно, что я вообще повелась на это. На твои игры. — Какие игры? — спросил он, и в голосе появилось напряжение. — Обычные, — сказала я, поправляя волосы— Твои. Ты же любишь играть, Аверин. Любишь, когда на тебя вешаются. Когда бегают за тобой. Когда ждут.

Я поправила волосы.Всё делала быстро, резко, не глядя на него. Я чувствовала, как внутри всё клокочет. Обида на него. На себя. На эту ситуацию.

— Я не играю, — сказал он тихо. — Конечно, — усмехнулась я. — Ты просто такой. Всегда такой.

Я подошла к двери. Положила руку на ручку. Остановилась. Не обернулась.

— Знаешь, — сказала я, глядя на дверь, — я, наверное, дура. Думала, что... Неважно. Иди к своей Кате. Она, наверное, заждалась. И скажи ей, что я... что меня здесь не было. — Маш, — сказал он. — Что? — я резко обернулась. Посмотрела на него. Он сидел на диване, смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не хотела разбирать. — Что ты хочешь сказать? Что это ничего не значит? Что ты просто устал? Что она тебя ждёт, а я... что я? — Я не собирался... — начал он. — Не собирался что? — перебила я. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. —Не собирался, чтобы я ревновала? Или не собирался, чтобы мы трахались?

Он молчал. Смотрел на меня. И это молчание было хуже любых слов.

— Ладно, — сказала я, кивнув. — Всё понятно.

Я повернулась к двери.

— Я не хотел, чтобы ты так уходила, — сказал он. — А как ты хотел? — спросила я, не оборачиваясь. — Чтобы я улыбалась? Чтобы сказала «спасибо, было весело»?

Я открыла дверь.

— Иди к ней, Аверин, — сказала я. — Она ждёт.

Я вышла в коридор. Дверь за мной закрылась.

Коридор был пуст. Я шла, чувствуя, как ноги дрожат, как в голове всё ещё плывёт от алкоголя, как в груди всё кипит от обиды и ревности. Я чувствовала его запах на своей коже — мускус, цитрус, табак. Его губы на своей шее. Его руки на своей талии. И всё это теперь казалось чужим. Ненужным.

Я дошла до конца коридора, свернула за угол. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как моё тело всё ещё помнит его — каждое прикосновение, каждое движение, каждый вздох. И от этого было ещё обиднее.

Она там, в зале. Ждёт его. Волнуется. Думает, что он устал, что ему нужно отдохнуть. А он... он был здесь. Со мной.

Я открыла глаза. Вызвала такси. Пальцы дрожали, когда я набирала номер. На лице не было улыбки. Была обида. Была злость. На него. На себя. На Катю, которая даже не знала, что происходит.

Я вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, влажный. Дождь всё ещё моросил. Я стояла под козырьком театра, ждала такси, и чувствовала, как капли дождя попадают на лицо, смешиваются со слезами, которых я не замечала.

Машина подъехала через пять минут. Я села на заднее сиденье, назвала адрес. Водитель что-то спросил, но я не слышала. Я смотрела в окно на огни Москвы, которые проплывали мимо, и чувствовала, как обида пульсирует где-то в груди.

Дома я разделась в темноте. Не включала свет. Прошла в ванную, встала под душ. Горячая вода лилась на лицо, на плечи, на грудь. Я намылила мочалку и начала тереть кожу, смывая его запах. Смывая его поцелуи. Смывая его прикосновения.

Но он не смывался.

Я выключила воду, вытерлась, надела халат. Легла в кровать. Закрыла глаза. В темноте я видела его лицо. Его глаза. Его улыбку. Ямочки на щеках.

И рядом с ним — её. Ту, которая ждала в зале. Ту, к которой он ушёл.

Я заснула только под утро.

***

Ничего не знаешь обо мне

Только то, что я не говорю

И зачем всё это нужно мне?

Я любила и ещё люблю

Я уйду от тебя к тебе

Как прикажешь мне дальше жить?

В Петербурге идут дожди

Ну, пожалуйста, не спеши

Рвёшь на части, тоскую, жду

Ну ты что же за человек

Я уйду от тебя к тебе

Тает лёд, но не тает снег

Во мне…

***

реагенты —Диана Арбенина