Vere factum est

— Я выбираю... Гарри замолчал. Слова повисли в белой пустоте, но теперь в них не было сомнения. Была сталь. Была решимость. Была боль, переплавленная в цель. Он посмотрел на Госпожу. На её фарфоровое лицо с улыбкой из тысячи игольчатых клыков. На её глаза, в которых кружились галактики, судьбы, времена. На её белые волосы, струящиеся по чёрному балахону. Она была почти одного роста с ним, но сейчас, когда стояла так близко, Гарри вдруг остро осознал, насколько она хрупка. Насколько обманчива эта хрупкость. — Я выбираю время, — голос Гарри звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — За десять лет до рождения Тома Реддла. Госпожа склонила голову набок. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или любопытство. С этим существом было невозможно понять наверняка. — Интересный выбор, — многоликий голос прокатился по галерее окон, заставляя вибрировать воздух. — Не сразу после, не до. Десять лет. Достаточно, чтобы подготовиться. Недостаточно, чтобы забыть, зачем ты здесь. — Я не хочу забывать, — твёрдо сказал Гарри. — Я хочу помнить. Всё. Каждое лицо. Каждую смерть. Каждую ложь. — Даже ложь Дамблдора? — Особенно её. Госпожа улыбнулась шире. Клыки блеснули белизной, острее бритвы. — Ты и правда Жнец, Гарри Поттер. В тебе течёт моя кровь. Кровь Певереллов. Кровь тех, кто смотрел мне в глаза и не отводил взгляда. Она шагнула к нему. Ближе. Ещё ближе. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только тонкой гранью между жизнью и смертью, прошлым и будущим. — Но Жнец не может идти в прошлое с именем, которое уже там знают. Поттеры ещё не стали теми, кем станут. Твоё имя привлечёт внимание. Твоё лицо — тоже. Гарри кивнул. Он понимал. Он был готов. — Тогда назови меня, — сказал он. — Дай мне имя, с которым я смогу идти. Госпожа подняла руку — бледную, фарфоровую, с длинными, чуть заострёнными пальцами. — Подойди, потомок, — произнесла она тихо. Гарри шагнул к ней и склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лицом её плеча. Так она оказалась чуть выше, власть в этом жесте перешла к нему — но только для того, чтобы отдать её обратно, признать её старшинство, её древность, её право дарить имена. Холодные пальцы коснулись его лба. — Ангелос, — произнесла она, и это имя прозвучало в пустоте как удар колокола. — Посланник. Вестник. Тот, кто приходит с новостью. Её палец скользнул по его лбу, оставляя невидимую печать. — Гарольд, — продолжала она. — Власть над воинством. Сила вести за собой. Второе касание. Теплее. Почти горячо. — Певерелл, — закончила Госпожа. — Кровь древних. Кровь от крови моей. Третье касание. Огонь. Но не тот, что жжёт, а тот, что очищает. Она убрала руку. Гарри — теперь уже носящий в себе новое имя — выпрямился, но не успел ничего сказать. Госпожа приподнялась на цыпочки — совсем по-детски, почти невесомо — и поцеловала его в лоб, прямо туда, где только что горела её печать. Губы Госпожи были холодными, как лёд, и мягкими, как лепестки роз, успевших увясть тысячу лет назад. Поцелуй длился мгновение, но в этом мгновении вместилась вечность. Гарри зажмурился. И мир внутри него взорвался.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Рывок. Не физический, нет. Что-то рвануло в самой груди, там, где билось сердце, где жила магия, где хранились воспоминания. Рвануло и потащило, закручивая в спираль, сжимая в точку, растягивая в бесконечность. Гарри хотел закричать, но голоса не было. Хотел открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Он просто летел сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму ткань реальности, чувствуя, как каждое мгновение прожитой им жизни проносится мимо — в обратную сторону. Его смерть, теперь уже окончательная. Битва за Хогвартс. Поход за крестражами. Турнир Трёх Волшебников. Тайная комната. Философский камень. Чулан под лестницей. Зелёная вспышка в Годриковой Впадине. Крик Лили. Всё быстрее, быстрее, быстрее... А потом — тишина. И вонь. Гарри вдохнул полной грудью и едва не закашлялся. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахами гнили, старого дерева, кошачьей мочи и чего-то ещё, неуловимо магического — озона, древних зелий, намоленных артефактов. Он открыл глаза. Темнота. Но не та, абсолютная, к которой он привык за Завесой после просмотра прошлого. Это была живая темнота — с тенями, с просветами, со звуками. Гарри моргнул, привыкая. Над ним — чёрное небо, усеянное звёздами. Они были другими. Чище, ярче, чем в его времени. Ни огней большого города, ни смога, ни светового загрязнения. Он сел. Мощёная булыжником улица. Узкая, кривая, зажатая между высокими стенами старых зданий. Фонари — газовые, не магические — тускло освещают пространство, оставляя больше теней, чем света. Ни души. Только шорох крыс в подворотне и далёкий звон колоколов. Гарри поднялся на ноги, пошатываясь. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Он прислонился спиной к холодной каменной стене и перевёл дыхание. Магический Лондон. Он чувствовал это каждой клеточкой тела. Воздух здесь был насыщен магией — старой, густой, совсем не такой, как в его времени. Она текла по улицам невидимыми реками, била ключами из-под земли, пульсировала в стенах домов. Гарри отлепился от стены и сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Сапоги гулко стучали по булыжнику. Переулок вывел его на более широкую улицу. Лютный переулок. Он узнал его сразу. И одновременно не узнал. Всё было на своих местах — «Горбин и Бэркес», тёмные лавчонки, подозрительные личности, шмыгающие в тени, — но всё было другим. Старше. Настоящее. Ещё не тронутое войной, не искалеченное террором Волдеморта. Гарри медленно пошёл вперёд, вглядываясь в лица прохожих. Волшебники в длинных мантиях старомодного покроя, с палочками на поясе, с тяжёлыми взглядами. Женщины в платьях с турнюрами и высокими воротниками. Мужчины с усами, подкрученными вверх, в котелках и цилиндрах. 1916 год. Первый день весны. Он сделал это. Гарри шагал по Лютному переулку, вдыхая запах эпохи, и чувствовал, как внутри разрастается странное, пугающее чувство. Он был здесь. Он был жив. Он мог всё изменить. Витрина. Маленький магазинчик, торгующий подержанными артефактами. В тусклом свете газового фонаря стекло работало зеркалом. Гарри остановился как вкопанный. Человек, смотревший на него из витрины, был ему незнаком. Чёрные волосы — его волосы, но длиннее, чем он привык. Они спадали до плеч тяжёлыми, послушными прядями, обрамляя лицо. И в этой черноте, как звёзды в ночном небе, горели белоснежные пряди. Не седина — седина выглядит иначе, мертвее. Эти пряди были живыми, светящимися, будто впитали в себя свет той самой белой пустоты, откуда он пришёл. Глаза. Зелёные. Но не те яркие, почти неестественные зелёные, которые он помнил по зеркалу в Хогвартсе. Эти были глубже. Темнее. Цвета той самой вспышки, когда заклинание только зарождается на кончике палочки — ещё не смерть, но уже её предвестник. В них плескалась древность, которой не должно быть у двадцатилетнего юноши. Лицо. Тоньше. Острее. Аристократичнее. Высокие скулы, прямая линия носа, чёткий подбородок. Поттеровская кровь смешалась в нём с чем-то другим, более древним, более благородным. И шрам. Гарри поднял руку, коснулся лба. Пальцы нащупали гладкую, прохладную кожу. Ни следа. Ни шрама. Ни метки. Только память о том, что она была. — Потрясающе, — прошептал он, и голос тоже изменился — стал глубже, бархатистее, с лёгкой хрипотцой. Он перевёл взгляд на одежду, в которую был одет. Белая рубашка с высоким воротом, тёмно-синий жилет с тонкой золотой вышивкой, чёрный сюртук, брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги. Всё сидело идеально, будто шито на заказ. — Госпожа постаралась, — усмехнулся юный Певерелл, одёргивая рукав. И в этот момент в его голове зазвучал голос. Многоликий. Древний. Бесконечно далёкий и бесконечно близкий. — «Действуй, потомок.» Гарри замер, прислушиваясь. Голос шёл не извне — изнутри, из самой крови, из глубины души. — «Я всегда буду с тобой. В каждой капле твоей крови. В каждом ударе сердца. В каждой тени, что ляжет под твоими ногами.» Тёплая волна прокатилась по телу, оставляя после себя чувство защищённости, почти детской уверенности, что всё будет хорошо. — «Тебя ждут там, где золото течёт рекой, а алчность наказывается намного суровее, чем ложь. Иди. И помни: ты не просто Гарри Поттер. Ты — моя надежда.» Голос затих, растворяясь в тишине, как эхо в горах. Гарри стоял у витрины, смотрел на своё новое отражение, на Лютный переулок 1916 года, на магов, спешащих по своим делам, и улыбался. Гринготтс. Конечно. Банк, где золото течёт рекой. Где алчность наказывается, а древние роды хранят свои тайны. Где его ждут. Юный Певерелл глубоко вздохнул, расправил плечи и шагнул в темноту переулка, навстречу новой жизни. Весна 1916 года ждала своего Жнеца.