Vere factum est

Весна 1916 года. Первое цветение.

Гарри снял небольшую квартиру на границе двух миров — в доме, который стоял одной стороной в маггловском Лондоне, а другой выходил на Косую аллею. Для магглов это был просто старый особняк на окраине, для магов — удобное жильё рядом с банком и лавками. Окна гостиной выходили в небольшой сад, запущенный, но живой. В первый же день, выглянув на рассвете, Гарри увидел, как ветки старой яблони покрываются едва заметным зелёным пушком. Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и чем-то свежим, обещающим. Английская весна входила в свои права. Первые дни ушли на обустройство. Гарри купил простую мебель в маггловском магазине — кровать, стол, стулья, шкаф. Книжные полки заказал у гоблинов — те сделали их на заказ, с защитными чарами от огня и влаги. Постепенно квартира наполнялась жизнью. Но главным делом была учёба. Гарри быстро понял, что его знания магии, полученные в Хогвартсе и во время войны, были... поверхностными. Он умел сражаться, ставить щиты, колдовать Экспеллиармус и Патронуса. Но бытовая магия, которую Гермиона всегда делала на отлично, а он пропускал мимо ушей, оказалась целым пластом знаний. Он начал с основ. — Очистка, — бормотал он, водя палочкой над столом. — Скабиз... Грязь исчезала, но не везде, оставались разводы. Он пробовал снова и снова, пока не добился идеальной чистоты. Потом стирка, глажка, мытьё посуды — всё то, что раньше делали домовики или Гермиона. В конце марта, когда за окнами зазеленела трава, а на клумбах проклюнулись первые крокусы, Гарри отправился к Грегоровичу. Мастерская знаменитого европейского изготовителя палочек располагалась не на Косой аллее, а в Париже, но у него был небольшой филиал в Лондоне для избранных клиентов. Гарри записался на приём через Злотокрыла — имя Певереллов открывало многие двери. Сам Грегорович оказался высоким, худым мужчиной с пронзительными голубыми глазами и длинными, узловатыми пальцами. Он долго изучал Гарри, водил над его рукой странным прибором, похожим на камертон, задавал вопросы о предпочтениях. — Древесина, молодой господин, — говорил он, перебирая заготовки. — Это характер. Сердцевина — душа. Их сочетание — судьба. Гарри не знал, что выбрать. Он просто рассказал о себе — немного, уклончиво, но мастер, кажется, услышал больше, чем было сказано. — Манцинелла, — вдруг сказал Григорович, доставая идеально гладкую палочку тёмного, почти чёрного дерева. — Самое опасное дерево в мире. Растёт в Карибском бассейне. Его сок убивает, тень под ним вызывает волдыри, а спать под ним — верная смерть. Но если обработать специальным лаком, оно становится верным союзником. Никогда не предаст. Никогда не сломается. Даже огонь берёт не сразу. Гарри взял палочку. Она была тяжёлой, прохладной, но в руке лежала идеально. — А сердцевина? — спросил он. Григорович улыбнулся загадочно и достал крошечный стеклянный флакон. Внутри плавали белые, почти прозрачные лепестки. — Ликорис. Белый паучьей лилии. Цветок смерти, как его называют в Азии. Его луковицы ядовиты, а цветы часто сажают на кладбищах. Говорят, он проводит души в мир иной. Он аккуратно, с ювелирной точностью, вставил сердцевину в палочку. Дерево на мгновение вспыхнуло тёмным огнём и погасло. — Попробуйте. Гарри взмахнул. Из кончика палочки вырвался сноп серебристых искр, закружился в воздухе и рассыпался, оставив после себя запах... весны? Сырой земли, цветущих яблонь, свежести. И одновременно — чего-то древнего, тёмного, но не злого. Григорович одобрительно кивнул. — Палочка приняла вас. Это редкая комбинация — смерть и возрождение. Манцинелла убивает, ликорис провожает в иной мир. Но вместе они дают... понимание границ. Вы будете видеть то, что скрыто от других. Гарри расплатился и вышел на улицу. Весенний ветер трепал полы сюртука. В скверике напротив цвели нарциссы — жёлтые, яркие, пахнущие медом. Он вдруг остро почувствовал, как палочка пульсирует в руке, словно живая. — Понимание границ, — повторил он. — Интересно. Весна 1916 года уходила в книги. Гарри штудировал всё, что мог найти: «Бытовые чары для начинающих», «Основы рунической магии», «Нумерология и её практическое применение». Он заполнял пергаменты формулами, чертил руны, считал цифры. К маю он уже мог наколдовать идеальный ужин, постирать мантию без единого пятнышка и заставить мебель танцевать. Но этого было мало. В конце мая, когда сад за окнами утопал в цветущей сирени, Гарри записался на курсы в магическую библиотеку. Там он встретил первого интересного мага — пожилую леди в старомодной мантии, которая представилась как Этель Крэбб. — Вы Певерелл? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Я думала, этот род угас. — Воскрес, — улыбнулся Гарри. Этель оказалась кладезем знаний. Она рассказывала о чистокровных семьях, о традициях, о том, как правильно вести себя на приёмах, какие подарки дарить, как не оскорбить гоблинов и чем отличаются свадебные ритуалы разных родов. — Весна — время свадеб, молодой человек, — говорила она, глядя, как за окном кружат лепестки. — Скоро начнётся сезон. Вас пригласят. Будьте готовы. Гарри слушал и запоминал.

Весна 1917 года. Год испытаний.

Эта весна пришла неожиданно рано. Уже в конце февраля снег растаял, и в марте сад за окнами взорвался зеленью. Но радость весны омрачалась новостями из маггловского мира — война продолжалась, и хотя маги старались не вмешиваться, отголоски доходили и сюда. Гарри глубже ушёл в учёбу. Он освоил бытовую магию в совершенстве — теперь квартира сияла чистотой, еда готовилась сама, а одежда всегда была выглажена. Пора было двигаться дальше. Он начал с рун. Древние символы открывались ему медленно, но верно. Он чертил их на пергаменте, вырезал на деревянных дощечках, выкладывал камнями на полу. Каждая руна имела свой голос, свой характер, свою силу. — Ансауз, — шептал он, водя пальцем по изогнутой линии. — Коммуникация, вдохновение, мудрость. — Турисаз, — следующий символ. — Защита, но и разрушение. Нумерология давалась тяжелее. Цифры плясали перед глазами, складывались в причудливые комбинации. Гарри покупал всё новые книги, решал задачи, сверялся с таблицами. В апреле, когда на газонах распустились одуванчики, а в воздухе запахло дождём и молодой травой, он познакомился с молодым человеком в библиотеке. Тот листал старый фолиант по зельеварению и что-то бормотал под нос. — Флиус, — представился он. — Флиус Хэпзиба. Ищу рецепт любовного зелья для мамы. У неё скоро день рождения. Гарри улыбнулся. Перед ним стоял будущий профессор Флитвик? Нет, тот был совсем молодым в его время, а этому на вид лет тридцать. Но фамилия... — Вы из рода Хэпзиба? — уточнил Гарри. — Из боковой ветви, — смутился парень. — Мы небогаты, но мама заслуживает лучшего. Они разговорились. Флиус оказался потомком того самого рода, который позже породнится с Флитвиками. Он хорошо знал зелья и немного — руны. Гарри предложил обменяться знаниями. Так началась дружба. Весна 1917 года прошла под знаком этой дружбы. Они встречались два-три раза в неделю, варили зелья, чертили руны, спорили о магии. Флиус рассказал Гарри о многих семьях, о том, кто есть кто в магическом обществе. — Весной все оживают, — говорил он, когда они сидели в парке, усыпанном цветущей вишней. — После зимы хочется праздника. Скоро начнутся балы. Вы пойдёте? Гарри покачал головой. — Я ещё недостаточно знаю этикет. Оскорблю кого-нибудь. — Тогда учитесь быстрее, — засмеялся Флиус. — Весна — время любви, между прочим. В мае Гарри получил письмо от Злотокрыла — работы в Певерелл-касте продвигались медленно, но верно. Крышу починили, восточное крыло укрепили. К следующей весне обещали закончить основные работы. Он съездил взглянуть на поместье. Оно стояло на холме в Годриковой Впадине, окружённое старым парком. Деревья только начинали зеленеть, но уже было видно, как здесь красиво. — Весна здесь особенная, — сказал прораб-гоблин, заметив его взгляд. — Предки говорили, что Певереллы любили это время. Говорят, сам Игнотус посадил эти яблони. Гарри долго стоял на холме, глядя на закат. Ветер трепал волосы, пахло рекой и цветами. Он думал о том, что его предки видели те же закаты, дышали тем же воздухом. — Я вернусь, — пообещал он тихо.

Весна 1918 года. Первые шаги в артефакторике.

К весне 1918 года Гарри уже неплохо ориентировался в магическом Лондоне. У него появились знакомые среди продавцов, несколько постоянных клиентов на мелкие артефакты, которые он начал делать на заказ. Всё началось случайно. В феврале Флиус принёс сломанные карманные часы — фамильную реликвию, которая перестала идти после того, как на неё упало проклятие. Гарри посмотрел на часы и вдруг понял, что видит, как магия внутри них перекручена, сломана, как порванная нить. — Можно попробовать, — сказал он. Три дня он колдовал над часами. Чертил руны, сверялся с нумерологическими расчётами, аккуратно распутывал магические узлы. На четвёртый день часы пошли. Флиус был в восторге. Он рассказал знакомым, те рассказали своим, и Гарри начали приносить вещи на починку. Сначала простые — зажигалки, перья, брошки. Потом сложнее — артефакты защиты, портключи, даже одно проклятое зеркало. Весна 1918 года выдалась тёплой и ранней. Уже в марте прилетели птицы, в апреле зацвели каштаны, а май встретил такой буйной зеленью, что Гарри каждый день выходил в парк с книгами. Он изучал теорию артефакторики запоем. Книги, купленные у букинистов, свитки из библиотеки, даже несколько редких манускриптов, которые Злотокрыл достал для него из гоблинских хранилищ. — Артефактор — это не просто ремесленник, — говорил ему старый гоблин, когда они обсуждали заказ на защитные амулеты. — Артефактор — это тот, кто слышит магию вещей. Кто понимает, что камень хочет быть кольцом, а металл — мечом. Вы слышите, молодой господин. Это редкий дар. В мае Гарри создал свой первый самостоятельный артефакт — брошь для миссис Крэбб, которая жаловалась на боли в суставах. Он вложил в неё руну здоровья, усиленную нумерологическим кодом её дня рождения, и добавил капельку своей магии. Брошь работала. Миссис Крэбб расцвела, забыла о болях и рассказывала всем знакомым о молодом Певерелле-чудотворце. В конце мая, когда вечера стали длинными и тёплыми, Гарри впервые получил приглашение на светский раут. Небольшой приём в доме семейства Булстроуд — старая чистокровная семья, не самая влиятельная, но уважаемая. Он надел лучший сюртук, пригладил волосы (белые пряди уже никого не удивляли, их почему-то посчитали родовой особенностью, которая передалась Гарри от Певереллов) и отправился в гости. Там было людно, шумно, пахло духами и цветами. Гарри знакомился, улыбался, запоминал имена. Его представили молодым Блэкам — Поллуксу и его сестре Вальбурге. Та была ещё девочкой, но уже с характером. — Певерелл? — переспросил Поллукс, пожимая руку. — Думал, вымерли. — Воскресли, — привычно ответил Гарри. — Интересно. Надо будет зайти посмотреть ваши артефакты. Весенний вечер тянулся долго. Когда Гарри вышел на улицу, было уже за полночь. Воздух пах сиренью и ночной свежестью. Где-то вдалеке пел соловей. Он шёл по пустынной Косой аллее, сжимая в кармане новую визитку с именем «Ангелос Певерелл, артефактор», и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое. — Три весны, — прошептал он. — И уже столько всего. Где-то в глубине души, как далёкий колокол, отозвалась Госпожа.

Весна 1919 года. Вхождение в круг.

Эта весна пришла в Лондон с затяжными дождями и внезапными прояснениями, когда небо становилось таким синим, что глазам больно. Гарри стоял у окна своей квартиры и смотрел, как по стёклам бегут капли, собираясь в ручейки на подоконнике. За три года он неузнаваемо изменился. Не внешне — внешность оставалась той же, что дала ему Госпожа: чёрные волосы с белыми прядями, тёмно-зелёные глаза, аристократические черты. Изменилось другое. В нём появилась уверенность, спокойная сила, которая чувствовалась в каждом жесте, в каждом взгляде. Он стал Ангелосом Певереллом. Имя приросло к нему, как вторая кожа. Иногда, просыпаясь по утрам, он ещё ловил себя на мысли «Я Гарри Поттер», но к полудню это проходило. В магическом Лондоне 1919 года не было Гарри Поттера. Был молодой артефактор из древнего рода, талантливый, загадочный, с безупречными манерами и странной грустью в глазах. В марте, когда воздух наполнился запахом талой воды и первых подснежников, Гарри получил приглашение на званый вечер в поместье Блэков. Особняк на Гриммо, 12 в этом времени выглядел совсем иначе — не затхлым, не проклятым, а живым, дышащим. Фасад сиял свежей краской, окна горели огнями, а у дверей стоял дворецкий-эльф в чистой накрахмаленной униформе. Внутри было шумно и многолюдно. Гарри узнавал лица с портретов, которые видел в будущем — молодые, живые, ещё не тронутые безумием и предательством. Поллукс Блэк приветствовал его как старого знакомого, представил жене Ирме, которая оказалась миловидной женщиной с усталыми глазами. — А это наша дочь, Вальбурга, — Поллукс указал на девочку лет тринадцати, которая стояла в углу с книгой. — И сын, Орион. Вальбурга подняла глаза и внимательно посмотрела на Гарри. В этом взгляде читалась такая взрослая оценка, что ему стало не по себе. Будущая мать Сириуса. Безумная фанатичка чистоты крови. Сейчас — просто угловатый подросток с острым умом и тяжёлым характером. — Вы артефактор? — спросила она без предисловий. — Правда, что вы починили часы Крэббов? — Правда, — кивнул Гарри. — А можете починить мою брошь? — она вытащила из кармана старинное серебряное украшение с потускневшим камнем. — Это бабушкино. Магия ушла. Гарри взял брошь. Тонкая работа, явно древняя, с остатками защитных чар, которые почти истлели. Он провёл пальцем по камню, прислушиваясь к ощущениям. — Можно попробовать, — сказал он. — Я займусь. Вальбурга кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Вечер тянулся долго. Гарри знакомился с Лестрейнжами, с Розье, с Малфоями. Октавиус Малфой, глава рода, красивый мужчина с холодными глазами и безупречными манерами, расспрашивал о его семье, о связях, о планах. — Певереллы всегда держались особняком, — заметил он, протягивая Гарри бокал с огневиски. — Рады видеть, что вы возвращаетесь в общество. — Я только начинаю, — улыбнулся Гарри. — Мне ещё многому надо научиться. — Учитесь, — Октавиус чуть прищурился. — Весна — лучшее время для обучения. Природа просыпается, магия течёт быстрее. И потом, летом все разъедутся по поместьям. Успевайте, пока все в Лондоне. Гарри запомнил этот совет. В апреле, когда сады взорвались цветением яблонь и вишен, он впервые всерьёз задумался о природе тёмной магии. Началось с книги. Фолиант «Этика тёмных искусств» он купил случайно у букиниста в Лютном переулке. Книга была старая, в потёртом кожаном переплёте, пахла плесенью и древностью. Автор — некий Элдрич Чёрный — рассуждал о том, что разделение на «светлую» и «тёмную» магию искусственно и вредно.

«Свет — это не всегда добро, — писал он. — Свет может ослеплять. Свет может выжигать. Свет может быть оружием. Тьма — это не всегда зло. Тьма укрывает, защищает, лечит. Магия едина. Это руки, в которые она попадает, делают её доброй или злой».

Гарри читал и перечитывал эти строки. Перед глазами вставали лица — Дамблдор, улыбающийся с портретов, Дамблдор, пожимающий руки, Дамблдор, называющий себя поборником света. И за этим светом — смерть сестры, предательство любимого, сломанная жизнь Тома Реддла, искалеченное детство самого Гарри. — Свет не всегда добро, — прошептал он, глядя на закат за окном. Небо горело оранжевым и розовым, но в глубине уже собиралась синева, предвестница ночи. В мае, когда на газонах распустились маки и васильки, Гарри поехал в Слизерин-холл. Работы там шли полным ходом. Гоблины укрепили фундамент, просушили стены, начали восстанавливать внутренние покои. Замок стоял на скалистом выступе посреди болот, окружённый туманами и древними деревьями. Весной болота оживали — цвели кувшинки, кричали птицы, в камышах прятались дикие утки. Управляющий работами, старый гоблин по имени Коготь, показал Гарри подземелья. — Здесь Слизерин хранил свои сокровища, — говорил он, ведя факелом по стенам. — И здесь же проводил ритуалы. Тёмные, говорят. Но тёмные не значит злые. Защитные. Родовые. Гарри видел остатки алтарей, древние руны на стенах, пятна крови, въевшиеся в камень. Он чувствовал магию этого места — густую, тягучую, древнюю. Она не была злой. Она просто была. Как болото — опасно, если не знаешь троп, но полно жизни для тех, кто понимает. — Почему тёмные искусства запрещают? — спросил он у Когтя, когда они вышли на свежий воздух. Гоблин покосился на него, усмехнулся в бороду. — Потому что боятся, молодой господин. Магглы жгли ведьм, потому что боялись. Инквизиция охотилась на магов, потому что боялась. А теперь маги охотятся на магов. Светлые боятся тёмных. Тёмные презирают светлых. А всё вместе — просто магия. Разная, как погода. Весна — она тёмная? Светлая? Гарри посмотрел на небо. Солнце садилось, но болото дышало влагой, жизнью, тайной. — Весна — это жизнь, — сказал он. — А жизнь бывает разной. — Вот, — кивнул Коготь. — Жизнь. Она не спрашивает, светлая ты или тёмная. Она просто течёт.

Весна 1920 года. Равновесие.

Этот год начался с неожиданного открытия. В феврале, когда ещё лежал снег, но солнце уже грело по-весеннему, Гарри наткнулся в библиотеке на трактат о равновесии магии. Автор, древний маг из Византии, утверждал, что магия — это река, которая течёт по двум руслам. Если одно русло перекрыть, вода затопит другое. Если уничтожить тёмную магию, светлая станет неуправляемой.

«Тьма и свет — это вдох и выдох, — писал он. — Нельзя вдыхать вечно. Нельзя выдыхать вечно. Только чередование даёт жизнь».

Гарри закрыл книгу и долго сидел, глядя в стену. Он вспоминал чистокровные семьи, с которыми познакомился за последний год. Они не были монстрами. Да, они верили в чистоту крови, да, они презирали магглов, но в их домах он видел любовь, заботу о детях, уважение к предкам, сохранение традиций. Они боялись утратить свою культуру, свой мир, свою магию. И они хранили тёмные искусства. Не для того, чтобы убивать — чтобы защищать. Родовые ритуалы, древние проклятия на дверях, кровную магию, которая не пускала чужаков. Всё это было тёмным. И всё это было необходимо. В марте, когда с крыш закапало и по улицам потекли ручьи, Гарри присутствовал на обряде совершеннолетия в семье Ноттов. Молодой Теодор (не тот, что учился с Гарри, а его дед) проходил инициацию — древний ритуал, уходящий корнями в саксонские времена. Гарри не приглашали как участника, только как наблюдателя — честь, оказанная немногим чужакам. Он стоял в углу родового зала и смотрел, как юношу проводят через испытания. Тёмная магия клубилась вокруг, но она не убивала — она проверяла. Закаляла. Давала силу. После ритуала старый лорд Нотт подошёл к Гарри. — Вы поняли? — спросил он тихо. — Почему мы храним это? — Думаю, да, — ответил Гарри. — Это не зло. Это наследие. — Именно. — Лорд Нотт кивнул. — Светлые маги забыли, что магия — это сила. А сила не бывает доброй или злой. Она просто есть. Важно, в чьих она руках. В апреле Гарри начал экспериментировать с тёмными артефактами. Не с теми, что убивают, — с теми, что защищают. Он создал амулет, работающий на крови владельца, — если чужак пытался его надеть, амулет высасывал магию. Создал зеркало, показывающее истинную сущность, — для этого пришлось использовать ингредиенты, которые светлые маги считали «грязными». Создал перстень, хранящий воспоминания, — в основе лежал древний египетский ритуал, почти забытый. Флиус, зашедший в гости, смотрел на эти артефакты со смешанным чувством восхищения и страха. — Ангелос, это же тёмная магия, — сказал он, вертя в руках амулет. — Это защита, — поправил Гарри. — Скажи, если на тебя нападут со смертельным проклятием, и не обязательно темным, ты будешь думать, светлый у тебя щит или тёмный? Флиус задумался. — Наверное, нет. — Вот именно. В мае, когда Лондон утопал в цветущей сирени и пение дроздов не смолкало до позднего вечера, Гарри получил письмо от Злотокрыла. «Певерелл-каст готов к заселению. Ждём вас». Он собрал вещи и отправился в Годрикову Впадину. Поместье встретило его весенним теплом и запахом цветущих яблонь. Гоблины сделали невозможное — замок сиял, как новый, но без потери древнего духа. Стены дышали историей, магические контуры работали идеально, а в главном зале горел камин, хотя никто его не зажигал. — Родовая магия, — объяснил Злотокрыл, встречая его у входа. — Она узнала хозяина. Теперь здесь всегда будет тепло. Гарри обошёл все комнаты. Библиотека, полная книг, которые он ещё не читал. Лаборатория для артефакторики, оборудованная по последнему слову. Спальня с видом на долину, где когда-то жили его предки. Он открыл окно и вдохнул весенний воздух. Где-то внизу, в деревне, жили Поттеры — его далёкие предки. Они ещё не знали, что их потомок вернулся. — Я дома, — прошептал Гарри.

Весна 1921 года. Принятие.

К 1921 году Ангелос Певерелл стал заметной фигурой в магическом Лондоне. Его артефакты ценились, его мнение спрашивали, его приглашали на все значимые события. Он был загадкой — молодой, богатый, талантливый, из древнего рода, но без спеси и высокомерия. Весна в этом году выдалась ранней и тёплой. Уже в марте распустились крокусы, в апреле зацвели тюльпаны, а май встретил такой буйной зеленью, какой Гарри не видел никогда. Он много времени проводил в Слизерин-холле, который тоже почти восстановили. Замок стоял на болотах, окружённый водой и туманами, но весной болота преображались. Цвели кувшинки, летали стрекозы, по ночам пели лягушки. Воздух пах тиной, цветами и свободой. Здесь, вдали от Лондона, Гарри мог думать. О Томе Реддле, который родится через пять лет. О Дамблдоре, который сейчас был просто талантливым профессором, ещё не Великим Светлым Волшебником. О Гриндельвальде, который набирал силу в Европе, и о котором в Англии пока говорили шёпотом. О равновесии, которое он начал понимать. Однажды вечером, сидя на балконе Слизерин-холла и глядя на закат над болотами, Гарри записывал в дневник: «Я думал, что тёмная магия — это зло. Я ошибался. Тёмная магия — это сила. Как огонь. Им можно согреться, а можно сжечь дом. Светлая магия — то же самое. Дамблдор — светлый маг. Но сколько зла он причинил во имя своего света? Чистокровные не злые. Они напуганные. Они видят, как их мир уходит, как магия слабеет, как традиции забываются. Они цепляются за тёмные искусства, потому что это последнее, что у них осталось. Их наследие. Я не оправдываю убийц и террористов. Волдеморт был чудовищем. Но Волдеморта создали. Дамблдор создал его так же, как и меня. Отвергнутый мальчик из приюта, которому никто не дал шанса. Что, если бы Тому дали шанс? Что, если бы его не отталкивали, а приняли? Что, если бы тёмную магию не запрещали, а учили ей правильно? Я не знаю ответов. Но я знаю, что должен попытаться. Весна 1921 года. До рождения Тома пять лет. Я успею». Он закрыл дневник и посмотрел на небо. Звёзды зажигались одна за другой, отражаясь в воде болот. Где-то крикнула ночная птица. — Гарри, — прошептал он, пробуя имя на вкус. Оно всё ещё было его, но уже не жгло. — Гарри Поттер умер в битве за Хогвартс. Теперь есть Ангелос Певерелл. И у него есть цель. Весенний ветер донёс запах цветущей ивы. Ангелос улыбнулся и пошёл в замок.

Весна 1922 года. Глубина.

В этом году весна пришла внезапно — в середине марта ударило такое тепло, что снег растаял за три дня, и Лондон утонул в потоках воды, сверкающих на солнце тысячами искр. Гарри встретил эту весну в Певерелл-касте. Он полюбил просыпаться здесь — в комнате, где когда-то спал Игнотус, смотреть в окно на яблоневый сад, который зацветал с каждым днём всё буйнее. Воздух был напоён сладким ароматом, и даже старые камни замка, казалось, дышали полной грудью после долгой зимы. Работа над артефактами шла полным ходом. Гарри углубился в изучение кровной магии — самой древней, самой тёмной и самой запретной. Книги по этой теме приходилось доставать через Злотокрыла и букинистов Лютного переулка, которые знали, кому можно предлагать такой товар. Кровная магия, как он понял, была основой всего. Родовые проклятия, защита поместий, наследование даров — всё держалось на крови. И это не было злом. Это было просто свойством магии — отзываться на зов крови, как растение отзывается на свет. — Будье осторожнее, молодой господин, — говорил Злотокрыл, когда Гарри забирал очередной фолиант. — Кровная магия не прощает ошибок. Ошибка может стоить жизни. — Я знаю, — отвечал Гарри. — Но я должен понять. Он экспериментировал на себе. Создавал артефакты, привязанные к его крови, и наблюдал, как они реагируют. Учился чувствовать границу — где заканчивается безопасное использование и начинается опасное. В апреле, когда яблони в саду стояли в полном цвету, облетая белыми лепестками дорожки, Гарри создал свой первый серьёзный родовой артефакт — кинжал правды для семьи Лестрейндж. Старый лорд Лестрейндж заказал его для родовых ритуалов. Кинжал должен был показывать, говорит ли член рода правду во время клятв. Гарри потратил два месяца на расчёты, подбор материалов, настройку рун. И кинжал получился — острый, красивый, с рубином в рукояти, который вспыхивал алым, если кто-то лгал. — Вы великий мастер, — сказал лорд Лестрейндж, принимая работу. — Ваше имя будут помнить. В мае Гарри впервые присутствовал на Визенгамоте — не как участник, а как приглашённый эксперт по артефактам. Судили одного тёмного мага, который использовал проклятые вещи. Гарри должен был дать заключение — действительно ли артефакты прокляты или это была ложь. Он сидел в зале, слушал выступления, смотрел на судей. Среди них был Октавиус Малфой, глава рода, влиятельный маг с безупречной репутацией. После заседания Октавиус подошёл к Гарри. — Певерелл, — сказал он, протягивая руку. — Хорошее заключение. Точное. Приезжайте ко мне в поместье на днях. У меня есть несколько вещей, которые требуют внимания специалиста. Гарри кивнул, принимая приглашение. В конце мая он поехал в Малфой-мэнор. Поместье располагалось в Уилтшире, окружённое идеальными садами, где цвели розы и жасмин. Октавиус показал ему коллекцию артефактов — древних, редких, некоторые явно тёмные. Гарри осмотрел их, дал советы по реставрации, отказался браться за некоторые — те, что были слишком опасны. — Вы честны, — заметил Октавиус. — Это редкость. — Бесчестный артефактор долго не живёт, — улыбнулся Гарри. — Артефакты мстят за ошибки. Они говорили о магии, о политике, о Гриндельвальде, который всё больше тревожил Европу. Октавиус считал, что Англии стоит держаться в стороне. — Нам хватает своих проблем, — говорил он, глядя на закат над садом. — Чистота крови, сохранение традиций, защита от магглов. Пусть континент разбирается сам. Гарри слушал и думал о том, что через двадцать лет этот человек будет растить сына, который станет дедом Драко. А ещё через тридцать — поддерживать Волдеморта. Всё сложно. Всё запутано. Весна 1922 года уходила в размышления о времени, о крови, о выборе.

Весна 1923 года. Тени прошлого.

Эта весна была дождливой. Март встретил Лондон серым небом и бесконечными ливнями, которые барабанили по стёклам, заливали улицы, превращали газоны в болота. Но Гарри любил дождь. В дождь хорошо думалось. Он много времени проводил в Слизерин-холле. Болота в это время года были особенно красивы — вода поднималась, заливала низины, и замок стоял посреди огромного озера, отражаясь в тёмной глади. По ночам над водой поднимались туманы, и Гарри часто сидел на балконе, глядя, как они клубятся, танцуют, принимают причудливые формы. В апреле дожди кончились, и весна ворвалась в полную силу. Всё цвело сразу — тюльпаны, нарциссы, гиацинты, вишни, яблони. Воздух был таким густым от запахов, что кружилась голова. Гарри работал в саду Певерелл-каста — сажал новые деревья, восстанавливал старые клумбы. Руки в земле, солнце на лице, птицы поют — это было лучшее лекарство от тоски по дому, который остался в будущем. В мае пришло письмо от Флиуса. «Дорогой Ангелос! У меня радость — я женюсь! Её зовут Пенелопа, она из рода Пуффендуй (боковая ветвь, но древняя). Свадьба в июне. Ты обязательно должен быть. Ты мой первый настоящий друг в этом городе». Гарри улыбнулся и отправил поздравление и подарок — пару защитных браслетов для молодожёнов, сделанных лично. В том же мае он встретил человека, которого надеялся никогда не встретить. Это случилось в Лютном переулке. Гарри зашёл к букинисту за редкой книгой по рунам и, выходя, столкнулся с мужчиной в длинном тёмном плаще. Тот поднял голову, и Гарри похолодел. Знакомые черты. Почти такие же, как у человека из будущего, но моложе, без безумия в глазах. Геллерт Гриндельвальд. Он был красив — светлые волосы, пронзительные глаза, уверенная улыбка. И он смотрел на Гарри с любопытством. — Простите, — сказал Гриндельвальд с лёгким акцентом. — Я зазевался. — Ничего, — ответил Гарри, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Бывает. Он хотел уйти, но Гриндельвальд остановил его взглядом. — Вы Певерелл, верно? Я слышал о вас. Артефактор. — Верно. — Интересный род. Древний. Сильный. — Гриндельвальд улыбнулся, и в этой улыбке было что-то пугающее. — Может быть, как-нибудь поговорим? Я собираю талантливых людей. — Я не собираюсь никуда вступать, — твёрдо сказал Гарри. — Я артефактор, а не политик. Гриндельвальд рассмеялся — легко, почти дружелюбно. — Как знаете. Но предложение остаётся в силе. Мир меняется, молодой человек. И тем, кто умеет видеть глубже, стоит держаться вместе. Он кивнул и ушёл, растворившись в толпе. Гарри долго стоял на месте, пытаясь унять дрожь в руках. Гриндельвальд. Здесь. В Лондоне. В 1923 году, за двадцать с лишним лет до его падения. Он уже собирает сторонников. Уже строит планы. Весенний ветер донёс запах цветущей липы, но Гарри не замечал его. Он думал только об одном — сколько ещё теней прошлого встретит он на своём пути?

Весна 1924 года. Признание.

Этот год стал переломным. В марте, когда снег только начал таять, а на проталинах показались первые подснежники, Гарри получил официальное приглашение вступить в Гильдию артефакторов. Высшее признание для мастера — членство в древней организации, которая объединяла лучших из лучших. Церемония проходила в старинном здании Гильдии в Лондоне, в зале, украшенном портретами великих мастеров прошлого. Гарри стоял в центре, слушал речи, принимал поздравления, и внутри него росло странное чувство — он стал своим в этом мире. Настоящим, полноправным членом магического общества. В апреле весна взорвалась такой буйной зеленью, какой Гарри не видел никогда. Дожди чередовались с солнцем, и природа росла прямо на глазах. В парках цвели рододендроны, азалии, магнолии. Воздух был густым, влажным, пьянящим. В это время Гарри наконец решился на важный шаг. Он начал искать информацию о приютах для магглорождённых детей. О том, где могли оказаться сироты с магическими способностями. О том, как работает система опеки. Он не знал точно, где родится Том Реддл. В его мире это был приют Вула в Лондоне. Но сейчас, в 1924 году, до рождения Тома оставалось два года. Можно было подготовиться. Можно было узнать всё об этом месте, о людях, которые там работают, о том, как забрать ребёнка, если потребуется. Гарри действовал осторожно. Через подставных лиц, через маггловских поверенных, через знакомых в Министерстве. Он узнал, что приют Вула действительно существует, что им управляет некая миссис Коул, женщина строгая, но не жестокая. Узнал, что туда попадают дети из бедных семей, сироты, подкидыши. В мае, когда Лондон утопал в цветущих каштанах и сирени, Гарри впервые съездил к приюту. Он стоял на противоположной стороне улицы и смотрел на мрачное серое здание. То самое, где Том Реддл провёл первые одиннадцать лет своей жизни. Где его ненавидели, боялись, откуда он мечтал сбежать. — Я не дам тебе стать монстром, — прошептал Гарри. — Я не дам Дамблдору сломать тебя. Весенний ветер трепал полы плаща, нёс запах пыли и цветущих лип. Где-то играли дети — их крики доносились из-за забора приюта. Гарри вслушался, пытаясь угадать, есть ли среди этих голосов тот, который он ищет. Но Тома ещё не было. Он родится через два года. — У меня есть время, — сказал Гарри себе. — Я успею. В конце мая он вернулся в Певерелл-каст. Сад стоял в полном цвету, яблони осыпали дорожки белыми лепестками. Гарри сидел на скамье под старой яблоней и думал. До рождения Тома два с копейками года. Потом ещё одиннадцать лет до его приезда в Хогвартс. Тринадцать лет, чтобы подготовиться. Тринадцать лет, чтобы изменить всё. — Я справлюсь, — сказал он вслух.

Весна 1925 года. Предчувствие.

Эта весна была особенной. Гарри чувствовал это кожей, магией, каждой клеточкой тела. Что-то менялось в мире, в воздухе, в самом течении времени. Приближалось событие, ради которого он всё это затеял, но до него оставался ещё год с лишним, и этот год нужно было прожить правильно. Март в этом году был холодным, с заморозками и ледяными ветрами. Природа не спешила просыпаться, словно тоже чувствовала — надо подождать, набраться сил. Гарри работал в мастерской, почти не выходя наружу. Создавал артефакты, писал статьи для журнала Гильдии, принимал заказы. В апреле тепло пришло внезапно. За три дня растаяли остатки снега, зазеленела трава, набухли почки. А потом, как по команде, всё зацвело. Гарри никогда не видел такой весны. Каштаны стояли в белых свечах, сирень пахла так, что кружилась голова, розы в саду Певерелл-каста распустились на месяц раньше срока. Воздух звенел от пения птиц, жужжания пчёл, шелеста листвы. Он много времени проводил в Слизерин-холле. Болота цвели — жёлтые ирисы, белые кувшинки, розовый иван-чай. По ночам над водой плясали огоньки — говорят, души древних магов, охраняющих свои сокровища. В мае Гарри снова встретился с Октавиусом Малфоем. Тот пригласил его на небольшую охоту в своих угодьях — весенняя охота на магических зайцев была старинной чистокровной традицией. Гарри согласился, хотя убивать живых существ не любил. К счастью, охота оказалась скорее символической — больше гуляли по лесу, пили вино, говорили о политике. — Вы слышали новости с континента? — спросил Октавиус, когда они остановились на поляне, усыпанной голубыми колокольчиками. — Гриндельвальд набирает силу. Говорят, скоро вся Европа будет у его ног. — Слышал, — кивнул Гарри. — И даже видел его однажды. Октавиус поднял бровь. — Видели? И как он? — Опасен. Умён. Харизматичен. — Гарри помолчал. — Но я не разделяю его идей. — Разумно, — Октавиус усмехнулся. — Мы, Малфои, всегда предпочитали наблюдать со стороны. Пусть другие лезут в огонь. А мы посмотрим, кто победит, и тогда уже сделаем правильный выбор. Гарри посмотрел на него и подумал, что именно такое отношение в будущем приведёт Малфоев к Волдеморту, а потом к бегству в последний момент. Но вслух ничего не сказал. В конце мая, когда лепестки с яблонь уже облетели, устилая землю белым ковром, а воздух наполнился густым запахом цветущих трав, Гарри сидел на балконе Певерелл-каста и смотрел на закат. До рождения Тома Реддла оставался год и семь месяцев. Срок немалый. Можно было ещё многому научиться, многое подготовить, многое обдумать. Он закрыл глаза и попытался представить — каким будет этот мальчик? Что он унаследует от отца-маггла, от матери-волшебницы, от древнего рода Слизерина? Можно ли спасти того, кто ещё не родился, от судьбы, которая ждёт его впереди? — Я попробую, — прошептал Гарри. — Я обещаю тебе, Госпожа. Я попробую. Ветер донёс запах уходящей весны, и где-то в глубине души, как далёкое эхо, прозвучал многоликий голос: «Знаю, потомок. Знаю. Готовься». Гарри открыл глаза. В небе зажигались первые звёзды. Весна 1925 года уходила, уступая место лету, а за летом придёт осень, и зима, и снова весна. Он был готов ждать сколько потребуется