Vere factum est

Весна 1926 года уходила медленно, нехотя, словно тоже чувствовала — что-то важное приближается. Гарри сидел в своей мастерской в Певерелл-касте, но работать не мог. Артефакты лежали нетронутыми, пергаменты с расчётами пылились на столе. Он смотрел в окно на цветущий сад и не видел его. Мысли крутились вокруг одного — Том. Семь месяцев. Семь месяцев до его рождения. Срок, казалось бы, достаточный, чтобы всё продумать. Но чем больше Гарри думал, тем меньше понимал, как правильно поступить. Он взял дневник — толстую тетрадь в кожаном переплёте, куда записывал важные мысли. За девять лет в прошлом исписано было уже много страниц. Но эта глава, он чувствовал, будет самой важной. «7 мая 1926 года Я снова не спал всю ночь. Ворочался, думал, смотрел в потолок. За окном поют соловьи — весна, всё цветёт, всё живёт. А я никак не могу найти ответ. До рождения Тома осталось меньше восьми месяцев. Надо решать, что делать дальше. Я перебрал все варианты. Каждый раз упираюсь в стену». Он отложил перо, откинулся на спинку кресла. За окном ветер качал ветви яблонь, осыпая землю белыми лепестками. Весна — время надежд. А в груди была только тяжёлая, холодная пустота. Первый вариант, который пришёл в голову ещё зимой — забрать Меропу. Гарри обдумывал его долго, со всех сторон. Найти её где-нибудь в Лондоне, предложить помощь, поселить в безопасном месте, дать деньги, позаботиться о ребёнке. Но чем больше он думал, тем яснее понимал — это невозможно. Во-первых, как объяснить Меропе, кто он такой и почему хочет помочь? Она и так напугана до смерти, затравлена годами издевательств. Любое неосторожное слово — и она сбежит, спрячется, исчезнет. Во-вторых, он понятия не имел, как принимать роды. В его жизни не было такого опыта — ни с Джинни, ни с кем-либо ещё. А если что-то пойдёт не так? Если Меропа умрёт у него на руках? Если ребёнок родится мёртвым? В-третьих, даже если всё пройдёт благополучно — что делать с младенцем? Гарри умел сражаться с тёмными магами, создавать сложнейшие артефакты, варить редкие зелья. Но менять пелёнки? Кормить из бутылочки? Успокаивать, когда ребёнок плачет ночами? Он не имел ни малейшего понятия. «Я не готов стать отцом, — записал он в дневнике. — Особенно отцом чужого ребёнка. Особенно такого ребёнка». Второй вариант — прийти в приют через несколько месяцев после рождения Тома. Легче? Возможно. Но тоже с кучей проблем. Во-первых, как объяснить появление взрослого мага, который хочет забрать ребёнка из приюта? Миссис Коул, директриса, женщина строгая и подозрительная. Она не отдаст ребёнка просто так, без документов, без объяснений. А какие объяснения он может дать? «Я из будущего, этот мальчик станет самым страшным тёмным магом столетия, и я хочу его спасти»? Во-вторых, друзья. Флиус, Октавиус, другие знакомые из магического общества — они же увидят у него ребёнка. И начнут задавать вопросы. Откуда? Чей? Почему скрывал? Гарри не мог им рассказать правду. Слишком невероятно. Слишком опасно. В-третьих, даже если каким-то чудом удастся легализовать опекунство — как растить ребёнка, когда у тебя столько дел? Артефакторика, исследования, наблюдение за Гонтами, подготовка к тому, что будет дальше? Том заслуживал внимания, заботы, времени. А Гарри не был уверен, что сможет дать ему всё это. «Я эгоист, — написал он в дневнике. — Я думаю о себе, о своих планах, о своей миссии. Но если я хочу спасти его, я должен думать о нём. А я не знаю, как». В самые тёмные ночи, когда луна пряталась за тучами, а ветер выл в трубах Певерелл-каста, Гарри думал о третьем варианте. Самом страшном. Убить. Найти Меропу до родов. Или после, хотя факт её выживания очень мал. Или самого Тома, когда он родится. Один взмах палочки — и не будет ни Волдеморта, ни войны, ни смерти Сириуса, Седрика, Фреда, Люпина, Тонкс. Ничего. Гарри представлял это — и его выворачивало наизнанку. В одну из таких ночей он сидел на балконе, смотрел на звёзды и думал. Вспоминал всё, что видел за эти девять лет. Вспоминал будущее, показанное Госпожой. Тысячи вариантов гибели магического мира. И среди них — тот, где Волдеморта нет, но всё равно всё плохо. Потом вспоминал прошлое. Тома Реддла — не Волдеморта, а маленького мальчика в приюте, которого боялись и ненавидели. Который был одинок, голоден до любви, до признания, до тепла. Которого Дамблдор оттолкнул, даже не попытавшись понять. — Он не монстр, — прошептал Гарри в ту ночь. — Он стал монстром. А мог бы стать кем-то другим. Наутро он записал в дневнике: «16 мая 1926 года Я больше не думаю об убийстве. Том и Волдеморт — разные люди. Волдеморт — это то, во что превратился сломанный, одинокий, озлобленный мальчик. Том — это ребёнок, который ещё не сделал ничего плохого. Я не имею права убивать ребёнка за то, что он может стать монстром. Это путь Дамблдора — смотреть на человека и видеть только инструмент, только угрозу, только будущее, которое можно использовать. Я не Дамблдор. Я Жнец. Я видел тысячи смертей. Я не хочу добавлять к ним ещё одну — самую невинную». Он захлопнул дневник и в тот день ушёл далеко в поля, бродил по цветущим лугам, слушал жаворонков, смотрел на облака. И постепенно, медленно, как весенний снег, решение таяло в его душе, освобождая место для нового плана. «23 мая 1926 года Кажется, я понял, что делать. Я не могу забрать Тома сразу. Не могу стать ему отцом — я не готов, да и он, когда вырастет, вряд ли примет чужого человека как родного. Но я могу сделать другое. Я могу сократить время его пребывания в приюте. Если забрать его слишком рано, будут вопросы. Но если забрать после первого магического выброса? Или если поползут слухи, что он разговаривает со змеями? Тогда можно будет объяснить: ребёнок проявил магию, его должен забрать представитель магического мира. Это законно. Это понятно. Это не вызовет подозрений». Гарри отложил перо, перечитал написанное. Да, это было разумно. Он не бросит Тома в приюте на одиннадцать лет, как в той реальности. Он придёт раньше. Гораздо раньше. Как только будут признаки магии — или даже раньше, если ситуация станет совсем невыносимой. Но пока — пока он может делать другое. «24 мая 1926 года Сегодня был в приюте Вула. В первый раз официально. Представился филантропом, желающим помочь сиротам. Пожертвовал двести фунтов — для приюта это целое состояние. Миссис Коул расцвела, провела экскурсию, показала детей. Я смотрел на них и думал — где-то здесь, через полгода, появится он. Самый страшный тёмный маг столетия. А пока — просто грязные, голодные, несчастные дети, которых никто не любит. Договорился, что буду приезжать раз в месяц. Буду привозить продукты, одежду, игрушки. Буду просто присутствовать — чтобы они видели, что есть на свете взрослые, которым не всё равно. И когда Том появится — я уже буду там. Свой человек. Добрый дяденька, который помогает приюту. Которому можно доверять. Я не брошу тебя, Том. Я не дам тебе стать монстром. Я буду рядом». В конце мая весна вошла в полную силу. Гарри сидел в саду Певерелл-каста, смотрел на цветущие яблони и вспоминал. Девять вёсен в этом времени. Девять лет учёбы, роста, изменений. Он стал другим — сильнее, мудрее, спокойнее. В руках он держал медальон Слизерина. Тяжёлый, древний, полный тёмной магии. Когда-то этот артефакт станет крестражем. Когда-то его будет искать Гарри Поттер, чтобы уничтожить. — Не в этот раз, — прошептал Гарри, глядя на золото, на изумрудные глаза змеи. — В этот раз ты будешь просто фамильной реликвией. Может быть, когда-нибудь я отдам его Тому. Как напоминание о роде, к которому он принадлежит. Как символ того, что прошлое не обязательно определяет будущее. Он спрятал медальон в карман и посмотрел на небо. Весеннее, ясное, бесконечное. Где-то в Лондоне, в грязном приюте, через семь месяцев родится мальчик, которому суждено изменить мир. Гарри не знал, получится ли у него спасти Тома от судьбы. Не знал, правильно ли поступает. Не знал, что скажет Госпожа, когда он предстанет перед ней в свой черёд. Но одно он знал точно. — Я попробую, — сказал он ветру, яблоням, уходящей весне. — Я сделаю всё, что смогу. А там — будь что будет. Ветер качнул ветви, осыпая его белыми лепестками. Где-то вдали пел дрозд. Весна уходила, уступая место лету. А впереди была зима. Зима, когда всё начнётся.