Vere factum est

Весна 1927 года. Первое тепло.

Весна в этом году пришла рано. Уже в начале марта снег начал оседать, превращаясь в грязное месиво на лондонских улицах, а к середине месяца из-под него показалась первая трава — робкая, бледно-зелёная, но живая. Гарри сидел в своей лондонской квартире (он по-прежнему держал её, хотя большую часть времени проводил в Певерелл-касте) и смотрел, как по стёклам бегут первые весенние ручьи. Три месяца прошло с тех пор, как он впервые взял Тома на руки. Три месяца, в течение которых он регулярно наведывался в приют. Не слишком часто — раз в две-три недели, чтобы не вызвать подозрений. Привозил продукты, одежду, игрушки. И всегда находил время заглянуть в детскую. Том рос. В два месяца он уже держал головку, в три — пытался хватать игрушки. Миссис Коул говорила, что он развивается быстрее других детей. Гарри знал почему — магия. Она уже текла в этом маленьком тельце, делая его сильнее, быстрее, живее. В конце марта Гарри приехал с очередной партией подарков. Дети постарше уже ждали его, облепили со всех сторон, хвастаясь рисунками и поделками. Гарри раздавал конфеты, гладил по головам, слушал их бесконечные истории. Потом пошёл к малышам. Том лежал в своей колыбельке и смотрел в потолок. Не гулил, не плакал, не требовал внимания — просто лежал и смотрел. Гарри уже привык к этому его странному, немигающему взгляду. — Привет, Том, — тихо сказал он, наклоняясь. Младенец перевёл взгляд на него. И вдруг — впервые — улыбнулся. Крошечной, беззубой, но совершенно осознанной улыбкой. У Гарри ёкнуло сердце. — Ты меня узнал? — спросил он шёпотом. — Помнишь? Том не ответил, конечно. Но его маленькая ручка потянулась вверх, словно хотела дотронуться до лица Гарри. Гарри осторожно взял его на руки. Том прижался к его груди, завозился, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза. Через минуту он уже спал — спокойно, доверчиво, впервые за всё время без той напряжённой настороженности, которая была у него с другими. — Что ты со мной делаешь..? — прошептал Гарри, глядя на спящего младенца. Он простоял так почти час, пока миссис Коул не зашла проведать малышей. — Ох, мистер Певерелл, вы как с родным, — всплеснула она руками. — Такой заботливый. У вас своих нет? — Нет, — тихо ответил Гарри, осторожно перекладывая Тома обратно в колыбель. — Пока нет. В мае, когда Лондон утопал в цветущих каштанах и воздух стал густым от пыльцы, Гарри привёз в приют новые игрушки. Для Тома — погремушку с крошечными колокольчиками внутри. Она мягко звенела, и малыш, услышав звук, впервые повернул голову в сторону звука. — Умница, — похвалил Гарри. — Растёшь. Он уже знал, что будет делать дальше. Каждый визит — маленький шаг. Каждая улыбка, каждое прикосновение — кирпичик в фундамент доверия, которое понадобится через много лет. Весна 1927 года уходила в зелень и цветы. А в приюте рос мальчик, который однажды изменит мир.

Весна 1928 года. Первые слова.

В этом году весна была капризной — март встретил ледяными дождями, апрель — внезапным теплом, а май — такой буйной зеленью, что даже лондонские парки напоминали дикий лес. Гарри приезжал в приют всё так же регулярно. Иногда его встречали радостными криками, иногда — настороженными взглядами новых детей. Но одно оставалось неизменным — Том. Ему был год и три месяца. Он уже ходил — нетвёрдо, держась за стенку, но самостоятельно. И говорил. Первое слово, которое Гарри услышал от него, было не «мама» и не «папа». — Гар'и, — сказал Том, глядя на него снизу вверх своими тёмными глазами. Гарри замер, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Том, меня зовут Ангелос, — мягко поправил он. — Ан-ге-лос. Том нахмурился — совсем по-взрослому, смешно для такого малыша. Подумал. И сказал: — Айос. — Почти, — улыбнулся Гарри. — Ан-ге-лос. — Ан'ойс, — упрямо повторил Том и протянул ручки, просясь на руки. Гарри подхватил его. Мальчик прижался к нему, уткнулся носом в плечо и затих. От него пахло молоком, казённым мылом и чем-то ещё — едва уловимым, магическим. — Он к вам очень тянется, — сказала миссис Коул, наблюдая эту сцену. — К другим не такой. Строгий, недоверчивый. А к вам — как к родному. Гарри кивнул, чувствуя странную смесь радости и тревоги. В апреле он привёз Тому новую игрушку — деревянных зверей, вырезанных вручную. Лошадку, собачку и... змею. Не страшную, просто извивающуюся деревянную полоску с глазками. Том сразу схватил змею. Остальные игрушки проигнорировал. — Змея, — сказал он отчётливо. — Да, змея, — подтвердил Гарри. Том долго рассматривал её, водил пальчиком по изгибам, потом поднёс к уху, словно слушал. Гарри почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом — он узнал этот жест. Будущий змееуст. — Она говорит? — спросил он осторожно. Том поднял на него глаза. — Ш-ш-ш, — сказал он. — Она говорит ш-ш-ш. Гарри выдохнул. Пока просто звук. Пока просто детская игра. Но он знал, что это только начало. В мае, когда приютский сад зацвёл одуванчиками, Гарри впервые вывел Тома на прогулку. Мальчик шёл, держась за его руку, и смотрел по сторонам с таким жадным любопытством, словно впитывал каждый листик, каждую травинку. — Цветы, — показывал Гарри. — Трава. Небо. — Цветы, — повторял Том. — Тв'ава. Небо. Он остановился, поднял голову и долго смотрел на облака. Потом перевёл взгляд на Гарри. — Ты удёшь? — спросил он. Гарри присел перед ним на корточки. — Я уйду. Но я вернусь. Я всегда буду возвращаться. Том кивнул, словно принимая этот факт. И больше не задавал этого вопроса.

Весна 1929 года. Доверие.

Уже три года визитов в приют. А для Гарри они прошли как мгновение. Тому было два года и четыре месяца. Он говорил чисто, как ребёнок гораздо старше, и смотрел на мир с таким серьёзным выражением, что даже миссис Коул иногда терялась. — Странный он у нас, — жаловалась она Гарри. — С другими детьми не играет, в общие игры не вступает. Сидит в углу и смотрит. Или со своей змеёй разговаривает. Гарри знал. Он видел, как Том сидит в углу спальни, прижав к себе ту самую вязаную змейку с золотой короной — она стала его любимой игрушкой, неразлучной. Видел, как шевелит губами, что-то нашёптывая. И чувствовал магию, которая клубилась вокруг мальчика, пока ещё неосознанная, интуитивная, но уже сильная. В марте, когда с крыш закапало и по улицам потекли весенние ручьи, Гарри привёз в приют необычный подарок — книгу. Не детскую, с картинками, а настоящую, с текстом. Сказки Андерсена, с крупным шрифтом и иллюстрациями. — Ему рано ещё, — с сомнением сказала миссис Коул. — Пусть будет, — ответил Гарри. — На вырост. Том книгу принял с благоговением. Он долго гладил обложку, перелистывал страницы, водил пальцем по буквам. А потом поднял на Гарри глаза. — Прочитай, — потребовал он. — Сейчас? — Сейчас. Гарри сел на пол в углу детской, посадил Тома рядом и начал читать. «Дюймовочка», «Гадкий утёнок», «Снежная королева». Том слушал, затаив дыхание, не перебивая, не отвлекаясь. Когда Гарри закрыл книгу, Том сказал: — Я хочу так. Читать. — Научишься, — пообещал Гарри. — Ты всему научишься. В апреле случилось то, что заставило Гарри впервые серьёзно задуматься о скором переезде. Он пришёл в приют и увидел Тома в слезах. Впервые за всё время — мальчик никогда не плакал, даже когда падал или ссорился с другими детьми. А тут сидел в углу, сжимая змейку, и по щекам текли слёзы. — Том, что случилось? Мальчик поднял на него глаза — злые, обиженные, полные такой боли, что у Гарри сердце разрывалось. — Они забрали, — прошептал он. — Мою книгу. Сказали, что я маленький, что не умею читать, что надо делиться. А я не хочу делиться! Это МОЁ! Гарри присел рядом. — Том, посмотри на меня. Мальчик поднял голову. — Ты злишься? — Да. — Это правильно. Ты имеешь право злиться, когда у тебя забирают то, что тебе дорого. Но знаешь что? — Что? — Я привезу тебе другую книгу. И ещё одну. И ещё. У тебя будет много книг, Том. Целая библиотека. Том смотрел на него, не веря. — Обещаешь? — Обещаю. Гарри сдержал обещание. Через неделю он привёз три книги. Том спрятал их под матрас и больше никому не показывал. В мае, когда приютский сад утопал в цветущей сирени, Гарри сидел на скамейке, а Том возился в траве рядом. Ловил жуков, рассматривал цветы, что-то бормотал. Вдруг он поднял голову и спросил: — Ты мой папа? Гарри замер. Вопрос, которого он боялся и ждал. — Нет, Том. Я не твой папа. — А кто? — Я... — Гарри задумался, как объяснить. — Я тот, кто хочет, чтобы у тебя всё было хорошо. Тот, кто будет рядом, когда тебе тяжело. Можно сказать, друг. Том обдумал это. — У меня нет друзей, — сказал он наконец. — Они все глупые. — Может, они просто другие. Не такие, как ты. — Я не хочу других. Я хочу... — он запнулся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты был. — Я буду, — твёрдо сказал Гарри. — Я обещаю. В тот день, уходя, Гарри оглянулся. Том стоял у окна и смотрел ему вслед. Маленькая фигурка в сером приютском платьице, с зелёной змейкой в руках. Гарри помахал. Том не помахал в ответ. Но прижал змейку к груди и не отводил взгляда, пока Гарри не скрылся за поворотом.

Весна 1930 года. Первая прогулка.

Март в этом году был на удивление тёплым. Уже в середине месяца снег окончательно сошёл, обнажив пожухлую прошлогоднюю траву, а к концу марта на проталинах показались первые крокусы — жёлтые, лиловые, белые. Гарри любил это время — переходное, зыбкое, когда зима ещё дышит в спину, но весна уже дышит в лицо. В приюте его ждал Том. Трёхлетний Том был всё так же серьёзен, всё так же недоверчив к другим детям и всё так же жадно тянулся к Гарри. Каждый визит он встречал его у дверей (если успевал узнать о приезде) и сразу хватал за руку, уводя в свой уголок. — Сегодня, — сказал Гарри, присаживаясь перед ним на корточки. — Сегодня мы пойдём гулять. В настоящий парк. Том нахмурился — он всегда хмурился, когда сомневался или не понимал. — Зачем? — Чтобы посмотреть на весну. На деревья, на птиц, на цветы. Хочешь? Том подумал. Потом кивнул. Миссис Коул, узнав о планах, всплеснула руками: — Ох, мистер Певерелл, вы уверены? Он же маленький ещё, убежит, потеряется... — Не убежит, — твёрдо сказал Гарри. — Я буду держать его за руку. Или на руках. Так и вышло. Парк встретил их запахом прелой листвы, мокрой земли и свежести. Дорожки ещё не просохли, кое-где стояли лужи, в которых отражалось бледно-голубое небо. Том шёл, держась за руку Гарри, и вертел головой во все стороны сразу. — Что это? — спрашивал он, тыкая пальцем в каждое дерево. — Дуб, — отвечал Гарри. — А это берёза. А это клён. — А это? — показывая на воробья. — Воробей. Птичка. — А это? — Грач. Тоже птичка. Том впитывал всё, как губка. Запоминал названия, повторял про себя, шевелил губами. А через полчаса, устав, остановился и посмотрел на Гарри снизу вверх. — Руки, — потребовал он. Гарри подхватил его, усадил на сгиб локтя. Том обхватил его за шею и затих, глядя на проплывающий мимо мир сверху вниз. — Ты маленький ещё, — сказал Гарри. — Устаёшь быстро. — Я не маленький, — буркнул Том в плечо. — Я большой. — Большие не просятся на ручки. Том надулся и замолчал. Молчал он долго — минут десять, пока Гарри нёс его по аллее, показывая белок, прыгающих по веткам, и уток, плавающих в пруду. — Хочешь слезть? — спросил Гарри. — Нет, — буркнул Том, но продолжал дуться. Гарри спрятал улыбку. Трёхлетний характер уже проявлялся во всей красе. В конце прогулки, когда они сидели на скамейке и ели купленные у лоточника пирожки с повидлом, Том неожиданно спросил: — А ты будешь приходить всегда? Гарри посмотрел на него. Серьёзные тёмные глаза, перепачканный повидлом рот, смешные вихры на макушке. — Всегда, — ответил он. — Пока могу. — А если не сможешь? — Смогу. Том кивнул, удовлетворённый ответом, и откусил ещё кусок пирожка. В мае, когда парки Лондона утопали в цветущей сирени и рододендронах, Гарри снова водил Тома гулять. Том уже знал названия деревьев, показывал на белок и уток и даже пытался кормить голубей, хотя те его немного побаивались. — Они чувствуют, — сказала миссис Коул, наблюдая за этой сценой. — Дети иногда такое излучают... Голуби к добрым сами идут, а к нему — нет. Гарри промолчал. Он знал, что чувствуют голуби. Магию. Тёмную, древнюю. Но Тому было всего три, и он не был злым. Просто другим.

Весна 1931 года. Испытание делами.

Эта весна началась с катастрофы. В прямом смысле слова — Гарри едва не утонул в документах. Всё началось ещё зимой, когда Злотокрыл прислал сову с толстенным пакетом пергаментов. Гарри тогда мельком глянул, отложил в сторону и благополучно забыл. Напомнили о себе инвестиции, которые он одобрил несколько лет назад — гоблин вложил его золото в какие-то предприятия, и теперь наступил отчётный период. — Молодой господин, — голос Злотокрыла в письме звучал почти обиженно. — Вы просили меня инвестировать ваши средства. Я инвестировал. Но отчётность должны подписывать вы. Лично. Кровью. Иначе никак. Гарри вздохнул и погрузился в бумаги. Это был кошмар. Цифры, графики, прогнозы, дивиденды, реинвестиции, налоговые вычеты (да, маги тоже платили налоги, просто по-своему). Гарри сидел в своём кабинете в Певерелл-касте, окружённый кипами пергаментов, и чувствовал, как мозг потихоньку плавится. — Я артефактор, — бормотал он, в сотый раз пересчитывая какие-то проценты. — Я должен создавать красивые вещи, а не это... Злотокрыл, приезжавший лично раз в неделю, только посмеивался в бороду. — Деньги любят счёт, молодой господин. Гоблины это знают. Люди — не всегда. Учитесь. Гарри учился. Сквозь зубы, сквозь нежелание, сквозь дикое желание всё бросить и уехать куда-нибудь на край света. Но он обещал Госпоже, он обещал себе — он будет делать всё правильно. Визиты в приют пришлось сократить. Вместо обычных двух-трёх раз в месяц — раз в полтора, а то и в два. Гарри рвал и метал, но ничего не мог поделать — отчётность не ждала, Злотокрыл стоял над душой, а инвесторы (в том числе Октавиус Малфой, который тоже вложился в некоторые проекты) требовали внимания. — Выглядите уставшим, Певерелл, — заметил Октавиус на одной из деловых встреч в марте. Они сидели в его кабинете в Малфой-мэноре, пили чай и обсуждали очередные инвестиции. — Дела заели? — Дела, — вздохнул Гарри. — Бумажная волокита. Октавиус понимающе кивнул. — Привыкайте. Чистокровные живут так веками. Бумаги, отчёты, брачные контракты, родовые обязательства... Иногда хочется всё бросить и уехать в кругосветное путешествие. — И почему не бросаете? — Потому что некому передать. — Октавиус усмехнулся. — Сын ещё мал. А вы, я слышал, один? Ни жены, ни детей? — Один, — подтвердил Гарри. — Пока один. Он подумал о Томе, но вслух ничего не сказал. В конце марта, вырвавшись наконец в приют, Гарри увидел Тома и понял — что-то не так. Мальчик стоял в углу детской, спиной ко всем, и даже не обернулся, когда Гарри вошёл. — Том? Молчание. Гарри подошёл ближе, присел рядом. Том смотрел в стену, сжав губы. — Ты обиделся? Молчание. — Я понимаю. Я долго не приезжал. У меня было очень много дел. Том молчал. Но плечи его чуть дрогнули — всхлипнул, что ли? Гарри осторожно положил руку ему на плечо. — Том, посмотри на меня. Нехотя, медленно, мальчик повернул голову. Глаза у него были красные — он плакал, но скрывал это. — Я не бросил тебя, — тихо сказал Гарри. — Я просто... у меня правда было много работы. Очень много. Я устал, как собака. Но я думал о тебе. Каждый день. Том шмыгнул носом. — Правда? — Правда. Пауза. Том рассматривал его лицо, изучал, оценивал. И вдруг, видимо, увидел то, что искал — тени под глазами, осунувшиеся черты, искреннее расстройство в зелёных глазах. — Ладно, — сказал он великодушно. — Я тебя прощаю. Гарри чуть не рассмеялся от облегчения. Четырёхлетний король дарует прощение провинившемуся подданному. — Спасибо, ваше величество, — серьёзно сказал он. Том фыркнул и ткнул его кулачком в плечо. — Не величество. Я Том. — Я знаю. Пойдём гулять? Том кивнул и вцепился в его руку мёртвой хваткой — словно боялся, что если отпустит, Гарри снова исчезнет на полтора месяца. В апреле и мае Гарри старался навёрстывать упущенное. Приезжал чаще, оставался дольше, гулял с Томом по паркам, читал книги, учил его буквам (Том схватывал на лету — к четырём годам он уже знал алфавит и пытался складывать слоги). Но дела никуда не делись. Злотокрыл продолжал забрасывать его документами, Октавиус приглашал на встречи, другие знакомые тоже хотели внимания. — Вы стали реже появляться в обществе, — заметил Флиус, заехавший в гости в мае. — Все спрашивают, куда пропал Певерелл. — Работа, — коротко ответил Гарри. Флиус посмотрел на него с пониманием. — Тяжело быть богатым и знаменитым? — Тяжело быть ответственным, — поправил Гарри. — За деньги, за людей, за... за многое. В конце мая, когда приютский сад утопал в цветах, а воздух был густым от пения птиц, Гарри сидел на скамейке, а Том возился рядом, собирая одуванчики в букет. — Ты опять устал, — сказал Том, не оборачиваясь. — Устал, — признал Гарри. — Тяжёлая работа? — Очень. Том подошёл, протянул ему одуванчики — жёлтые, на тонких стебельках. — На, — сказал он. — Чтобы не грустил. Гарри взял букетик. Комок подкатил к горлу. — Спасибо, Том. — Пожалуйста, — серьёзно ответил мальчик и снова убежал ловить бабочек.

Весна 1932 года. Компенсация.

В этом году весна выдалась на редкость дружной. Март встретил солнцем и звоном капели, апрель — буйным цветением нарциссов и тюльпанов, а май — такой зеленью, какой Лондон не видел давно. Газоны в парках напоминали изумрудные ковры, деревья стояли в кружеве молодой листвы, а цветущие каштаны роняли белые свечи прямо на головы прохожим. Гарри чувствовал себя отдохнувшим. Документы наконец были подписаны, инвестиции — оформлены, Злотокрыл — доволен. Можно было выдохнуть и снова посвящать время тому, что действительно важно. Том ждал его. Пятилетний Том выглядел старше своих лет. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и пронзительным взглядом, он держался с достоинством маленького принца, случайно попавшего в приют. Другие дети его побаивались — он редко играл с ними, а если играл, то всегда хотел быть главным. — Он у вас лидер, — говорила миссис Коул Гарри. — Прирождённый. Жаль только, что в таких условиях. Гарри кивал. Он знал, что Тому нужно другое окружение. Но пока — пока приходилось ждать. Первая прогулка в этом году запомнилась надолго. — Гулять! — скомандовал Том, едва Гарри переступил порог. — В парк! Сейчас! Гарри улыбнулся. — Сейчас так сейчас. Том вцепился в его руку и потащил к выходу, даже не дав раздеться. Миссис Коул только всплеснула руками: — Плащ-то наденьте, мистер Певерелл! — Потом! В парке было солнечно, людно и шумно. Том таскал Гарри от качелей к каруселям, от каруселей к пруду с утками, от пруда — к лоточнику с мороженым. Он не просился на ручки — наоборот, гордо вышагивал сам, только иногда оглядывался, проверяя, идёт ли Гарри следом. — Ты сегодня главный? — спросил Гарри, когда они присели на скамейку перевести дух. — Да, — кивнул Том, жуя пирожок. — Ты меня обижал в прошлом году. Я теперь отыгрываюсь. Гарри расхохотался. — И долго ты будешь отыгрываться? — Весну, — серьёзно сказал Том. — Всю весну. — А потом? — Потом посмотрим. Он сдержал слово. Всю весну 1932 года Том был главным. Он решал, куда идти, что делать, сколько сидеть на скамейке и сколько есть мороженого. Гарри покорно подчинялся, пряча улыбку. В апреле случилось важное событие. Гарри, посоветовавшись с миссис Коул, решил спонсировать для приюта настоящую поездку. Не просто прогулку в парк, а выезд за город, на природу, с ночёвкой в маггловском пансионате. — Дети такого никогда не видели, — всплеснула руками миссис Коул. — Море! Лес! Настоящий лес! Гарри оплатил всё — автобус, проживание, питание, экскурсии. Дети визжали от восторга. Том... Том был слишком горд, чтобы визжать, но в глазах его горел такой огонь, что Гарри понял — всё правильно. Перед отъездом Том подошёл к нему. — Ты поедешь? — Нет, — покачал головой Гарри. — Это для детей. Я буду здесь, в Лондоне. Том нахмурился, но спорить не стал. Только посмотрел долгим взглядом. — Ты не исчезнешь? — Нет. Я буду ждать твоего возвращения. Том кивнул и ушёл собирать вещи. В мае, когда поездка состоялась, Гарри приехал встречать детей. Они вываливались из автобуса счастливые, чумазые, обвешанные ракушками и веточками. Том вышел последним, держа в руках большую морскую раковину. — Это тебе, — сказал он, протягивая её Гарри. — Я сам нашёл. Гарри взял раковину. Холодная, шершавая, с перламутром внутри. — Спасибо, Том. — Там море шумит, если приложить к уху, — объяснил мальчик. — Я проверял. Гарри приложил. Море шумело — далёкое, древнее, бесконечное. — Красиво, — сказал он. Том кивнул и вдруг, впервые за всё время, сам взял Гарри за руку. Просто так, без просьбы, без повода. — Я по тебе скучал, — сказал он тихо. — Я тоже, Том. Я тоже. В конце мая, сидя в саду Певерелл-каста и глядя на цветущие яблони, Гарри записывал в дневник: «Весна 1932 года. Тому пять лет. Он стал ещё серьёзнее, ещё независимее. Но сегодня он взял меня за руку сам. Первый раз. Без просьбы, без повода. Просто потому, что захотел. Я думаю о том, что будет через пару лет. Когда он проявит магию осознанно. Когда я смогу забрать его отсюда. Я боюсь. Не за себя — за него. Получится ли у меня? Смогу ли я дать ему то, что нужно? Не испорчу ли его, как Дамблдор испортил в том мире? Госпожа, дай мне мудрости. Я не хочу стать новым Дамблдором. Я хочу просто быть рядом. Быть тем, кому он доверяет. Быть тем, кто не предаст». Он закрыл дневник и посмотрел на небо. Весеннее, ясное, бесконечное.