Переломы костей сердца

Наоя и Сугуру сидели на детской площадке. На коленях Дзэнина покоилась книга с импровизированной закладкой. Сатору задерживался. Он никогда не сетовал на травму, но Сугуру знал, что, пока он полностью не восстановится, то так и будет опаздывать, пока не адаптируется и не начнёт брать время в запасом. – Он уже, кстати, выбрал себе новое хобби, будет восстанавливаться посредством мелкой моторки, – с улыбкой произнёс Гето. – Угу, – безучастно откинулся Наоя, подняв голову, обратившись золотистым взглядом к темнеющему небу. – Как бы его не выцепили по пути, «этих» тоже уже выписали. – Не выцепят, они знают, что Годжо с придурью и его так просто не вывести, – откликнулся Гето, испытыв укол тревоги под рёбра. Всё-таки произошедшее отпечаталось слишком глубоко и до сих пор отзывалось болью во внутренностях. – Будут действовать по-другому. – Как же? – также бесцветно поинтересовался Наоя, как вдруг почувствовал прикосновение к своему горлу под самым подбородком. Мгновение спустя, его затылок уткнулся в чью-то крепкую грудь. – Вот так, – с ухмылкой произнёс Сукуна. – Не ожидал, да? Сугуру уже хотел было вмешаться, но Дзэнин распахнул книгу и сжал в пальцах перцовый баллончик, который, до этого, служил ему закладкой. – А этого ты не ожидал? – он не распылил, хотя очень хотелось и продолжил: – «Вы собрались и швыряли в меня камнями. Для вас это просто забава, А для меня это смерть.» Сукуна и Сугуру промолчали, ожидая, когда тот закончит свою мысль. – Знаешь, кому принадлежат эти строки? Кэндзабуро Оэ. Он написал их в своём известном романе «Футбол 186О года», так вот, понимаешь ли ты, Рёмен, что ты не просто развлекаешься? Тебе это всё смешно, но если ты снова что-то сделаешь с моей головой, то у меня мозги наружу полезут. Весёлая формулировка для тебя, но не для меня, я овощем быть не желаю. Сукуна опасно сощурился, но отпустил парня. Наоя же не торопился прятать перцовку. Сугуру с гордостью посмотрел на друга и обратился к Рёмену: – Тебе нужны проблемы? – Знаешь, псина, а эта принцесса больше не выглядит такой напуганной, как в первый раз. Уверенности поприбавилось? – Сукуна обошёл качель и взглянул на Дзэнина сверху вниз. Тот был спокоен и холоднокровен. Всего лишь маска, которую легко можно сорвать. На коленях его лежала закрытая книга того самого цитируемого Оэ. – Строишь из себя псевдоинтеллектуалку, принцесса? Сугуру напрягся. Главное, чтобы Наоя не стриггерился на поток пренебрежения со стороны Рёмена. Но Наоя только коротко улыбнулся, опустив свои длинные, заострённые ресницы, дабы не демонстрировать обуявшее его раздражение. – Нет, господин Рёмен, я стараюсь быть, а не казаться. Сукуна расширил глаза. – Ничего себе, а «господин» из твоих уст звучит очень даже горячо. Своего ёбыря тоже так называешь? – Что ты так прицепился к моему ёбырю? Хочешь на его место, что ли? – Наоя запрокинул голову и его хитрющие глаза с приподнятыми, как у лисы, уголками в окантовке антрацитовых ресниц уставились прямо на Сукуну. Тот с трудом сглотнул подкативший к горлу ком. Сугуру поджал губы. Его ж просили быть скучным, а он откровенно провоцирует. Решил спрятаться за спиной брата? Почувствовал себя защищённым? Что, вообще, происходит? – Шлюхами не интересуюсь, – фыркнул Рёмен и поторопился уйти. Позорно скрыться подальше от этих янтарных глаз, которые, подобно глазам Годжо, видели его насквозь. Повисла неловкая тишина, которую первым разорвал Сугуру: – Ты нарываешься, да? – Чего? – не понял Наоя. – Годжо сам сказал, чтоб я был ненормальным, что не так? – Ты бы видел, как он на тебя смотрел, – скривился Гето. – Больше так не делай. – Я не видел, но я слышал, как он пытается принизить моё достоинство! – рявкнул Дзэнин. – Мне теперь до конца школы придётся мириться с тем, что я «принцесса» и «шлюха» в одном флаконе. Поднялся ветер, развеяв длинные, будто стяг, волосы Сугуру. В тот момент и появился Годжо Сатору с его мистическими, потусторонними глазами, сфокусированными на друге. Сугуру отвечал ему таким же долгим, немигающим взглядом. Наоя вмешиваться не стал, даже рукой не махнул, потому что, казалось бы, если он вторгнется в это пространство между ними, то, определённо, всё сломает. *** – Всё книжки свои читаешь? Сукуна теперь всегда подходил один и намеренно выцеплял Наою, пока тот был без своей неизменной компании. Невзирая на пережитую травму, Сатору пытался делать не физкультуре хоть что-то, впрочем, как и Сугуру, но Дзэнин предпочитал наслаждаться больничным в тени навеса и сторожить вещи друзей, дабы какой-нибудь Рёмен с их недоброжелателями не сделали с ними какую-нибудь очередную гадость. Утахиме, заметившая, что возле Наои пристроился Сукуна, шепнула об этом Сёко, та посмотрела в их сторону. – Надо рассказать Сатору. – Чтобы он снова подрался? – запереживала Иори. – Подойди к Сугуру и предупреди его, он проконтролирует. Если что-то случится, а я обращусь к учителю. Наоя пытался расслабиться. Расслабиться настолько, чтобы даже его энергетика казалась спокойной, как вода в декоративном пруду. Несколько лениво оторвавшись от текста, он осторожно прикрыл томик и взглянул на Рёмена взглядом неприступной лани. – Ты что-то хотел, господин Рёмен? – Ещё слово и обязательно захочу, – поддержал эту игру Сукуна, хотя внутри всё напряглось от выражения этих блестящих глаз и этой заискивающей интонации в голосе. Дзэнин подтянул к себе колени и, чуть склонив голову, надменно улыбнулся. – Сумимасэн, но меня это не интересует. Пока? – ровно ответил Наоя, распахнул книгу на том месте, на котором его прервали и снова утопил взгляд в тексте. Но Сукуна сдаваться не собирался. Он обхватил книгу сверху и вырвал её из рук Наои. – Попробуй отнять, принцесса. – С чего ты взял, что она мне настолько необходима? – мягко улыбнулся Дзэнин. – Можешь забирать. Тебе, видимо, нужнее. – Получается, я могу забрать всё, ведь мне нужнее, – осклабился Сукуна и потянул лямку рюкзака Гето, в котором находились его лекарства. У Наои чуть ли не инстинкт сработал, он схватился за этот рюкзак, как мать, которая бы до последнего цеплялась за своего ребёнка. – Куда делось твоё напускное равнодушие, красавица? Заметив, что в их сторону уже собрались идти его одноклассники, Наоя встал на ноги и, когда Рёмен, в очередной раз, с силой потянул на себя лямку, Дзэнин полетел прямо в него, обхватил его пальцами за плечи и овеял дыханием шею. – Отдай, – со сдержанным смешком произнёс Дзэнин. – Ты сейчас в меньшинстве. – Меня это не пугает, – ухмыльнулся он. – О, я знаю, тебя пугает «мой ёбырь», – его выразительные, продолговатые глаза недобро смеялись над ним, ладони Дзэнина мягко стекли вниз и упёрлись в его грудь. – Сукуна, а что происходит? – дружелюбно начал Сатору. – Ты опять за своё? – Не оставляй свои вещи без присмотра, Годжо, а то украдут. Наоя вздрогнул. Отлично, к «принцессе», «шлюхе», «красотке» добавилась ещё и «вещь». Внутри всё кипело от пережитого унижения и ненависти. Ненависти острой, как заточенный нож. Он знает, что не вывезет прямой конфронтации с Сукуной. Тот тупо сильнее, выше, шире его самого. Всё, что у Наои есть – это слова Годжо. Что надо не быть собой, а быть кем-то другим. Чем-то другим. Однако, отталкивающим у него быть не получается, даже его холоднокровный братец искушается, глядя на него. Поэтому, ему приходится быть чем-то сверхпривлекательным, дабы его тупо было жалко снова пиздить. – Тебе вещи нужны? – смутился Сатору. – Что ж ты сразу не сказал, давай я организую благотворительный сбор. Сатору смекнул, что словом «вещь» наградили его одноклассника, но развивать это дальше не стал, решив мягко отвести Рёмена от Наои. – Обойдусь, – фыркнул он. Наоя смог окончательно расслабиться только в тот момент, когда этот мудила, дважды устроивший ему сотряс, съебался куда подальше, оставив его наедине с друзьями. – Я всё видел, – вмешался Сугуру. – Ты забываешься? Или травмы так сильно сказались? Не заигрывай с ним, не надо. Ты сделаешь хуже. Лучше позволить себя избить, чем... Сугуру притих, не решаясь произносить дальнейшие мысли вслух. – Я тебя понял, – смиренно вздохнул Наоя, словно познавший «дзэн», так, обычно, вёл себя Годжо, но Дзэнин лишь учился мимикрировать под просветлённое состояние Сатору, внутри таковым, естественно, не являясь. – Но и ты меня пойми, мне не хочется обратно в палату. – Ты отравишься в палату определённо не один, – вмешался Сатору. Девчонки переглянулись и врезали Сатору по голове. – Угомонись уже, боец! – рявкнула Утахиме. – Ты просто не осознаёшь, что всё может закончиться инвалидностью или чем похуже, – попыталась осадить друга Сёко. – Скоро выпускной, надо пережить этот год, ребят, как хотите. – И, Годжо, очень эгоистично рисковать ещё и Сугуру, – добавила Утахиме с упрёком. – Я не собираюсь рисковать Сугуру, – голографические глаза Сатору опасно сверкнули. – Такую ошибку я больше не допущу. Гето положил ладонь на его плечо и сказал: – Эй, куда ты, туда и я. Это не обсуждается. Сатору посмотрел на него так, будто в этом мире всё вымерло, кроме его друга. Утахиме толкнула Иэйри локтём в рёбра и что-то шепнула той на ухо. Наое в это время пришло сообщение от брата. Тот писал, что заберёт его после уроков. В любой другой день до инцидента на крыше он бы обрадовался. Но не теперь, когда шпана из параллельного класса затаила обиду и жаждет отомщения. Наоя не хотел, чтобы у брата были из-за него проблемы, только не теперь, когда он уже относительно взрослый и дееспособенный. «Спасибо, но я сам доберусь.» Наое даже в голову не могла прийти мысль что брат может тупо беспокоится за него, потому что Тоджи - чёрствый, не обременённый переживаниями. Тоджи не лез в его жизнь. Не спрашивал про уроки, оценки, поведение. Не доёбывался по пустякам, в целом, с ним было комфортно сосуществовать и было бы ещё комфортнее, если бы Наоя его не любил. «Я твоего мнения не спрашивал. Буду ждать у тебя у школы. Не выйдешь сразу после звонка – зайду за тобой сам.» Наоя аж побледнел, но они оба – Дзэнины, гордость и упрямство у них в крови. «Я буду с друзьями. Не нужно унижать меня через демонстрацию излишней опеки.» Но Тоджи безапелляционно ответил: «Я буду ждать тебя после звонка и если ты не выйдешь, то всем причастным пизда. В том числе твоим друзьям.» Вздохнув Дзэнин спрятал телефон в карман и почувствовал резкую боль в затылке. Сатору, который ловил малейшие изменения в людях, окружавших его, поинтересовался из вежливости о его самочувствии, получив в ответ небрежную, классическую отмазку, что всё в порядке. Наое безумно не хотелось, чтобы Тоджи отсвечивал. Но он засветился. *** – Теперь ты под охраной, красотка? Сукуна выцепил его в коридоре, но Сатору встал между ними, взглянув на Рёмена со свойственным ему снисхождением. – Иди, куда шёл. – Я-то пойду, – сказал он. – Пойду и выясню, что за мужик растлил малолетку и доложу об этом, куда следует. Наоя обречённо сомкнула веки. Полшколы любопытных глаз и ушей уставились на них, зашептались между собой. Сатору обвёл столпившихся взглядом, от которого внутри всё сжималось. Но, по-настоящему, всё сжималось только у Дзэнина. Он вышел из-за спины Годжо и встал напротив Сукуны. Недолго думая, он подался вперёд, нагло целуя, обхватив ладонями его лицо. Рёмен сжал кисти его рук отстраняя от себя. – Делай, что хочешь, но теперь ты опозорен также, как и я. В любой другой момент, Сукуна бы размазал этого парня по стенке, по полу, по всем поверхностям этой грёбаной школы, сбросил бы с крыши самостоятельно, расщепил бы на атомы, но... не теперь, когда эта дрянь одним своим вызывающим взглядом держал его за яйца. – Я в восторге от твоей тупости, – усмехнулся Сукуна, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Я ж могу аннигилировать тебя здесь и сейчас. Ты думаешь Годжо или это стадо дрожащих овец меня бы остановили? – Походу, ты вообще без тормозов, господин Рёмен – ответил Наоя, не сводя с него глаз. Всё это время, Сукуна находился, как под прицелом. – Ты, очевидно, тоже, я же мог не позволить тебе этого сделать. – Но ты позволил, – усмехнулся Наоя, прикрыв губы тыльной стороной ладони. – Поверь, господин Рёмен, если бы я знал, что буду сто процентов аннигилирован, то никогда бы не решился на это. Отвернувшись, он, прорезая себе дорогу плечом, продрался сквозь толпу и зашёл в уборную. Взглянул на себя и нетерпеливо врубил воду в кране, умыл лицо с каким-то остервенением и отвращением к себе самому. Вся его борьба за себя – это какая-то блядская раскрепощённость, которая подавляется ровно в тот момент, когда всё заходит слишком далеко. Он не способен долго играть роль «принцессы», потому что гордость мешала. Желание втащить было сильнее, чем стелиться. Но и втащить он не мог. Объективно, он был слабее. Сугуру зашёл следом, прислонив к груди предплечье и осторожно спросил: – Если это дойдёт до директора, то будет плохо, понимаешь, да? – Мне плевать, – огрызнулся Наоя. – Извинюсь и всё. – Могут вызвать родителей, – добавил он. – Или твоего брата. – Это уже проблема, – вздохнул Дзэнин. – Ну, включу всё своё обаяние и попрошу этого не делать. – Блять, жаль, что ты не включал своё обаяние раньше, чтобы нас после уроков не оставляли, – слабо улыбнулся Гето. Наоя пожал плечами. Он не думал, что когда-нибудь этот блядский навык пригодится ему вне стен дома его брата. Теперь же, ему приходится быть «принцессой», «шлюхой», «вещью», «красоткой», лишь бы его не подвели к краю крыши со словами «Ну, прыгай». Он бы не прыгнул. Возможно, он бы унижался, в попытке сохранить жизнь. По-любому бы так и было. Он не Годжо, который реально верит в карму, духов и человеческое достоинство, когда оказывается подведён к самому краю. Он верит только в материальную, физическую жизнь, которая может оборваться по чьей-то нелепой прихоти. И, сейчас, его жизнь – это игра с огнём. – Да, Дзэнин, ты смог всех удивить, всех, но не меня, – изрёк Сатору. – В принципе, я знал, что тебе себя будет жалко и ты будешь играть, как умеешь. Скучным ты никогда не был, поэтому этот образ ты бы просто не вывез. Однако, предостерегу, если он захочет перейти черту, то тебе придётся играть дальше, выпустишь наружу запуганного зайку и хана твоему образу. Будешь мало того, что отпизжен, так ещё и максимально опущен. У Наои округлились глаза. – Ну, охуеть, ты мне тут перспективы нарисовал. Сатору ответил: – Потренируйся ещё, поверь, если он зауважает тебя, как человека, то сам далеко не зайдёт и другим не позволит. – Не неси бред, я в одном диалоги с ним скатываюсь от «принцессы», до «шлюхи», где та грань, когда от «просто отпиздить», всё может скатиться в... блять, даже представлять стрёмно. – Тут уж надо доверять своей интуиции, поверь, ты сам поймёшь, что делать. Главное, выключи в себе нытика и не будь жалким, – объяснил Сатору. – Его бесят люди с жалким видом, да и гордецы, признаюсь, тоже его бесят. Тут будет сложно. Но, помни, чем меньше реакции ты дашь, тем лучше для тебя. Наоя нихрена не понял. Это было так витиевато, но, по сути, главная мысль прозвучала вначале «полагаться на интуицию». И интуиция подсказывала ему, что не обязательно быть жалким, чтобы вызвать жалость. И давить надо на то, что он способен развить, как ему уже казалось, в любом мужчине, кто выше его, сильнее, выносливее. Вот, только, не пришлось бы потом за это расплачиваться. *** Сатору был аккуратным, но не придирчивым. Он допускал индивидуальность и понимал, что не все живут, как он, не все способны разделять его взгляды и, вообще, мир такой многогранный и в нём столько разных, выделяющихся особенностей. Одной особенностью в своей жизни, он считал Сугуру и его абсолютное бескорыстие. Он был простым мальчишкой из обычной, средней семьи. У него были сдержанные отношения с родителями, убранная, минималистичная комната. Сугуру был эхом его приземлённости, человечности и безусловной преданности, появившийся в тот момент, когда он продемонстрировал своё неравнодушие. Сугуру был его последователем, неизменным соратником, товарищем, лучшим другом. Он был ему близок настолько, что ощущался неотъемлемой частью тела. Прямым продолжением его самого. Его голосом в момент тишины. Его тишиной в моменты потока сознания. Он был тихой гаванью, островком безопасной стабильности, но, также, мог выражать протесты, категорическое несогласие, при этом всегда оставаясь на его стороне, встречая всякое дерьмо плечом к плечу. Сугуру был его «псиной» и эта преданность восхищала Сукуну, потому, чаще всего, Гето отделывался оскорблениями в свою сторону, в отличии от Годжо, которого он терпеть не мог. Если Сугуру был настоящим, обыкновенным, статическим. То Сатору – это ж небожитель с набором заумных речей, от которых выворачивало наизнанку. Сатору казался искусственным, ненастоящим, с отталкивающим эффектом «зловещей долины» из-за своей белоснежности. Из-за инопланетных, сканирующих глаз, кварцевой кожи и поразительной невозмутимостью, с которой он может терпеть боль или причинять её. Сатору искренне не боялся боли, потому что знал: от неё можно абстрагироваться, сбежать, забыть про неё. Но не осуждал тех, кто не мог жить так, как он, спокойно принимая тот факт, что он не транслирует истину в последней инстанции, ведь истина у каждого своя. Иногда, Наоя ощущал себя декорацией для этого дуэта, чтобы они не палились. Нанами отвалился и им нужно было срочно заткнуть его отсутствие кем-то ещё. Вот тогда и свалился на их шею новенький с любопытными нюансами в жизни, в которую Сатору хотелось немедленно запустить скользкие щупальца своего интереса. Тоджи посигналил. Хотя, казалось бы, он был единственным, кого забирали на машине. Наоя смутился, бегло попрощался с друзьями и метнулся к брату, но, тут, путь ему заслонила чья-то широкая грудь, в которую он чуть ли не врезался, успев вовремя притормозить. – Торопишься, красавица? – Не сейчас, – прошипел Наоя. – Тебе же хуже, если не отойдёшь. – Вижу, он не торопится вмешиваться, – хмыкнул Сукуна, хватая парня за подбородок. – Что, боится нападать на школьника при свидетелях? Сатору опустил здоровую руку на плечо Рёмена и очень вежливо произнёс: – Тебе же сказали: не сейчас. Наоя выпрямил плечи, приосанился, мягко отодвинул от себя ладонь Сукуны, держащую его лицо и сказал: – А ты бы рискнул напасть при свидетелях? Помнишь, что было на крыше? Я помню, хотя ты, походу, пытался выбить эти воспоминания из моей головы. Так что не опускай его до своего уровня. Звук пощёчины разрезал пространство. Голова Дзэнина отклонилась, но он только улыбнулся. Пульсирующая боль, стремительно наливающаяся алым расползлась по лицу, но он сдержал болезненный стон, не смог сдержать только влагу, рефлекторно набежавшую на глаза. Сатору уже развернул Рёмена, с целью обратить его рожу в кровавое месиво, но Дзэнин сказал: – Таким я тебе больше нравлюсь? Рука Сатору дрогнула и он сконцентрировал взгляд на товарище, Наоя же продолжил свои провокации: – Или уже не так красиво? – он сделал шаг ему навстречу и замер напротив его лица. Он знал, Тоджи смотрит, возможно, даже наслаждается, потому что карма возвращалась к Наое с процентами. – Ударь меня ещё раз тогда, возможно, я для тебя заиграю новыми красками. Или новыми красками заиграет моё зрение, как знать. Сатору отошёл в сторону, наблюдая со стороны реакцию Рёмена. Тот смотрел на Наою сверху вниз, как реальная угроза, но и сам Дзэнин упрямо вздёрнул подбородок, накрыв прохладной ладонью пострадавший участок кожи. – Иди, принцесса, развлекай своего ёбыря. Наоя закатила глаза и, обходя обидчика, специально врезался в него плечом, вызвав у того язвительный смешок. Наоя молча сел в машину, целенаправленно на заднее сиденье, заткнул уши наушниками и залез в телефон. Тоджи поправил зеркальце, изредка поглядывая на мелкого, так ничего ему не сказав, решив повременить с разговором до дома. Припарковавшись, Тоджи заметил, что братец со скоростью пули вылетел из машины, торопливо открыл дверь, разулся и забежал в свою комнату. Распахнув окно, он уже планировал вылезти, но Тоджи схватил его поперёк живота и подтянул к себе, не позволяя тому сбежать. – Ты забыл отпроситься. – Пусти! – Наоя колотил ногами в воздухе. – Что за детский сад? – Фушигуро поставил его на пол и попытался удержать, но он активно мотал головой, боясь позорно разреветься на глазах брата. – Пусти, я сказал! Тоджи толкнул его в стену, вовремя подставив ладонь под голову. – Успокойся, – требовательно. Наоя замер и с вызовом взглянул в потемневшие глаза брата. Он и ему противостоять не мог. Вообще никому не мог. Сукуна был прав, он просто дешёвка, которая иначе вести себя не может. – Что? Хочешь сказать, что тебе не нравится видеть меня вот таким? Я знаю, что был не прав, когда говорил, что ты сам виноват, я понял это ещё до того, как оказался в больнице, иначе бы не пришёл к тебе жить! – Не о том думаешь. Он бы хотел сказать о том, что боится, что ему не нравится получать, не нравится, что к нему приковано столько нежелательного внимания и, особенно, ему не нравится то, что человек, который способен размозжить его голову об асфальт и не понести за это ответственности кружит поблизости, как пиранья, готовая вонзить в него свои зубы. – Не надо забирать меня из школы, так ты сделаешь только хуже, – набрав воздуха в лёгкие, сказал Наоя. – Это всё скоро закончится, это последний год. И он не знал, насколько пророческими окажутся его слова.