Транспозиция (H&S#2)

23 ноября Пятница 13:57 Когда Сомерс вышел в метель, снег уже затвердел и превратился в ледяные иголки, впивающиеся в щеки. Ветер свистел в ушах, а тяжелые снежные вихри танцевали по территории Виндзора, скрывая все за пределами нескольких метров. Сомерс знал, что следующие его шаги, могут иметь большое значение; напарник ранен, Коламбия похитила Адалин, а Мерил сбежала прямо навстречу худшей из опасностей. В довершении всего, где-то в недрах Виндзора затаился серийный убица. Когда порыв взметнул снег, поднимая и развеивая по ветру, Сомерс осознал, что на самом деле ему не нужно принимать никаких решений. Есть работа и ответственность. Он должен найти женщин и постараться предотвратить дальнее ухудшение ситуации. Напарнику придется какое-то время заботиться о себе самому. Решение было дерьмовым, но, с другой стороны, выбор тоже был никудышным. Если женщины попытаются добраться до конюшни, то обнаружат там Хазарда, который, возможно, сумеет взять ситуацию под контроль. Но если они направятся в оранжерею или на стрельбище, неизвестно, что может произойти. Ближе всего располагалась оранжерея, в которой было много тепла и мест, где можно укрыться. Сомерс повернул на север и с трудом побрел по снегу. Буря уничтожила следы; зазубренные кристаллы льда осыпали все вокруг, ударяя по рукам и голове Сомерса и наращивая сугробы. К тому времени, как Сомерс прошел десять метров, ветер и лед стерли его следы. В такой день, как этот, человек мог умереть. Сомерс слышал о двух женщинах, погибших в такой шторм. Это случилось в начале лета, когда они поднялись в высоко в горы. Буря налетела стремительно, застав их врасплох. Они умерли от переохлаждения, а когда шторм утих и были найдены тела, случившееся показалось одной из тех тайн про запертую комнату: женщины погибли менее чем в десяти метрах от собственной машины и, скорее всего, так и не поняли, насколько близко находились к ней. Сомерс задумался, можно ли назвать это милосердием. Ледниковый период. Наверное, так и было на самом деле. Возможно, глобальное потепление спровоцировало кое-что похуже, и вот оно: не повышение уровня мирового океана, не изнуряющая жара, ничего подобного. Лед. Белое и серое поглощало мир сантиметр за сантиметром, отказываясь отпускать. Сомерс тряхнул головой, пытаясь избавиться от этой мысли, но это оказалось нелегко. Чертов Хазард поместил ее туда, и она застряла в черепушке Сомерса: все люди в Виндзоре погребены под толщей льда на несколько миллионов лет ледникового периода, пока какой-нибудь археолог будущего не обнаружит их. И наверняка окажется в таком же замешательстве, как и мы, подумал Сомерс, оскалившись в мрачной ухмылке. Было бы неплохо просто отодвинуть всю эту гребаную проблему на несколько миллионов лет. Они никогда не узнают, сказал Хазард, и слова застучали, как кусочки льда в пустой чашке. Они так и не узнают, когда мы умерли. Сомерс протопал по очередному сугробу. Глаза начали слезиться от колкого снега. Это было безумие. Старое доброе повседневное безумие. Следовало вернуться в конюшню. Запереть дверь. Подкинуть в печь угля. Дождаться, когда утихнет буря, потому что это никакой не ледниковый период. Через неделю наверняка снова будет градусов пятнадцать. Надо было сделать все возможное, чтобы убедиться, что Хазард в порядке. Он мог бы обеспечить их безопасность до прибытия спасателей. И что об этом подумал бы Хазард? Что сказал бы этот большой, задумчивый увалень, если бы Сомерс бросил женщин на произвол судьбы? Иисус гребаный Христос, Сомерсу хотелось заорать. И ведь это не самый главный вопрос. Настоящий вопрос, терзавший Сомерса так, что он почти сходил с ума, почему его так волнует, что подумает Хазард. Этот ублюдок даже не помнит, когда у Сомерса день рождения; он явно не желал иметь с ним ничего общего. Ветер сменил направление, осыпав спину куртки Сомерса снегом, и он издал разочарованный вой. Буря поглотила звук. Сомерс никогда в жизни не испытывал ничего подобного: чувство нарастающего внутри шума, чувство остающейся дрожи, когда он исчезает, и остается лишь шум ветра. Сомерс чувствовал себя немного глупо, как будто пытался подняться по эскалатору, движущемуся вниз. Смущение взломало страх и злость, и мысли прояснились. По крайней мере, одно было очевидно: ледниковый период или нет, но если он загнется в метели, то прибьет Эмери Хазарда за его чертово упрямство. Потребовалось несколько секунд, чтобы нелепость мысли дошла до измученного, замерзшего мозга, и оскал превратился в улыбку. Вымученную, но настоящую. Впереди ветер сорвал снежный покров, и на мгновение теплица оказалась открытой. В отличие от приглушенного подводного штормового света, теплица сияла, словно маяк света, тепла и жизни. Сквозь стекло, блестевшее от талого снега, виднелись банановые деревья, зеленые, фиолетовые и желтые, а самые высокие пальмы топорщились под самым куполом. Внутри не было заметно ни малейшего движения. Сомерс подумал, что это похоже на вывернутый снежный шар: кружащиеся кусочки белой бумаги, окружавшие хрупкий игрушечный мирок. Сомерс подошел ближе, благодарный за то, что широкие стеклянные стены закрыли его от снега и ветра. Дышать стало легче, в горле перестало першить, и он поморгал, чтобы прояснилось в глазах. А затем увидел то, что окрашивало дверь оранжереи и ступени в черный цвет в тусклом свете бури: кровь.