sloopy pet

3. С Какаши всё было по-другому. Он был… особенный, тот, кого Ирука никогда раньше не встречал. Привыкнуть поначалу было сложно. Тело помнило иначе, и мысли возвращались снова и снова, как заезженная пластинка, как та самая жвачка, которую невозможно выплюнуть. До Какаши были другие. Их было несколько. Было ли с ними хорошо? Любил ли их Ирука, хоть немного, или просто был рядом, чтобы не терпеть выскребающую изнутри пустоту и одиночество, чтобы рядом был хоть кто-то? Ируке было стыдно признаться, но он редко получал удовольствие. Всё начиналось еще с проникновения — вроде бы и смазка была, и он был психологически готов, он же сам этого хотел, сам искал, сам соглашался, но всё равно было больно. Не остро, не режуще, а тупо, противно, глубоко внутри. В первый раз Ирука вообще не ожидал, что будет так. Он считал себя подготовленным. Читал форумы, смотрел видео, практиковался сам — вводил пальцы, потом игрушки, постепенно, осторожно, привыкая к ощущению наполненности. Думал, что знает, чего ждать. Думал, что готов. Он не был готов. Может, виноват был партнер. Может, нужно было медленнее, нежнее, больше смазки, больше времени, больше слов. Может, сам Ирука слишком зажался, испугался в последний момент, но не посмел признаться. Ему было сложно что-то сказать, будучи голым, будучи уязвимым, когда над ним нависают, неумолимо, настойчиво. Да, первый раз был отвратительным. Когда в него вошли — медленно, да, достаточно осторожно, да— Ирука стиснул зубы и зажмурился, пытаясь дышать. Это можно было вытерпеть. Можно было лежать и ждать, пока пройдет. Но когда член начал двигаться, пусть медленно, пусть осторожно, боль стала сильнее. Она отдавала куда-то в низ живота, тянула поясницу, заставляла внутренности сжиматься в тугой комок, который только мешал, делал всё хуже. Ирука помнил, как, не вытерпев, решил как-то отреагировать, хоть что-то сказать, потому что было больно и обидно, и все, что он смог сделать, это пробормотать что-то вроде «это слишком…», как будто стесняясь, как будто стыдясь. Партнер ответил — Ирука не запомнил лица, только голос, — ответил что-то вроде «брось, всё нормально». Ирука послушался. Если сказали, что нормально, значит, нормально. Кто он такой, чтобы спорить? Он терпел всё оставшееся время. Время растянулось, стало вязким, как патока. Боль была неострая, но какая-то особенно противная, въедливая, в самом уязвимом месте, которое он добровольно отдал другому человеку. А ведь Ируке было сложно даже раздеться при нем, сложно было лечь, раздвинуть ноги, не прикрываться, не убегать. Хотелось сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть. Но он лежал и терпел, потому что так надо. Потому что он сам этого хотел. Потому что если сейчас остановиться, то всё зря, да и зачем он тогда нужен… Когда всё закончилось, Ирука выдохнул с таким облегчением, будто вынырнул из-под воды. Сбежал в ванную, заперся. Крови не было, только чувство дискомфорта между ног и тянущая боль внизу живота, какой у него еще не было, позывы в туалет, которые были ложными, и все, что из него вытекала, это только смазка. Он даже касаться там себя не хотел. Мылся, тер себя мочалкой, пытался смыть ощущение, но оно не отмывалось. Гадкое, липкое чувство осело глубоко внутри, словно он был грязным, испорченным, сломанным. Словно это он виноват, что всё вышло так. Последующие разы были чуть лучше. Совсем чуть-чуть. Ирука научился расслабляться — или убедил себя, что научился. Научился терпеть, отключаться, думать о чем-то другом, пока тело делало то, что от него хотели. Партнеры менялись, лица сливались в одно, имена забывались. Иногда спрашивали: «Всё нормально?» Ирука отвечал «да». Он стискивал зубы и кивал, потому что если сказать, что больно, — значит, признать, что он не справляется, и тогда они уйдут, бросят, и он снова останется один. Ирука сам идиот. Надо было сказать. Надо было остановить. Но он не умел. Не умел тогда, не умел долго потом, и только с Какаши начал учиться, потому что Какаши требовал честности. И Ируке как-то не хватало духу ему врать. Он мог молчать, терпеть, но не врать, только не ему. Не потому, что боялся наказания, а просто не мог, не мог предать доверие единственного человека, которому, наверное, было не все равно на него. Какаши заслуживал другого. Иногда, лежа в пустой квартире или занимаясь рутинным делами или идя на работу сквозь утреннюю толпу или с работы домой, Ирука ловил себя на странных мыслях. На фантазиях, в которых не было согласия, в которых его просто брали — без вопросов, без этих дурацких «как ты?», без необходимости отвечать и решать, в которых можно было просто лежать и ничего не делать, потому что выбора нет, потому что выбора не дали. Он знал, что это глупо, что он никогда не хотел бы по-настоящему, ччтобы его изнасиловали. Но… боль казалась единственно возможным исходом, единственно правильным. Ирука ловил себя на том, что прокручивает в голове те первые разы — снова и снова, как заевшую пластинку. Вот он лежит, раздвинув ноги, или стоит на коленях, и чувствует эту тупую, противную боль, и ничего не делает. Не останавливает, не просит прекратить, не уходит — как это он собственно и делал. Просто лежит и терпит, пока партнер двигается в нем, получая свое удовольствие, и будто бы все так и должно быть. На большее Ирука не способен. Боль показывала ему его место. Напоминала, кто он такой. Что он не достоин ничего другого. Только этого — быть использованным, быть вещью, быть дырой, в которую можно кончить и забыть. Он знал, что это неправильно. Что здоровые люди так не думают, не фантазируют о том, как их насилуют, не смакуют воспоминания о боли, не прокручивают их снова и снова, пока не начинает тошнить. Но ничего не мог с собой поделать. Эти мысли приходили сами, заползали под кожу, и он перебирал их, как единственное, что у него есть. Потому что если он не достоин любви, если он не достоин нежности, то хоть это у него есть. Боль. Унижение. Право быть просто телом, просто объектом, просто ничем. От этих мыслей он чувствовал себя еще более дефектным, еще более сломанным, еще более неправильным. Потому что нормальные люди не хотят, чтобы им делали больно. Нормальные люди хотят любви, заботы, нежности. А он хотел вот этого — чтобы его брали без спроса, чтобы не спрашивали, чтобы просто пользовались, чтобы потом остались синяки и чувство, что он на своем месте. Он вспоминал те первые разы, когда терпел и молчал, и где-то глубоко, в самом темном углу сознания, ворочалось гадкое, липкое удовлетворение — ты сам этого захотел, заслужил такое обращение. И это было хуже всего. Не сама боль, а мысль, что он ее заслужил. Что он сам во всем виноват. Что если бы он был другим, если бы он был нормальным, ничего бы этого не было. Наверное, только с Какаши он научился получать удовольствие от секса. Помнится, в первый их раз, обычный, без связываний, без ролей, без ничего, когда Ирука разделся и просто лег, пассивно и безучастно, Какаши был озадачен. Он словно не знал, что с этим делать — или знал, но не хотел. Как будто ему было не все равно. Его первые прикосновения были такие осторожные, словно он касался не кожи, не этого грязного тела, а крыльев бабочки. Целовал, обнимал, вместо того, чтобы просто взять свое. Пальцы скользили по позвонкам, по лопаткам, по пояснице, и Ирука чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Ирука злился, зажимался первое время, хотелось сказать, чтобы Какаши бросил это дело, перестал его мучать, перестал насмехаться над ним. Вот он готовый, бери и не делай ерунды. Ирука почти сделал это, но тело само начало отвечать, и он не захотел уходить, как собака, которая пригрелась у батареи. Это было долго, очень долго, и почти не больно. Даже приятно. И Какаши должен был обладать большим запасом терпения для этого. Но впервые… впервые Ирука после секса не чувствовал себя грязным, и ему не хотелось сбежать побыстрее в ванную.

***

Ирука сидит сверху. Руки за спиной, сложены под прямым углом, связаны ремнем — кожаным, широким, надежным. Локти почти касаются друг друга, лопатки сведены, от этого грудь подается вперед, а спина прогибается, заставляя держать равновесие. На глазах плотная повязка, узел затянут на затылке. Ошейник слегка натянут, врезается в нежную кожу шеи, на которой все еще расцветают старые синяки — сиреневые, желтеющие по краям. Поводок у Какаши в руке, намотан на кулак коротко, внатяг, чтобы каждое движение отдавалось в горле. Ирука двигается медленно. Плавно, почти лениво, опускаясь и поднимаясь в собственном ритме, который никто не задавал, кроме него самого. Глаза закрыты, на лице — не боль и не удовольствие, а что-то среднее, глубокое, ушедшее внутрь. По виску стекает капля пота, сбегает по скуле, теряется в уголке губ. Ирука облизывается, не открывая глаз. Какаши смотрит на него снизу вверх. Лежит на спине, ноги согнуты в коленях, ступни упираются в матрас. Он позволил себе просто лежать и смотреть, не касаться, не направлять, не ускорять. Безумно хочется большего. Хочется перехватить инициативу, перевернуть, вбиться глубоко, жестко. Но Какаши не делает ничего, только смотрит, как Ирука двигается в своем темпе, как сам выбирает глубину и ритм. Это сложнее, чем делать самому. Терпеть, не вмешиваться, позволять другому быть медленным — почти пытка. Но Какаши терпит. Сжимает зубы, дышит глубоко, смотрит. Поводок натягивается сильнее. Ирука тянется вслед за ним, запрокидывая голову, открывая горло, подставляя синяки под взгляд. Едва слышный хрип срывается с губ — не стон, не всхлип, просто звук, который не получается сдержать. Какаши тянет еще. Совсем чуть-чуть. Ошейник врезается глубже, Ирука открывает рот, ловя воздух, и на мгновение замирает, прежде чем начать двигаться снова. Еще медленнее, чем раньше. Почти останавливаясь в верхней точке, почти выходя совсем, и снова опускаясь, чувствуя, как наполняется, как растягивается, как внутри разгорается тяжелое, тягучее тепло. Какаши сглатывает. Смотрит, как Ирука кусает губы, как морщится, когда находит нужный угол, как расслабляется, когда получается. И ничего не делает. Только держит поводок и дышит. — Не спеши, — говорит он тихо. Ирука всхлипывает — едва слышно, сдавленно, словно этот звук вырвался помимо воли. Дышит тяжело, рвано, грудная клетка ходит ходуном. Мышцы бедер и икр горят огнем, каждое движение дается с усилием, но он продолжает, упрямо, как заведенный. Член Какаши наполняет его полностью, до самого основания, и Ирука чувствует это каждой клеткой — распирание, полноту. Он делает еще несколько движений. Медленных, почти незаметных — больше покачивается, чем двигается вверх-вниз. Тело не слушается, но он пытается. — Я устал, — сдается он наконец, пробормотав это едва слышно. Какаши выдыхает. Только этого он и ждал. Он видел, как Ируке тяжело, видел каждую микропаузу, каждую дрожь в коленях, каждый сдавленный вдох. Видел, как тот пытается продолжать, хотя силы уже на исходе. Молчал, ждал, потому что Ируке нужно было самому это сказать, проговорить через рот. Какаши отпускает поводок. Тот падает на кровать, змеей скользит по простыне. Затем приподнимается на локтях, садится, кладет руки на талию Ируки — мокрую от пота, горячую, дрожащую. — Сейчас медленно приподнимись, — говорит Какаши. Ирука повинуется. Пытается приподняться, но со связанными руками это выходит неуклюже, неловко. Он мычит что-то себе под нос, когда член Какаши выскальзывает из него, оставляя привычное уже чувство пустоты. Его собственный член покачивается между бедер — твердый, влажный, с блестящей каплей на головке. Какаши садится на колени. Притягивает Ируку к себе, разворачивает, подталкивает ближе к изголовью. Ирука послушен, как кукла — ноги сгибаются, тело поддается, он садится на колени, балансирует, чтобы не упасть. Какаши буквально двигает им, переставляя, как фигуру на доске. Ирука связан, абсолютно беспомощен, и в этой беспомощности есть что-то правильное. Какаши оказывается сзади. Садится на колени, пристраивается, кладет руки на бедра. Ирука сам подается назад, прижимается ягодицами ближе, ищет контакта, тепла, наполнения. — Нетерпение, — говорит Какаши. Голос звучит почти назидательно, но в уголках губ прячется что-то, похожее на усмешку. — Прости, — бормочет Ирука, виновато, привычно. Какаши тянется за смазкой, хотя там и так влажно, скользко, готово — Ирука весь мокрый, текучий, разогретый долгим ожиданием. Но Какаши любит эту маленькую заминку, этот ритуал — смазать себя, провести ладонью по члену, потом коснуться пальцами Ируки между ног, проверить, погладить, добавить еще немного, на всякий случай. Чтобы уж точно не больно, чтобы уж точно только хорошо. Он приставляет головку ко входу. Медлит секунду, глядя, как Ирука замирает в ожидании, как спина напрягается, как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Потом входит. Медленно, плавно, давая привыкнуть, давая прочувствовать каждое мгновение, каждое миллиметровое продвижение внутрь. Руки на боках сжимаются крепче, пальцы впиваются в кожу, оставляя белые следы. Ирука выдыхает. Длинно, шумно, со всхлипом, запрокидывая голову назад, на плечо Какаши. Затылком прижимается, трется о чужую щеку, по-звериному ища тепло, защиту, близость. Волосы скользят по груди Какаши, щекочут, путаются. Какаши обхватывает его одной рукой поперек груди, притягивает ближе, вжимает в себя. Второй ложится на горло — не давит, просто держит, просто чувствует пульс под пальцами. Часто-часто, как у загнанного зверька, который сам загнал себя в эту ловушку и счастлив. Какаши двигается. Сразу задает активный темп, без раскачки, без прелюдий. Возбуждение тяжелое, горячее, оно копилось все те десять минут, пока Ирука мучил его своей медлительностью, своими покачиваниями. Вид, конечно, был красивый, но Какаши не железный. У всего есть предел. Словно в отместку, он двигается жестче, глубже, ритмичнее. Без жалости, но и без злости — просто так, как хочется ему, как требует тело, как сжимается внутри Ирука навстречу каждому толчку. Ирука отзывается стонами. Громкими, сдавленными, рваными. Голова запрокинута еще больше, открывая горло, линию челюсти, закушенные губы. Волосы стелются по спине — длинные, темные, отросшие уже ниже лопаток, они щекочут Какаши грудь, живот, путаются в пальцах, когда он перехватывает Ируку поудобнее. Какаши цепляется за бедра одной рукой, другой перехватывает через грудь, прижимает плотно к себе, чтобы тот не падал вперед. Чтобы чувствовал каждое движение, чтобы никуда не делся. — Тебе нравится? — спрашивает Какаши. Голос низкий, с хрипотцой, почти в самое ухо. — Нравится, когда я тебя трахаю? — Да, — выдыхает Ирука. Всхлипывает. Слова выходят с трудом, сквозь стоны, сквозь сбитое дыхание. — Мне… нравится… когда ты меня трахаешь… Голову запрокидывает еще больше. Губы припухшие, зацелованные, влажные, приоткрытые. Какаши выдыхает. Движения становятся глубже, тяжелее, почти на грани. Он чувствует, как внутри Ируки все сжимается, как мышцы пульсируют вокруг него, как тело само просит продолжения, требует финала. Ирука стонет, ерзает, пытается найти положение, в котором сможет продержаться дольше. Он явно хочет себя коснуться — член так и ходит между бедер, твердый, влажный, умоляющий о внимании, — но руки связаны за спиной. — Какаши, пожалуйста… — Кончай без рук. — Не могу, — всхлипывает Ирука обиженно. — Сегодня точно не смогу… Голос дрожит, срывается. Он и правда не уверен, что получится. Иногда получается, иногда нет. Сегодня он слишком долго терпел, слишком долго ждал, слишком устал. — А ты попробуй. Ирука стонет разочарованно. Стискивает зубы так, что желваки ходят на скулах. Закрывает глаза, пытается сосредоточиться, но каждое движение Какаши сбивает, размазывает мысли, превращает их в горячую кашу. Он может только слушать — свое дыхание, чужое, шлепки тел, скрип кровати. Только чувствовать — как член входит, выходит, входит снова, как внутри все сжимается в тугой пульсирующий ком, как колени, расставленные в стороны, начинают дрожать от напряжения. Он почти смиряется. Почему-то сегодня кажется, что Какаши не будет его касаться. По крайней мере, пока не кончит сам. И все же пробует еще одну попытку. Ерзает, подается назад, пытается поймать ритм, который позволит ему добраться до края. Протестует молча, просто движением, просто тем, что не слушается. Шлепок по ягодице — звонкий, обжигающий. Ирука вскрикивает, дергается всем телом, сжимается вокруг члена. — Не двигайся, черт побери. Ирука шепчет извинения, голова свешивается вперед, волосы падают на лицо. Он шепчет извинения снова и снова, тихо, почти беззвучно, в такт толчкам. Какаши двигается быстрее чувствует, как внутри нарастает знакомое напряжение, как тело требует разрядки, как еще немного — и все. Ирука под ним всхлипывает, мычит что-то неразборчивое, сжимается и разжимается в такт, непроизвольно, инстинктивно. Какаши ловит ритм. Сейчас. Еще немного. Он наклоняется вперед, почти ложится на спину Ируки, кусает его за плечо — не больно, просто чтобы оставить след, просто чтобы тот знал, что он здесь. Затем Какаши чувствует, как Ирука сжимается вокруг него — сильно, ритмично, почти до боли, — и это подбрасывает его за край. Он кончает глубоко внутрь, утыкаясь лицом в волосы Ируки, выдыхая сквозь зубы, сжимая бедра до синяков. Несколько секунд тишины. Только дыхание, только стук сердца, только тепло разливается между ними, тяжелое, влажное, правильное. Какаши не выходит. Медленно двигается внутри, чувствуя, как его сперма стекает по члену вниз, смешивается со смазкой, но пока еще не капает на простыни, удерживаемая теснотой. Он тянется рукой к члену Ируки, обхватывает, чувствуя, как тот дергается в ладони, твердый, горячий, влажный от предэякулята. Двигает рукой быстро, почти требовательно, без нежности, просто доводя. Ирука снова сжимается вокруг него внутри — резко, сильно, ритмично. — Горло, — шепчет Ирука едва слышно. Голос сиплый, просящий. — Пожалуйста… Какаши перехватывает поводок, наматывает на кулак, тянет, затягивая ошейник туже. Кожаная полоска врезается в шею, пережимает дыхание. Ирука сипит — тихо, сдавленно, почти беззвучно. Хватает пары движений рукой, чтобы он кончил, — со стоном, с всхлипом, зажмурившись, пачкая спермой пальцы Какаши, свою кожу, простыни под ними. Какаши отпускает поводок, ослабляет. Ирука делает судорожный вдох, откидывает голову назад, на плечо Какаши. Тяжело дышит, прижимается спиной к груди, плотно, тесно, ищет опору. Какаши подносит руку, мокрую от его спермы, к его рту. Ирука тычется губами, носом, щекой, потом открывает рот и устало слизывает. Язык мокрый, чуть шершавый, проходится по пальцам, по ладони, забирает всё дочиста. Какаши смотрит, как Ирука вылизывает его руку, и внутри разливается странное, теплое, почти нежное чувство, которое он не умеет называть словами. Спустя пару секунд Какаши шевелится. Выходит медленно, чувствуя, как мышцы сжимаются, как последние капли вытекают следом. Затем надавливает ладонью на поясницу, на спину, заставляя Ируку наклониться. Тот послушно опускается, с трудом удерживая равновесие со связанными руками, упирается плечами и лбом в постель, сгибается, открывая себя полностью. Какаши раздвигает ягодицы, смотрит. Доволен. Ирука слегка тужится, выдыхает, и сперма начинает вытекать из его дырки — густая, тягучая. Края покрасневшие, растянутые, припухшие. Мышцы сжимаются снова, будто ничего не было, будто в них никогда не помещалось что-то больше пальца, — и снова разжимаются, выпуская остатки. Какаши шлепает по ягодице, та все еще горит после предыдущих ударов. Ирука хнычет, дергается, но не пытается уйти. Какаши встает с кровати, отходит на пару шагов, к столу, где стоит вода. — Какаши… — голос Ируки дрожит, в нем проскальзывает паника. — Я здесь, — отвечает Какаши, не оборачиваясь, открывает бутылку. — Сейчас вернусь. Потерпи. Ирука затихает. Остается в той же позе — коленопреклоненный, согнутый, лицом в постель. Какаши пьет. Медленно, большими глотками, чувствуя, как вода растекается по пересохшему горлу. Смотрит на Ируку — на линию позвоночника, на разметавшиеся волосы, на красные следы от ремня на запястьях, на ягодицы, хранящие отпечатки его ладоней. Смотрит, словно пытается запомнить. Выдыхает. Возвращается к кровати. Садится рядом, первым делом приподнимает Ируку за плечи, заставляя сесть. Тот морщится — тело затекло, суставы ноют, мышцы дрожат. Ремень спустя мгновение падает на постель, освобождая руки. Какаши отстегивает поводок — карабин щелкает громко в тишине. И в последнюю очередь снимает повязку с глаз. Ирука жмурится от света, даже такого тусклого, комнатного. Моргает, привыкая. Встречается с Какаши взглядом — растопленный, влажный, немного растерянный, еще не до конца вернувшийся в себя. Какаши протягивает руку. Гладит его по волосам — медленно, успокаивающе, от лба к затылку, снова и снова. — Ты молодец.