sloopy pet

5. Рука скользит по его предплечью. Приятная, привычная тяжесть головы на плече. Они смотрят какой-то фильм. Триллер, про который оба забудут завтра. Прошло больше половины, Ирука комментирует каждые пять минут — то актера узнает, то сюжетную дыру находит, то просто ворчит, что опять все предсказуемо. Какаши иногда отвечает, иногда просто молчит, слушая этот тихий голос фоном. Ближе. Теснее. Ирука скользит рукой ниже — по груди, по животу, просто касаясь, просто чтобы касаться. Потом тяжесть с плеча перемещается на бедро Какаши — Ирука укладывается, вытягивается вдоль дивана, закидывает ноги на подлокотник, смотрит в экран. Какаши кладет руку ему на голову, перебирает шелковистые пряди. Волосы мягкие, скользят между пальцев, приятно холодит кожу. Ирука хочет. Какаши знает, что хочет. Это чувствуется в каждом движении — в том, как Ирука ерзает, как его ладонь на бедре Какаши становится теплее, как он потирается щекой о чужую ногу, будто случайно. Потом поворачивает голову, смотрит снизу вверх. Вопросительно. Темные глаза, прикушенная губа. Какаши смотрит в ответ. Выдерживает паузу, давая Ируке прочувствовать этот момент. — Тебе всё мало? — хмыкает он негромко. — Всего два часа прошло. — Пожалуйста, Какаши. — Нет. Ты знаешь правила. Правила, которые они оговаривали, висели в воздухе невидимым списком. Сессии — максимум три раза в неделю. Раз в день — хоть полчаса, хоть три часа, но один раз. И отбой в десять вечера — по крайней мере, Какаши уходил спать в это время, а Ирука мог сидеть сколько угодно, но утром подъем в восемь был для Ируки обязательным. Неважно, лег он в три ночи или в одиннадцать. Сейчас было половина десятого. — Я в порядке, — спорит Ирука. — Какаши, пожалуйста… Тот молчит какое-то время. Разглядывает его черты в холодноватом свете от экрана — тени на скулах, блеск глаз, линию губ. Одна губа, нижняя, у него чуть пухлее верхней. Упрямство, смешанное с желанием. Какаши знает, что уступит. Знал с самого начала. Но правила есть правила. — Хорошо, — говорит он наконец. — Но потом будет наказание, потому что это все равно нарушение. — Какое наказание? — Не знаю. Еще не придумал, — Какаши выдерживает паузу. — И да, трогать я тебя не буду, сам будешь справляться. Ирука молчит. Сопит, думает. На лбу собирается складка. — И Паккун будет смотреть, — добавляет Какаши, финальный аккорд. — Да он спит, — Ирука косится на лежанку в углу. Пес свернулся калачиком, только уши подрагивают во сне. Какаши знает, что Ирука не любит, когда пес становится их зрителем. Стыдится, что ли. Один раз, когда Паккун забежал в спальню прямо во время процесса — любопытный, глупый, просто хотел узнать, чем это они там занимаются, — Ирука тут же сжался. Замер, напрягся, спрятал лицо, несмотря на возбуждение, хотя старался не подавать виду. Какаши пришлось прерваться и выпроводить нежданного гостя из спальни. Какаши все равно — собака есть собака, что с нее взять. Но Ирука как-то сказал, что если бы в спальне стоял аквариум, он бы и его накрывал во время секса. Какаши тогда хмыкнул, представил эту картину, и почему-то стало смешно. — Я согласен, — кивает Ирука после секундных раздумий. Возбуждение, желание, что-то еще — Какаши не знает, что именно перевешивает, но доводы разума явно проигрывают. Ирука уже там, уже хочет, уже готов платить цену, которую назовут позже. Какаши выдыхает, что Ирука воспринимает это как сигнал к действию. Он садится рывком, соскальзывает с дивана на пол, встает на колени перед ним. Движения быстрые, нетерпеливые, но в них чувствуется и осторожность — сел так, чтобы не слишком давить на ушибленное место. Какаши расставляет ноги шире, чтобы между них поместился Ирука. Тот собирает волосы в хвост — привычным движением, резинка с запястья, пара оборотов, готово. Волосы стянуты, открывают лицо, шею, линию затылка. Какаши смотрит. Ирука подвигается ближе. Тянется руками, отодвигает пояс домашних штанов, белья. Пальцы теплые, чуть влажные — вспотел, пока лежал, пока спорил, пока решался. Член еще вялый, мягкий, Ирука обхватывает его ладонью, гладит — сосредоточенно, почти по-деловому, привычно, как делал это много раз. Постепенно член начинает наливаться, тяжелеть, расти в его ладони. Какаши чувствует, как кровь приливает, как кожа натягивается, как Ирука сжимает пальцы чуть крепче, проверяя, доводя. Пару секунд спустя полутвердым Ирука берет в рот. Губы смыкаются на головке, язык проходит по уздечке, влажно, тепло. Какаши откидывается на спинку дивана, смотрит в телевизор, где мелькают какие-то кадры, но не видит их. Все внимание — туда, вниз, где Ирука старательно двигает головой. Все еще пахнет гелем для душа, но сквозь химическую свежесть пробивается собственный запах Какаши — терпкий, живой. Ирука вдыхает его, смешивая с ароматом слюны и возбуждения. Еще два часа назад Ирука был также на коленях. Только на постели. Кляп во рту — кожаный, с дырочками для дыхания, от которого текли слюни и немели губы. Какаши сзади — входил глубоко, медленно, растягивая удовольствие. Задница все еще болела от десятков ударов — ладонью, ремнем, снова ладонью, пока кожа не стала горячей, как печка, а кое-где не вспухли тонкие рубцы. Ирука стонал в кляп, дергался, пытался уйти и податься навстречу одновременно. Воспоминания подстегивают его. Он двигает головой активнее, языком проводит по головке, втягивает щеки, создавая вакуум. Член уже твердый, скользкий от слюны, блестит в тусклом свете телевизора. Ирука берет глубже, но все еще не до конца — доходит только до половины, дальше не рискует. Кожа под ошейником натягивается каждый раз, трется, когда он берет глубже, горло сжимается, протестует, и Ирука отступает, возвращается к головке, лижет, сосет, дразнит. Какаши кладет руку ему на затылок. Не давит, не направляет — просто лежит, чувствуя, как движутся мышцы под кожей, как ходит вверх-вниз голова. Пальцы перебирают волосы у корней, гладят затылок, спускаются на шею, касаются кожаной полоски. Ирука мычит что-то — довольно, согласно — вибрацией отдается в члене, от чего Какаши перехватывает дыхание. Он смотрит вниз. Видит свой член, исчезающий в чужих губах, видит, как Ирука старается, как глаза у него закрыты, как ресницы дрожат на скулах. Хочется сжать пальцы на затылке, потянуть, заставить взять глубже, на всю длину, до кашля и слез. Но Какаши не делает. Ирука сам справляется. Сам хочет. Сам просил. Слюна течет по подбородку, капает на пол, на штаны Какаши, на его собственные колени. Он чувствует влагу на своих яйцах, на бедрах — Ирука весь мокрый, старательный, отдающийся этому процессу целиком, без остатка. Он двигает головой в ритме, который выбрал сам, иногда сбиваясь, поправляя, снова находя темп. Иногда отрывается, чтобы перевести дух, облизывает головку, смотрит на Какаши снизу вверх — проверяет, все ли правильно, — и снова берет в рот. Какаши закрывает глаза на секунду. Просто чувствует. Тепло, влажность, ритм, вибрацию. Паккун всхрапывает во сне, переворачивается на другой бок, не ведая, что за безобразие творится совсем рядом. Какаши открывает глаза, смотрит на пса, потом снова вниз. Ирука смотрит на него — поймал момент, встретился взглядом. Глаза темные, влажные, с поволокой. Ирука выдыхает носом, щекоча теплым воздухом член, и продолжает. С удвоенной силой, с новой энергией. Обводит языком ствол, вены на нем, втягивает щеки, берет глуже. Он хочет, чтобы Какаши кончил. Хочет чувствовать это на языке, в горле, на губах. Хочет быть хорошим, хочет заслужить. Какаши не предупреждает. Оргазм накрывает — может, отчасти неожиданно и для него самого. Просто волна, просто вспышка, просто выдох сквозь зубы, пока тело выгибается навстречу. Ирука замирает, не выпуская головку изо рта, чувствует, как пульсирует член, как горячие толчки изливаются на язык. Глотает. Горло двигается, сглатывая, принимая. Какаши видит это движение, видит, как напрягаются мышцы шеи под ошейником. Выдохнув облегченно, Какаши треплет Ируку по волосам. Потом проводит рукой по щеке, большим пальцем смазывает белую каплю с опухших губ. Тот облизывается, не думая, рефлекторно, и Какаши чувствует это прикосновение языка на подушечке пальца. Чувствуя, что поток иссяк, Ирука медленно выпускает член изо рта, обводит головку губами на прощание. Смотрит снизу вверх. Глаза все еще влажные, губы припухшие, на подбородке блестит слюна. Какаши заправляет штаны, затягивает пояс, поправляет белье. Фильм уже подошел к концу — на черном экране ползут белые субтитры, тихо играет финальная музыка. — Кто оказался убийцей? — спрашивает Ирука, оборачиваясь на телевизор. Голос чуть хриплый, с легкой сипотцой. — Ты думаешь, я смотрел? — отвечает вопросом на вопрос Какаши. Ирука издает смешок, короткий, усталый, с ноткой довольства. — Без десяти десять, — замечает он как бы невзначай, поднимаясь с колен. Колени хрустят, затекли на твердом полу. — Пытаешься облегчить себе наказание? — хмыкает Какаши, выключая пультом телевизор. Ирука смущается. Отводит взгляд, переступает с ноги на ногу. Пальцы теребят край футболки. — Ну, одно дело одно правило нарушить, а другое — два. — Тебя это не спасет. Ирука перебирает пальцы. Смотрит куда-то в сторону, на Паккуна, который продолжает безмятежно спать. Думает о том, что мог бы придумать Какаши. Стояние в углу? Заставляет иногда. Удары ремнем? Тоже бывает, но не часто, только если проступок серьезный. Свяжет и оставит на час, два? Это Ирука переносит хуже всего. Какаши встает с дивана. — Ты идешь в душ или нет? — спрашивает он, выразительно смотря на его пах. Ирука все еще возбужден. Член так и стоит под домашними штанами, натягивая ткань, предательски заметный. Он не касался себя ни разу во время процесса, может если только надавливал рукой слегка или сжимал бедра. — Я… я могу и тут… — бормочет Ирука. Какаши с сомнением смотрит на него. Секунду взвешивает. Он хочет в душ. Хочет смыть с себя липкость, почистить зубы, лечь в постель. Уговор есть уговор — Ирука должен справляться сам. Какаши не участвует. Хотя, если честно, хотелось бы. Хотелось бы зайти с ним в душевую кабину, прижать к стенке, сделать это руками, ртом, всем чем угодно. Но правила есть правила. Он кивает, идет в ванную, закрывает за собой дверь. Щелкает замок, шумит вода. Ирука остается в гостиной один. Тишина. Только Паккун посапывает на своей лежанке, изредка вздрагивая во сне. Телевизор молчит. Ирука смотрит на пса. Почему-то не может при нем ничего сделать, даже спящим. С Какаши другое дело — при Какаши можно все. Ирука встает. Член мешает, стоит колом, давит изнутри штанов, требует внимания. Он идет в свою комнату, закрывает дверь. Садится на кровать, морщась от боли. Задница болела и будет болеть еще минимум неделю. Потом тянется к тумбочке, достает салфетки — влажные, с нейтральным запахом, которые всегда держит под рукой. Спускает штаны, белье. Член вырывается наружу — твердый, влажный на головке, пульсирующий. Ирука обхватывает его ладонью, закрываея глаза. Вспоминает. Тяжесть на языке. Член Какаши во рту — горячий, скользкий, живой. Вкус спермы, который все еще чувствуется на нёбе, смешанный со слюной и чем-то еще, неуловимым. Ирука облизывается, проводит языком по губам, ловит остатки этого вкуса. Вспоминает взгляд Какаши. То, как он смотрел на него сверху вниз — темный, тяжелый, с поволокой. Как рука гладила по голове, по щеке. Как большой палец стирал каплю с губ. Этот взгляд, в котором было всё. Рука двигается быстрее. Ирука откидывает голову, прикусывает губу, чтобы не застонать слишком громко. Мысли путаются. Ирука сжимает член сильнее, ведет рукой от основания к головке, снова вниз, снова вверх. Ритм сбивается, становится рваным, отчаянным. Наконец, беззвучно, Ирука кончает, закусив губу. Сперма выплескивается на живот, на пальцы, на салфетки. Несколько толчков, пульсация, и тело обмякает. Он лежит, тяжело дыша, глядя в потолок. В теле разливается приятная тяжесть, мышцы расслабляются после разрядки, даже боль внизу — та, тянущая, саднящая, которая не проходила весь вечер, — кажется тише, словно отступила на задний план. Веки тяжелеют, смыкаются сами собой. Еще секунда — и провалится в сон, прямо так, в одежде. Стук в дверь. Ирука вздрагивает. Сердце подскакивает куда-то к горлу. Садится рывком, морщится — прострел в пояснице. Встает, на ватных ногах идет к двери, открывает. Какаши стоит на пороге. В пижамных штанах, с голым торсом, волосы влажные после душа, пахнет свежестью. — Ложись со мной сегодня. Ирука осоловело моргает. Секунду смысл слов не доходит, вязнет в усталости. Потом доходит. Он кивает быстро, будто Какаши может передумать, если он промедлит. — Да, я сейчас… — голос сиплый, сонный. — Умоюсь и приду. Какаши уходит к себе — дверь рядом, в двух шагах. Не закрывает, оставляет приоткрытой. Ирука стоит в дверях своей комнаты, смотрит на эту полоску света в коридоре. На настенных часах — четыре минуты одиннадцатого.