sloopy pet

7. Они делали это довольно редко. Нужно было иметь подходящий настрой, готовность от обоих — чтобы сошлось, чтобы захотелось именно этого, а не чего-то другого. Кто-то не понимает, как получать удовольствие от порки. Ирука и сам не мог бы объяснить словами. Да, это больно — но боль особого рода, очищающая. Она остается с тобой, не в голове, не в мыслях, а в теле, в коже, под кожей. Дни, недели. Садишься — чувствуешь. Ложишься — чувствуешь, вспоминаешь. Порка — своего рода наказание, хотя никакого преступления Ирука вроде не совершал. Но наказать все равно нужно. Просто потому что. Потому что так правильно, потому что после этого становится легче дышать. У Ируки разные ассоциации с ремнем. В детстве боялся каждого звона пряжки, отцовский ремень был тяжелый, старый, потертый. Наказывали Ируку нечасто, за дело, сам виноват. Потом звук ремня стал ассоциироваться с другим, с теми, с кем Ируке доводилось спать. Сато часто носил ремень как часть униформы — широкий, темный, с блестящей пряжкой, который глухо звенел, когда тот снимал форму после смены. Кэнта тоже носил ремень, но тот вечно мешался, когда нужно было быстро расстегнуть джинсы в машине, там и так было тесно и неудобно. Ремень стал чем-то обыденным, привычным, но все равно звон пряжки напрягал каждый раз, пробуждая старый страх, вбитый в подкорку, откуда его было не вытравить. Сначала — ладонью. Кожу нужно разогреть, подготовить. Какаши обычно укладывает его к себе на колени — на джинсы, на ткань, которая кажется грубой после того, как одежды уже нет. Ирука к этому моменту обнаженный, без ничего, и контраст с одеждой Какаши чувствуется остро — его голые бедра на чужих коленях, живот на чужой ноге, член касается джинсовой ткани. Первый удар не сильный, пробный, почти легкий. Второй чуть сильнее — уже чувствуется, уже отзывается. Третий. К десятому удары становятся жестче, звонкие, ладонь встречается с кожей со звуком, от которого внутри все сжимается. Какаши меняет силу, и каждый раз для Ируки сюрприз, насколько будет больно. Нельзя предугадать, нельзя подготовиться. Можно только принимать. — Руки, — говорит Какаши. Ирука не сразу понимает. Потом чувствует — ладони сами, рефлекторно, потянулись назад, чтобы закрыться, защитить. Больших усилий стоит заставить себя не защищаться, не уворачиваться. Ирука издает едва слышный звук — не то стон, не то хныканье, — и с усилием опускает руки обратно. Вцепляется пальцами в колени Какаши, в бедра, в ткань джинсов. Держится. Удар. — Шестнадцать, — выговаривает Ирука на выдохе. Считать обязательно. Чтобы не провалиться, не потеряться, чтобы знать, сколько осталось. — Умница, — хвалит Какаши между ударами, после очередного. Голос ровный, спокойный. — Еще два. Ирука чувствует себя почти гордвм после похвалы. Удар. Восемнадцать. Удар. Девятнадцать. — Двадцать, — выдыхает Ирука с облегчением, почти с благодарностью. Какаши гладит его по ягодицам — медленно, успокаивающе. Ладонь теплая, тяжелая, скользит по горящей коже, и это почти так же невыносимо, как удары. Ирука расслабляется — тело было напряжено все это время, каждая мышца, каждый нерв. Он чувствует легкое возбуждение — член упирается в бедро Какаши, в джинсовую ткань, твердый, требовательный. И сквозь ткань, сквозь слои одежды, он чувствует ответ — стояк Какаши, такой же твердый, горячий. Какаши продолжает гладить. Не торопится. Ладонь движется медленно, по горящей коже, по ягодицам, которые уже горят, которые уже красные и чувствительные до дрожи. Ирука лежит, уткнувшись лицом в диван, дышит через раз, привыкая к ощущениям, к тому, как боль отступает, сменяясь тягучим теплом. — Цвет? Ирука слышит его голос будто сквозь вату. — Зеленый. — Хорошо. Сейчас встань и залезай на кровать, ближе к краю. На четвереньки. Ирука прилагает усилие, чтобы подняться. Голова затекла от долгого лежания на чужих коленях, мышцы спины ноют, но он встает, опираясь на кровать. Послушно забирается на четвереньки, как сказали. Руки упираются в простыню, колени разведены, спина прогнута, ждет. Какаши сзади. Ирука слышит, как тот отошел от кровати — шаги, шорох, потом шаги обратно. Затем касание — не ладонь, что-то другое. Мягкое, но не кожа. Флоггер. Ирука узнает по ощущению — множество тонких полосок, кожаных или замшевых, скользят по спине, по ягодицам, по бедрам. Пробные касания, разминка. — Расслабься, — говорит Какаши. — Сейчас будет горячее. Ирука выдыхает, пытается расслабить плечи, спину. Флоггер ложится на кожу снова — теперь с легким шлепком. Не больно, просто ощутимо. Потом еще один, чуть сильнее. Какаши набирает темп, пробует, бьет то по одной ягодице, то по другой, то переходит на бедра. Звуки — глухие, ритмичные, заполняют комнату. Ирука дышит в такт. Старается не напрягаться, не уходить от ударов. Кожа разогревается, краснеет еще сильнее. Флоггер оставляет не глубокие следы, просто разгоняет кровь, подготавливает. Ирука чувствует, как внутри разливается тепло — не только от ударов, от всего сразу. — Хорошо, — говорит Какаши. — Очень хорошо. Ирука мычит что-то в ответ — не слова, просто звук, который вырывается сам, когда флоггер касается разогретой кожи. Он уже там, уже в процессе, уже не думает, просто чувствует. Каждый удар отдается в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, вцепившихся в простыню. Спустя пару ударов Какаши останавливается. Кладёт флоггер рядом на кровать — тот мягко шлёпается о ткань. Какаши дышит тяжело, разминает правую руку, потряхивает кистью, чтобы снять напряжение. Смотрит на свою работу. Ягодицы Ируки равномерно покраснели, цвет ровный, глубокий, без синевы. Крови нет, рубцов тоже, достаточно. Кожа разогрета, готова принять большее. Ирука слышит звук пряжки. Металлический щелчок, за которым следует шорох — ремень вытягивают из джинсов. Внизу живота щекочет, тянет — предвкушение, страх, желание смешались в один тугой комок. Член стоит, упираясь в живот, но Ирука не касается его, не разрешали. Какаши вытаскивает ремень. Кожаный, темный, потертый на сгибах, не слишком широкий, но и не узкий — удобно лежит в руке. Какаши иногда носит его в брюках, на работу. Складывает вдвое, берет поудобнее в правую руку, пробует вес, проверяет хват. — Всего будет пятнадцать ударов, — говорит Какаши. Голос ровный, спокойный, но в нём чувствуется напряжение. Ирука весь во внимании, каждым нервом слушает. — Если будет сильно больно — дай знать. — Хорошо. — Обещаешь? Пауза. Ирука сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. — Да. Прежде чем Какаши начинает, Ирука снова подает голос. Тихий, чуть дрожащий, но решительный. — Можно будет больше? Если я хорошо выдержу… Двадцать, например? Какаши смотрит на него. На линию спины, на лопатки, которые чуть заметно двигаются под кожей при каждом вдохе, на ягодицы, красные, разогретые, готовые. Видит, как Ирука ждет ответа, затаив дыхание. — Я подумаю. Какаши занимает позицию. Ноги чуть шире плеч, корпус устойчивый, рука с ремнем опущена вдоль тела. Он смотрит на цель — доверчиво подставленные красные ягодицы, разогретую кожу, линию позвоночника, уходящую вверх к затылку, к голове, уткнувшейся в подушку, вот он, весь перед ним. Ирука лежит, опустив голову, почти касаясь лбом простыни, руки вытянуты вперед, ладони упираются в матрас. Так он чувствует себя устойчивее, так может прогнуться сильнее, открыться больше. Первый удар должен быть пробным. Не слишком сильным, чтобы Ирука почувствовал, привык, настроился. Какаши заносит руку, ремень свистит в воздухе, опускается на правую ягодицу. Звук — глухой, тяжелый. Ирука напрягается всем телом, стискивает зубы, пальцы впиваются в простыню. Не слишком больно, но это пока, терпимо. Он выдыхает и считает вслух, чтобы не провалиться, чтобы оставаться здесь: — Один. Второй удар — примерно такой же силы, по левой стороне. Ирука снова считает. Голос чуть дрожит, но держится. Третий — жестче. Какаши добавляет силы, ремень оставляет на коже темно-розовую полосу, которая проступает мгновенно, горячая, пульсирующая. Ирука всхлипывает, но считает. Четвертый. Пятый. На пятом Ирука вскрикивает — не выдерживает, звук вырывается сам, громкий, сдавленный. Тело дергается, пытаясь уйти от удара, но он заставляет себя остаться на месте, не убежать, не закрыться. Какаши замирает. Рука с ремнем сжимается, он смотрит на спину Ируки, на то, как дрожат лопатки, как вздымаются ребра от частого дыхания. — Цвет? Ирука сглатывает, морщится от боли, которая пульсирует в коже, разливается по ягодицам, отдает в поясницу. Но внутри, под болью, разгорается что-то еще — тепло, возбуждение, потребность. — З-зеленый, — отзывается он, голос сиплый, но твердый. Какаши выдыхает. Сжимает ремень крепче, пальцы скользят по гладкой коже, чувствуя каждый сгиб, каждую потертость. Он приноравливается, прежде чем занести руку, выбирает размах, примеряется к цели. Удары должны идти по нарастающей — не слишком слабые, чтобы Ирука не расслаблялся, но и не слишком хлесткие, чтобы не перейти грань. Какаши знает свою силу. Знает, сколько может выдержать Ирука. Знает, когда остановиться — или думает, что знает. Ремень взлетает, опускается. Звук — мокрый, тяжелый, от него у самого внутри отзывается. Какаши слушает голос Ируки, который считает вслух, и это помогает не сбиться, держать ритм, чувствовать, где они сейчас. — Шесть, — выдыхает Ирука, стискивая зубы, вздрагивая телом. Седьмой. Восьмой. Девятый. Какаши добавляет силы с каждым разом, но следит, чтобы удары ложились ровно, не перекрывая друг друга, не задевая одно и то же место дважды. Кожа под ремнем уже темно-розовая, кое-где проступают более яркие полосы. Десятый удар — самый сильный. Какаши вкладывает в него всю руку, от плеча, ремень со свистом рассекает воздух и опускается на ягодицы со звуком, от которого у самого перехватывает дыхание. Ирука выгибается. Вскрикивает — глухо, сдавленно, уткнувшись лицом в простыню. Тело дрожит, пальцы вцепились в матрас так, что костяшки побелели. По щекам уже течет влага. Он снова замирает. Рука с ремнем опущена, дыхание тяжелое. Смотрит на спину Ируки, на то, как вздымаются ребра, как ходит ходуном позвоночник. — Цвет? — голос хриплый, чужой. Ирука сглатывает. Морщится, пытаясь поймать дыхание, пытаясь найти слова. — Зеленый, — бормочет он в простыню. — Зеленый. Какаши выдыхает. Сжимает ремень. Смотрит на красную, горящую кожу, на то, как Ирука все еще держится, все еще не сдается. — Еще пять. Он не ждет ответа. Просто дает секунду, чтобы Ирука приготовился, и заносит руку снова. Теперь темп быстрее — удары идут один за другим, почти без пауз, чтобы накрыло волной, чтобы Ирука не успел опомниться, не успел спрятаться. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Ирука считает, но голос срывается, тонет во всхлипах. Кожа горит огнем, каждый новый удар отдается в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Но внутри, под болью, разгорается что-то еще — тягучее, горячее, требующее выхода. Член упирается в живот, твердый, пульсирующий. Четырнадцать. Какаши бьет, и отдача в руку такая, что ладонь немеет. Ремень скользит, в пальцах пульсирует, но он сжимает крепче. Пятнадцать. Какаши опускает руку, смотрит на Ируку, тяжело дышит. Ремень скользит в потной ладони, пальцы сводит от напряжения. Ирука дрожит — мелко, крупно, всем телом. Кожа на ягодицах темно-красная, кое-где проступают полосы, но крови нет, ран нет. Только жар, только пульсация, только тихие всхлипы в простыню. — Какаши, пожалуйста… Еще… Голос сиплый, мокрый, почти неразборчивый. Ирука поворачивает голову, щекой на простыне, ищет взглядом. Какаши обходит кровать, подходит к изголовью, приседает на корточки. Теперь они лицом к лицу. Ирука лежит, почти не двигаясь, только глаза блестят — влажные, расширенные, в них боль пополам с чем-то темным, голодным. Какаши смотрит на него. У самого волосы лезут на лоб, мокрые пряди падают в глаза, пот стекает по вискам, по шее, по голой груди. Расстрепанный, разгоряченный, тяжело дышащий. — Ты уверен? — Да, — Ирука кивает, морщась от того, как движется тело. — Я выдержу. Пожалуйста… Какаши молчит. Секунду, другую. Смотрит в эти глаза, в эту мольбу, в это желание, которое сильнее боли. — Только три. Ирука открывает рот, чтобы спорить, чтобы просить больше. Но встречается взглядом с Какаши и сдается. Кивает. Согласно. Какаши возвращается на место. Ремень скользит в ладони, пряжка звякает. Перехватывает удобнее, примеряется. Рука гудит от усталости, но он вкладывает силу — в первый, во второй, в третий. Удары идут один за другим, сильные, безапелляционные, без пауз. Ирука вскрикивает на каждом. Громко, срываясь, не сдерживаясь. Уже не считает, не может. Какаши считает про себя. После последнего он бросает ремень. Тот падает на пол с глухим стуком. Какаши стоит, тяжело дыша, глядя на Ируку, на его спину, на то, как вздымаются ребра, как дрожат лопатки. Потом забирается на постель, садится на колени рядом. Осторожно, стараясь не касаться ушибленного места, протягивает руку, кладет на затылок, на мокрые от пота волосы. Гладит — медленно, тяжело, успокаивающе. Ирука всхлипывает. Поворачивает голову, утыкается лбом в бедро Какаши, все еще стоя на коленях, прижимаясь щекой к джинсовой ткани. Дышит часто, рвано, но понемногу выравнивается, приходя в себя. Тело все еще дрожит — мелкой, противной дрожью, которая никак не хочет униматься, — но уже тише, уже затихая. Руки обвивают торс Какаши сами, без команды. Ирука прижимается ближе, насколько может, просто лежит, уткнувшись лицом, поглощенный болью, которая пульсирует в каждом ударе, в каждой полосе на коже. Восемнадцать ударов ремнем, каждый из которых Какаши вкладывал силу. Ровно столько, сколько нужно. Ровно столько, сколько Ирука, кажется, заслуживает. Он мог бы вытерпеть еще больше, если бы Какаши захотел, Ирука бы стерпел все. Сзади все горит. Кожа на ягодицах превратилась в один сплошной живой огонь, который переливается, пульсирует, отдает в поясницу, в копчик, в бедра. Каждый вдох отзывается там, каждое движение — даже самое осторожное — напоминает о том, что было. Полосы вздулись, набухли, горячие на ощупь, если коснуться. Поясница затекла от долгого стояния на коленях, от напряжения, в котором тело провело последние полчаса. Но это сейчас кажется таким неважным. Главное — что все закончилось. Главное — что он выдержал. Главное — что Какаши рядом, и его руки на спине, тяжелые, успокаивающие. — Все хорошо, — говорит Какаши, тихо, почти в никуда, чувствуя дрожь тела под своими руками. — Ты справился. Ирука всхлипывает снова. Кивает в бедро, не в силах ответить. Просто прижимается ближе, чувствуя, как боль понемногу отступает, сменяясь теплом. Так они лежат несколько минут. Может, три, может пять. Время теряет значение, растворяется где-то между их дыханием, между ударами сердца, между теплом, которое разливается по телу Ируки, успокаивая дрожь. — Ты как? — Какаши останавливает руку на лопатке, не доходя до плеча. Кожа под пальцами горячая, влажная, живая. Ирука приподнимает голову, привстает на коленях, с трудом разгибая спину, смотрит на него. Взгляд рассредоточенный, мутный, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Хорошо. Он тянется к Какаши, хочет поцеловать. Какаши отвечает, жадно — глубоко, языком проводит по нижней губе, прикусывает, отпускает. Ирука двигается немного скованно, старается не касаться ягодицами его бедер, но даже так каждое движение отдается болью — тупой, тянущей, но уже не острой, уже почти приятной. — Пожалуйста, — шепчет Ирука, когда они отстраняются на мгновенье. Голос сиплый, просящий. Какаши целует его снова. Рука сжимает волосы на затылке, тянет чуть назад, открывая шею. Другая скользит по груди, по животу, по члену — тот твердый, горячий, пульсирует под пальцами. Ирука стонет в поцелуй, подается вперед. Потом Какаши отстраняется. Слезает с постели, торопливо стягивает джинсы — те падают на пол, путаются в щиколотках, он отбрасывает их ногой, даже не глядя. Член стоит, твердый, налитой, мешает двигаться, оттягивает низ живота тяжелым пульсирующим грузом. Какаши забирается обратно на кровать, садится на колени сзади, тяжело дыша. Смазка под рукой — он выдавливает на пальцы, тянется к Ируке, который уже встал в исходную позу, ждет, прогнувшись, открытый. Касается ягодиц, раздвигает, смазывает — движения уже не пробные, а уверенные, твердые, хозяйские. Ирука растянут еще до, два пальца входят легко, скользко, горячо. Какаши проверяет еще несколько раз, растягивая, разминая, чувствуя, как тот подается назад, насаживаясь глубже. Он едва сдерживается. Собственный член пульсирует в кулаке, когда он сжимает его, направляя к входу. Головка касается, давит, но Какаши медлит — ждет. Ждет, пока Ирука начнет умолять. Тот не заставляет ждать долго — скупые, рваные звуки, «пожалуйста», выдохнутое куда-то в простыню, и это ломает последний барьер. Какаши входит. Медленно, плавно, но не останавливаясь, пока не упирается до конца. Ирука выдыхает, всхлипывает, сжимается вокруг него — горячо, тесно, пульсирующе. Какаши замирает на секунду, давая привыкнуть, чувствуя, как тот дрожит, как подстраивается, затем начинает двигаться сразу — сначала с низкой амплитудой, почти не выходя, просто покачиваясь внутри, чтобы Ирука чувствовал каждое движение, каждую пульсацию. Руки держат за бедра, пальцы впиваются в кожу, оставляя свежие следы поверх тех, что уже есть — поверх полос от ремня, поверх будущих синяков. Потом — всё жестче, увереннее, глубже. Ирука опирается на руки, голова между плеч, волосы свисают вниз, касаются простыни, темные пряди разметались по бежевой ткани. Он дышит часто, рвано, мычит что-то неразборчивое в такт — то ли стоны, то ли слова, то ли просто звуки, которые вырываются сами. Какаши тянет его за волосы на себя, обхватывает шею ладонью, той самой, которая недавно гладила, а до этого — била, приподнимает к себе. Без ошейника на этот раз — полный доступ, голая кожа под пальцами, пульс под кожей, горячо, влажно. Ирука тянется назад, отрывая руки от простыни, подаваясь следом за чужой рукой, выгибаясь еще сильнее. Стонет громко, с надрывом. От боли, от чувства наполненности, от того, как нижняя часть тела горит, пульсирует, требует. Какаши наращивает темп. Толчки становятся глубже, жестче, ритмичнее. Ладонь на шее сжимается сильнее — не до удушья, но до границы, до ощущения контроля. Ирука жмурится, хватается за предплечье Какаши свободной рукой, впивается ногтями в кожу. Тот прижимает его почти к себе, почти вплотную, так что между ними почти нет расстояния, уже не сдерживается. Вбивается сильно, быстро, почти грубо. Бедра хлопают по ягодицам, и каждый хлопок отдается в разгоряченной коже, в каждом рубце, в каждой полосе. Ирука не просит остановиться. Задыхается, тонет, теряется в этом всем — в запахе пота, в скрипе кровати, в собственных стонах, в чужом дыхании над ухом. Внутри все сжимается, пульсирует, просит еще. Набухшие рубцы на ягодицах пульсируют в такт каждому толчку — темно-красные полосы вздулись под кожей, горячие, живые, они двигаются вместе с телом, натягиваются, горят еще сильнее. Какаши видит их, чувствует под пальцами, когда проводит по одной — слегка надавливая, и Ирука стонет, сжимаясь вокруг члена так сильно, что у Какаши перехватывает дыхание. Он бьет по ягодице — раз, другой. Не сильно, скорее для ритма, для звука, для того чтобы Ирука вздрагивал и сжимался вокруг него еще туже. Ладонь оставляет красные следы поверх рубцов, и Ирука вскрикивает, дергается, но не пытается уйти — наоборот, подается назад, навстречу. Толчки становятся резче, глубже, почти грубыми. Какаши уже на пределе — слишком долго копилось, слишком долго он сдерживался. Рука на бедре сжимается до боли, пальцы впиваются в кожу, оставляя свежие синяки поверх следов от ремня. Ирука тянется рукой к себе, хочет коснуться — член стоит так, что, кажется, еще немного, и лопнет. Но Какаши перехватывает его запястья раньше. Заводит руки Ируки за спину, сжимает в кулаках оба запястья, тянет на себя. Ирука обрушивается вперед, сгинаясь, Какаши держит, не дает упасть, стонет громко, с надрывом — от боли в плечах, от того, что не может себя трогать, от того, что внутри все сжимается пульсирует, просит. Какаши чувствует, что еще немного — и всё. Предел близко, внутри закипает, разгоняется, требует выхода. Он ускоряется, сжимая чужие запястья, вбивается жестко, глубоко, почти теряя контроль. Дышит тяжело, сквозь зубы, чувствуя, как Ирука вскрикивает при каждом толчке, не сдерживается, как сжимается вокруг него. Еще. Еще немного. Сейчас… Какаши выдыхает сквозь зубы и кончает. Глубоко, сильно, долго — пульсация за пульсацией, горячими толчками внутри, пока не становится пусто, пока тело не обмякает. Он замирает на секунду, тяжело дыша, чувствуя, как под ним дрожит Ирука. Отпускает его затекшие запястья, они падают на постель. Колени Ируки все еще разведены, но уже расползаются в стороны от усталости, он почти падает на кровать. Ирука раскрытый, беззащитный, только дрожит мелко. Какаши тянется рукой к его изнывающему члену, обхватывает его, двигает быстро кулаком, и тот кончает почти сразу. Пара движений — и он выгибается, заливая простыню горячими толчками. Тело дергается в мелких конвульсиях, сжимается вокруг члена, все еще внутри, пульсирует в такт оргазму. Какаши чувствует это каждой клеткой. Какаши не убирает руку, пока Ирукв не затихает. Потом гладит по бедру, по спине, по мокрым волосам, прилипшим ко лбу. Медленно выходит из него — сперма вытекает следом, горячая, густая, стекает по промежности, по мошонке, капает на простыни темными пятнами. Ирука мелко дрожит. Какаши плавно надавливает на поясницу, и тот послушно опускается на живот, поясница тянет. Ягодицы все еще горят, рубцы пульсируют, но сейчас это просто часть тела, просто память о том, что было. Какаши ложится рядом, обессиленный. Притягивает Ируку к себе, обнимает, прижимает спиной к груди. Тела горячие, липкие от пота, душно — но отодвинуться не хочется. Ирука обнимает его в ответ — нащупывает руку, переплетает пальцы, прижимает к своей груди. Прячет лицо в плечо Какаши, дышит часто, но ровнее. Щеки влажные. То ли от пота, то ли от слез. Какаши не спрашивает. Просто целует в висок, в мокрый висок, и закрывает глаза.