sloopy pet

8. Это случилось одним вечером, когда Какаши вернулся с работы. Он уже поел — Ирука приготовил на ужин сябу-сябу с тонко нарезанной свининой и овощами, бульон получился наваристым, мясо таяло во рту — и теперь лежал на диване с книгой. Телевизор смотреть не хотелось, как и пялиться в компьютер или телефон после рабочего дня, проведенного перед монитором. В комнате горел только торшер в углу, желтый свет падал на страницы, за окном шумел вечерний город. Ирука подошел, чтобы попросить. Какаши заметил это сразу — по тому, как тот мялся в дверях, как переступал с ноги на ногу, как не решался заговорить. Ирука вообще редко о чем-то просил. На памяти Какаши — почти никогда, если не считать постели. Но в те редкие разы, когда Ирука все же обращался с просьбой, Какаши выполнял, без лишних вопросов. Ирука сообщил, что у него прохудились кроссовки. Говорил он это так, будто сам виноват в том, что его старая обувь, которой и так оставалось от силы три понедельника, развалилась по его собственной вине. А это была его единственная пара, насколько Какаши знал, — и в пир, и в мир. Ирука смотрел куда-то в сторону и бормотал, что они, наверное, еще походят, можно заклеить, просто он подумал… Какаши не дослушал. Достал кошелек, вытащил банковскую карту, протянул. Ирука взял ее так, будто держал ядовитую змею, — двумя пальцами, осторожно, словно боялся, что она укусит. Поблагодарил, сжал карту в кулаке и ушел в свою комнату. Следующим вечером, когда Какаши вернулся домой, в прихожей стояли новые кроссовки. Он глянул мельком — дешевый массмаркет, какие-то из синтетики, с грубыми швами и тонкой подошвой. Одна из тех пар, что продаются в сетевых магазинах за пару тысяч йен и разваливаются через месяц активной носки. Какаши ничего не сказал. Только посмотрел на них, на Ируку, который возился на кухне, и прошел в комнату. Будь он на месте Ируки, он бы взял кроссовки качественнее. Подошва потолще, материал подышащий, брендовую вещь попроще, проверенную. Вышло бы дороже, да, но зато прослужили бы не один сезон. Какаши сам пришел к таким вещам не сразу. Будучи студентом первых курсов, он тоже брал все дешевое, не задумываясь — кроссовки за две тысячи, которые промокали в первый дождь, куртки, которые грели только до первой остановки, технику, которая ломалась через полгода. Какаши экономил, денег едва хватало, отец оплатил только первые два курса, остальные Какаши тянул сам. Потом, с опытом, с усталостью от постоянной замены хлама на новый хлам, пришел к правилу, которое, может быть, было одним из немногих верных, что повторял ему когда-то в детстве отец: «Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи». Какаши вообще редко что-то покупал. Не привык тратить на себя. Но если покупал, то тщательно взвешивал, нужна ли ему та или иная вещь. Он обходился одной парой добротных кроссовок, без лишнего дизайна, просто удобные, ноские. Одной парой классических ботинок для встреч — из натуральной кожи, бренда, который он уже и не помнил, да это было не важно. Были еще зимние ботинки, на случай настоящих холодов, тоже качественные, которые Какаши носил уже лет восемь почти, купил на последнем курсе вуза, копил. Кожа потерлась, но подошва держалась, внутри было тепло, и менять их на что-то новое не было смысла. То же самое с верхней одеждой — пуховик, купленный шесть лет назад, все еще грел, все еще выглядел прилично. С электроникой — ноутбук, который работал исправно уже пятый год, и Какаши не собирался его менять на модели поновее. Не люкс, нет. Просто хорошие вещи. Да, в моменте они кажутся дорогими, но зато купишь — и не паришься еще несколько лет. Такие вещи служат, их не стыдно носить, прилично выглядят, они не разваливаются в первые месяцы. И не то, что бы Какаши был состоятельным, таких, как он, называют крепкий средний класс. Первое время, когда он только начинал работать после университета, он вел учет расходов в таблице — каждую статью, каждый месяц. Сколько ушло на еду, сколько на транспорт, сколько на коммуналку и так далее. Это помогало видеть картину целиком, планировать бюджет. Со временем необходимость в таком жестком учете отпала — быт устоялся, доходы стали стабильнее, расходы предсказуемее. Львиная часть уходила на ипотеку — та самая двушка в спальном районе, которую Какаши выплачивал уже пятый год. Обязательные платежи по коммуналке, страховка, интернет. Десять процентов откладывались на сберегательный счет — правило, которое Какаши вывел для себя еще в первые годы работы и не нарушал никогда. Остальное — свободные деньги. Был еще отдельный накопительный счет, где Какаши держал определенную сумму на случай непредвиденных расходов. Ремонт машины, внезапные медицинские траты, срочная замена техники — чтобы в такой момент не приходилось лезть во вклад, кредит или занимать у знакомых. Один раз, когда Какаши ради интереса пересчитывал бюджет, он решил посмотреть, как выросли расходы с появлением Ируки. В целом, ничего критичного не обнаружилось. Коммуналка выросла процентов на тридцать — больше горячей воды, чаще стирка, чаще готовка. На еду уходило раза в полтора больше, Ирука ел совсем немного. Что-то по мелочевке Какаши покупал Ируке сам — шампуни, гели для душа, кремы, расходники, не считал, не заморачивался. Какаши знал, что у Ируки немного вещей. Пара джинсов, толстовка, которую он носит уже не первый год. Дома он ходил в футболках и майках Какаши — тех, что сам уже не носил, но выбросить рука не поднималась, и они лежали в шкафу. Обычные домашние шорты, пара смен белья, носков. Одна куртка — легкая, демисезонная, на синтепоне, которую Какаши видел на нем и в октябре, и в феврале, когда за окном было минус пять. Наверное, все его вещи могли бы уместиться в небольшую спортивную сумку, с которой, в общем-то, он когда-то и переехал к нему. Какаши это замечал, но ничего не говорил. Он бы купил всё, что Ирука попросил бы, за исключением разве что жилья — на вторую квартиру Какаши еще не накопил, ипотека за эту еще висела на плечах, но может, когда-нибудь и к этому придет. Какаши хотел этого не потому что Ирука просил, а потому что хотел и мог. Ему хотелось заботиться об Ируке. И это было не то же самое, что заботиться о Паккуне. Собаке все равно, что ты покупаешь для нее вещи. Купит ли Какаши Паккуну новую миску или ошейник, дорогой ли корм или подешевле — неважно. Тот будет лизать его лицо в любом случае. Да, Какаши было понятно заботиться о собаке, живом существе, полностью зависящем от него, за которое он взял ответственность, но это было не то, но что, Какаши сформулировать не мог. Чувство собственничества? Власти, контроля? Что-то другое. У Какаши никогда не было младших братьев или сестер, но если бы были, наверное, он относился бы к ним с таким же чувством, желанием — заботиться, может даже баловать, от чистого сердца. Отец вот его не баловал. Маленький Какаши не стеснялся просить — игрушки, сладости, новую одежду вместо той, из которой вырос. Но отец просто игнорировал его. Не говорил «нет», не объяснял, почему нельзя, и это, наверное, было обиднее всего. Сейчас Какаши понимал, что у отца, скорее всего, туго было с деньгами — похороны матери обошлись дорого, потом содержание и воспитание ребенка тянули последние жилы. Но отец мог бы сказать, мог бы объяснить, что машина на пульте управления подождет, что есть вещи важнее. Сейчас Какаши сам мог купить ту игрушку. Десяток таких игрушек. Но она была нужна тогда, тому восьмилетнему ребенку. Сейчас было уже поздно. Проблема была в том, что Ирука не просил. А Какаши не навязывался. Смутно он понимал, что если начнет заваливать Ируку подарками — просто так, без повода, без просьбы, — тот в худшем случае сбежит. Какаши не знал, как вести себя с ним. С Ирукой слова не работали, то есть он мог делать вид, что понимал, но на самом деле нет. Какаши просто делал то, что считал нужным, если это требовалось. Ируке проще было соглашаться, уступать, подчиняться, чем просить. Но иногда просить можно и нужно было. У Ируки сломался телефон. Старый, повидавший виды, с треснутым экраном, который давно уже держался на честном слове. Менять экран было дороже, чем купить какой-нибудь новый — дешевый, китайский, на андроиде, который через полгода начнет тормозить. Ирука не успел даже расстроиться, хотя в телефоне, наверное, была вся его жизнь последних пяти лет. Фотографии, переписки, заметки, какие-то файлы, пароли. Может, можно было бы сдать в ремонт и восстановить данные, если повезет. Но больше его расстраивало не это. Больше расстраивало то, что телефона у него теперь не будет. У Ируки не было денег ни на ремонт, ни тем более на покупку нового. Да, у него оставались какие-то накопления, с тех пор, когда он еще работал в баре и калымил ночными сменами. Небольшая сумма, отложенная на черный день, на самый крайний случай. Он не хотел их тратить. Эта маленькая подушка была тем немногим, на что Ирука реально мог положиться. На Какаши он тоже мог положиться — знал это, чувствовал, — но подушка была его собственная. Его, не общая. А в доме Какаши ничего своего у Ируки не было. Только место, которое он занимал, пока позволяют. Ирука надеялся, что Какаши не заметит. Сам не знал почему — просто не хотел, чтобы тот знал. Не хотел выглядеть ещё более жалким, ещё более нуждающимся, ещё более обременительным, чем уже был. Телефон лежал в ящике прикроватной тумбочки мёртвым грузом, и Ирука старался не думать о нём, но это было сложно — привычка проверять экран каждые полчаса въелась в кожу. На третий день, за ужином, Какаши спросил. На кухне горел только верхний свет, за окном давно стемнело, телевизор молчал. Тишина была такая, что слышно было, как за стеной работает холодильник. — А где твой телефон? Ирука замер с палочками на полпути ко рту. Секунду поколебался, потом опустил их обратно в рис. Прожевал то, что уже было во рту, хотя кусок встал поперёк горла. — Сломался, кажется. — Почему ты не сказал? Тон не обвинительный — Какаши вообще редко повышал голос, — но с оттенком укоризны, который Ирука научился различать хорошо. Тот самый оттенок, который означал «ты должен был сказать раньше, и мы оба это знаем». Ирука не знал, что ответить. Пожал плечами, уставился в тарелку. Он ковырял палочками, не поднимая глаз. — Нужно купить новый, — сказал Какаши, даже не обсуждая. — Завтра суббота, съездим. — Слушай, не надо. — Ирука поднял взгляд, в голосе проскользнуло что-то похожее на панику. — Всё нормально. Я и без телефона могу. Даже полезно — в экран пялиться не буду, прокрастинировать меньше стану. Попытка пошутить была неуклюжей, он и сам это понимал. Ирука всегда пытался искать хорошее там, где этого хорошего даже не было. Какаши качнул головой. Несогласно, но без раздражения. — В наше время без телефона как без рук. Как ты себе это представляешь? Банковские переводы, навигация, связь. Ты даже за продуктами сходить не сможешь нормально, если я на работе. — Нет, правда… — Ирука. Какаши наклонился вперёд, положил локти на стол. Взгляд стал прямее, жёстче, но не злым. Скорее — настойчивым. — Тебе нужен телефон хотя бы потому, что я должен знать, где ты, если вдруг что. Или чтобы ты мог мне позвонить, когда меня нет рядом. Это не прихоть. Это необходимость. Ирука сдался. Кивнул, опустив глаза. Внутри всё сжалось в тугой комок — благодарность, стыд, облегчение, нежелание быть обузой. Всё вместе. — Хорошо. Есть расхотелось совсем, но он заставил себя доесть.

***

Торговый центр был большой, пять этажей, растянувшихся вдоль на целый квартал. Стеклянные лифты, эскалаторы, которые переливались огнями, запахи еды с фудкорта, перемешанные с парфюмерией из косметических магазинов. Люди сновали туда-сюда с пакетами, дети бегали, где-то играла музыка. На третьем этаже, куда они поднялись, располагалось несколько отделов электроники. Ирука шел туда как на заклание. Хотя, наверное, должен был радоваться. Новый телефон — это же хорошо. Он вообще не очень любил ходить по торговым центрам. Уставал от шума, от мельтешения, от того, что нужно постоянно принимать решения — куда повернуть, что посмотреть, сколько стоять у витрины. Но в то же время ему нравилось глазеть на витрины. Когда он жил один, он иногда так делал — просто гулял по магазинам, ездил на эскалаторах вверх-вниз, сидел на фудкорте со стаканчиком кофе, мог подолгу рассматривать что-то в витринах, но почти никогда ничего не покупал. В магазине электроники их встретил консультант в синей униформе, с бейджем и профессиональной улыбкой. Какаши сразу прошел к витринам, где ценники начинались от ста тысяч йен. Это было дорого. Ирука глянул мельком и отвел взгляд. Сам он подошел к другим витринам, подальше, где стояли телефоны попроще — те, что в его понимании были нормальными. Ценники там начинались от двадцати-тридцати тысяч. Примерно такие же, как его старый. — Ирука, подойди сюда, — позвал Какаши. Ирука обернулся. Тот стоял у прилавка, где консультант уже доставал несколько моделей с витрины — стекло, металл, большие экраны, аккуратно разложенные на темной поверхности. Ирука подошел, чувствуя, как под ложечкой сосет. — Это дорого, Какаши. — Нормально, — тот взял в руки одну из моделей, повертел, оценивая вес, баланс, то, как лежит в ладони. — У меня самого такой же, чуть постарее модель, но хорошая фирма. Работает уже третий год без проблем. Ирука не спорил. Какаши знал, о чем говорил. В этих вещах он разбирался лучше него — процессоры, оперативная память, частота обновления экрана, все эти цифры и характеристики, от которых у Ируки глаза разбегались. — Для того чтобы звонить и сидеть в интернете, мне хватит и тех, — Ирука махнул рукой в сторону витрин поодаль. — Они сломаются на следующий же день, — Какаши даже не повернулся в ту сторону. — Ну, мой телефон пять лет нормально прослужил, — Ирука сам не понял, зачем спорит, но не мог остановиться. Какаши едва заметно вздохнул. Отложил телефон обратно на стойку, в ряд с другими, подошел ближе. Встал так, что между ними осталось меньше полуметра. Взгляд — настойчивый, тот самый, который у него появлялся, когда Какаши уже все для себя решил и обсуждать больше нечего. — Я хочу купить тебе хороший телефон. Сделать подарок. — Пауза. Глаза смотрят прямо, не отпускают. — Пожалуйста, выбери цвет. Ирука сглотнул. Слово «пожалуйста» прозвучало как-то иначе, чем обычно. Не просьба — почти требование, обернутое в вежливость. Или не требование. Ирука перестал понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Но внутри сидело что-то, что не давало спорить дальше. Если Какаши хотел сделать что-то, Ирука почти всегда уступал. Если Какаши хотел купить ему телефон — значит, это его прихоть, его желание. Ирука не понимал, почему кому-то может хотеться тратить на него деньги, но если Какаши хотел, значит, так надо. Ирука сделает так, как надо. — Черный. Какаши кивнул. Взял телефон с витрины снова, включил, провел пальцем по экрану — тот отозвался мгновенно, гладко, ярко. Начал показывать, объяснять, почему эта модель хороша. Камера, говорил он, снимает даже при плохом свете, вот смотри, видишь, сколько деталей. Процессор быстрый, приложения не тормозят, экран не бликует на солнце. Консультант рядом кивал, добавлял что-то про гарантию, про водозащиту, про то, что эта серия сейчас самая популярная в Японии, молодежь в основном берет именно такие. Какаши задавал уточняющие вопросы — про объем памяти, про частоту обновления, про поддержку каких-то стандартов связи. Ирука слушал вполуха. Голоса сливались в ровный гул, где-то на фоне играла музыка из динамиков торгового центра, пахло кофе из автомата в углу. Он смотрел на витрину, на два телефона, которые Какаши поставил рядом для сравнения. Один чуть темнее, другой чуть светлее, но оба черные, оба блестящие, оба стоят как его месячная зарплата в баре, и то с премией, если бы он еще там работал. Он ткнул пальцем в один из них. Почти наугад. Просто чтобы это закончилось. Чтобы Какаши перестал говорить про мегапиксели и оперативную память, чтобы можно было уйти отсюда, из этого света, из этого шума, из этого чувства томительного ожидания, когда нужно принять решение. Консультант застучал по планшету, оформляя покупку, вежливо улыбаясь. Он предлагал дополнительные услуги — страховку на случай падения, защитное стекло, чехол, беспроводные наушники со скидкой при покупке. Какаши слушал, кивал, от чего-то отказывался, что-то уточнял. Ирука молча стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя лишним в этом разговоре о деньгах, которые были не его. Через несколько минут коробочка с телефоном перекочевала в руки Ируки. Небольшая, белая, с изображением модели на лицевой стороне. Тяжелее, чем он ожидал. Или это просто руки дрожат. Они попрощались с консультантом, раскланялись и вышли из магазина. В торговом центре было людно. Какаши шел, не торопясь, Ирука рядом, сжимая коробку в руках, будто боялся, что она исчезнет. — Спасибо, — сказал он, когда они вышли из основного потока и остановились у перил. Только это. Больше ничего не мог выдавить. Спасибо. Сто тысяч с лишним йен. Спасибо. Сколько бы он ни сделал, этого будет мало. Он это знал. И Какаши, наверное, тоже знал. Какаши посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — нежность, усталость, может, что-то ещё, горькое, плотное, почти незаметное, что Ирука не умел читать. Рука легла на плечо, сжала на секунду и отпустила. — Пойдём. Хочешь зайти куда-нибудь посидеть? Или устал? — Я… я не знаю. Как хочешь. Какаши глянул на свои часы. — Десять минут первого. Скоро обед. Давай поедим где-нибудь, чтобы не готовить дома ничего. Ирука кивнул. Они спустились на фудкорт. Там было шумно, пахло жареным мясом, картошкой фри, соевым соусом и вафлями. Люди сновали с подносами, дети бегали между столиками, где-то плакал младенец. Несколько ресторанов в стороне выглядели потише — те, где ценник был повыше, где подавали рамен за полторы тысячи йен и удон с говядиной за две. Какаши повел его туда. Они сели за столик у окна, откуда был виден весь этаж. Какаши сделал заказ — два рамена с тонко нарезанной свининой, яйцом и водорослями, зеленый чай. Официантка в аккуратном переднике приняла заказ, поклонилась и ушла. Какаши смотрел на Ируку. Тот выглядел немного смущенным и вместе с тем каким-то меланхоличным — сидел, уставившись в стол, теребил край салфетки, не поднимая глаз. Пальцы двигались автоматически, скручивая бумагу в тонкие жгутики, расправляя и снова скручивая. Какаши подумалось, что, может, это из-за старого телефона, из-за воспоминаний, которые могли пропасть навсегда, которые были Ируке дороги. — Ирука, — позвал он. — Ты как? — Все нормально, — тот поднял глаза, потом снова отвел их. Какаши рассматривал его напротив. — Из-за своих данных переживаешь? Я твой старый телефон в понедельник отнесу знакомому. Он как раз ремонтом мелкой техники занимается. У него оборудование есть, он, скорее всего, сможет восстановить данные. Потом просто перекинем на новый. Ирука моргнул. Несколько раз. Он как-то не думал, что данные можно спасти. Фотографии, переписки, заметки — всё, что было в его жизни последние пять лет. Даже не спрашивал, не говорил. — Спасибо, — пробормотал он. Голос сел куда-то в горло. Слова благодарности, которые он мог произнести, были слишком маленькими, слишком плоскими. Никакие «спасибо» не могли передать то, что его переполняло — эту смесь облегчения, надежды и странной, щемящей грусти напополам с чувством стыда. Ирука не привык, чтобы кто-то о нем заботился. Не привык, чтобы кто-то волновался, переживал, спрашивал. И главное — не привык, чтобы кто-то делал. Решить проблему нового телефона оказалось так просто — всего час, и проблемы нет. Для Какаши это было легко. Для Ируки — чем-то невероятным. Он вообще этого не заслуживал. Не заслуживал, чтобы на него тратили время, деньги, внимание. Абсолютно.

***

Дома Ирука не знал, куда себя деть. Обед готовить не нужно было, ужин — еще рановато. Принялся за уборку. Прошелся тряпкой по кухонным поверхностям, хотя и так было чисто после вчерашней уборки. Пропылесосил полы, собирая новую шерсть от Паккуна. Протер столешницу, раковину, плиту, хотя на ней ничего не готовили уже сутки. Переставил банки с крупами в шкафу, ровняя этикетками наружу. Вытер пыль с подоконника, с полок, с тех мест, где пыли не было вовсе. Хотелось что-то делать, быть полезным. Потом надел ошейник обратно. Точнее, попросил, чтобы Какаши это сделал. Ирука сел на диван, повернулся полубоком, подставляя шею. Ошейник Какаши купил сам когда-то. Ирука не знал где — может, заказал в интернете, может, нашел в каком-то специализированном магазине. Но он был явно для человеческой шеи, не грубый, даже изящный — плотная и вместе с тем тонкая темно-коричневая кожа, аккуратная пряжка, кольцо спереди. Но при этом ощутимый, функциональный. Не натирал, не давил, если затянуть правильно, просто лежал на коже, напоминая о своем присутствии. — Не давит? — Нет. Просунул ремешок. Зафиксировал. Ирука чуть склонил голову набок, касаясь его руки, что была все еще у его шеи, возилась с ремешком. Прикрыл глаза на секунду, потом открыл, сталкиваясь взглядом с Какаши. Тот, помедлив, коснулся его щеки. Ладонь легла на скулу, погладила большим пальцем — медленно, осторожно, будто Ирука был чем-то хрупким. Ирука замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. — Какаши, спасибо, правда, — сказал тихо Ирука, уже третий раз за день. — Я… не нужно было. Тратиться. Какаши смотрел на него. В карих глазах — усталость, благодарность, вина, и вместе с тем то самое упрямство, которое Ирука в себе не замечал, а Какаши видел каждый день. В них был целый мир, который Ирука, кажется, даже не подозревал в себе. Какаши знал, что Ирука чувствует себя должным. Это читалось в каждом его движении, в каждом опущенном взгляде, в каждом «спасибо», которое звучало как извинение. Но правда была в том, что Ирука ничего ему не должен. Ни за телефон, ни за крышу над головой, ни за еду. Он и так делал для него всё. Уборка, готовка — это занимало время, силы, внимание. Дома было уютно благодаря ему. Ирука выгуливал Паккуна, когда Какаши задерживался, играл с ним, нянчился, и пёс встречал хозяина не просто радостно, а как-то по-особенному довольно. Ирука просто был рядом. Ждал. Всегда ждал. Какаши не приходилось возвращаться в пустую, холодную квартиру. В постели позволял всем темным уголкам сознания Какаши выливаться наружу — на свое тело, на свою кожу. Принимал, выдерживал. Просто был там, под ним, открытый, доверчивый, готовый принять всё, что Какаши захочет дать. Ирука был замечательным. И так жаль, что сам он этого не замечал. Что извинялся каждый раз, словно просто за то, что существует. Словно само его присутствие — обуза, которую нужно оправдывать. Иногда Какаши раздражался. Хотелось встряхнуть его — схватить за плечи, заглянуть в эти глаза и сказать: ты не обязан извиняться, ты не обуза, ты не ошибка. Существование — само по себе ценность. То, что ты дышишь, занимаешь место, ешь, спишь, просто есть рядом — уже достаточно. Какаши не понимал, как можно отрицать собственную жизнь. Самое ценное, что у тебя есть, единственное, что действительно твое. Как личность ты важен — это для него было аксиомой. Он никогда не сомневался в собственной ценности, даже когда его игнорировали, даже когда молчали в ответ на вопросы, даже когда отец смотрел сквозь него годами. Ценность не измеряется чужим вниманием. Но Какаши знал: это не поможет. Сколько бы он ни говорил, Ирука не поверит. Поэтому Какаши не говорил ничего. Не говорил, что Ирука красивый — когда тот выходил из душа с мокрыми волосами, прилипшими к шее. Не говорил спасибо за ужин — просто ел, и Ирука видел по лицу, что вкусно. Что он еще мог сделать? Просто иногда мог погладить, мог обнять. Подарить телефон, купить ему другие вещи. Но это плоскость — физическая, материальная, грубая — слишком примитивна для того, чтобы выразить всё, что он чувствовал. А что он чувствовал, Какаши и сам не знал. Не мог и не хотел называть. Ирука, приняв его молчание за что-то своё, за какой-то знакомый ему сигнал, потянулся к нему. Поцеловал — робко, но настойчиво, будто хотел пробиться сквозь эту тишину, достучаться единственным способом, который знал. Какаши ответил. Руки сами опустились на плечи, притянули ближе. Поцелуй получился не жарким, не требовательным — просто тягучим, как сироп, который медленно льётся. Они целовались не спеша, без привычного напора, без цели. Просто чувствовали друг друга — тепло губ, дыхание, то, как Ирука чуть заметно дрожит под пальцами. Губы мягкие, чуть солоноватые. Какаши провёл ладонью по его затылку, зарылся пальцами в волосы, придерживая, не давая отстраниться. Ирука выдохнул в поцелуй, и на секунду Какаши позволил себе просто быть в этом — в тепле, в близости, в том, как Ирука пахнет домом и чуть-чуть уличным воздухом. Потом Ирука отстранился. Двинулся было вниз, на пол, уже склонил голову, уже потянулся руками к поясу домашних штанов. Какаши остановил его. Перехватил за плечо, мягко, но твёрдо. — Нет, не надо, Ирука. В любой другой момент Какаши не остановил бы его. Они оба знали это. Ирука знал, Какаши знал — это было частью их молчаливого соглашения, ритма, в котором они существовали. Но сейчас, в этой тишине, после магазина, после обеда, после всего, что случилось за день, это казалось неправильным. Какаши не мог объяснить почему. Просто чувствовал — где-то в груди, в затылке, в кончиках пальцев. Словно кто-то невидимый сказал стоп-слово. В голове горело красным, хотя всё вокруг кричало о зелёном. Ирука хотел — это было написано на его лице, в его глазах, в том, как он тянулся. Какаши хотел — всегда хотел, каждую минуту рядом с ним. Не было ни ремней сегодня, ни синяков, ни границ, которые стоило бы бояться переступить. Но что-то останавливало руку. Ирука замер. Поднял глаза — в них было недоумение, растерянность, непонимание, смешанное с привычной готовностью сделать всё, что скажут. Какаши потянул его назад, усадил обратно на диван. Ладонь Ируки всё ещё лежала на его бедре — тёплая, живая, но теперь застывшая, неуверенная. — Ты не хочешь? — голос Ируки дрогнул. — Я могу по-другому… — Нет. Ирука едва заметно сник. Плечи опустились, взгляд ушёл в сторону. Может, он надоел. Может, Какаши устал от него. Может, сегодня он сделал что-то не так. — Что ты… что ты хочешь сейчас сделать? — Какаши смотрел на него в упор, не давая отвернуться. — Я… хочу тебя, — пробормотал Ирука, не поднимая глаз. — Хочешь? Или думаешь, что должен хотеть? Ирука замолчал. Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. — Ирука. Запомни, что ты не должен мне ничего, — сказал Какаши, тихо. Он уже говорил это. Несколько раз. В самом начале, когда Ирука спросил, сколько нужно платить за еду или ещё за что-то, чтобы жить здесь. Когда они обсуждали правила, и Какаши долго объяснял, что такое стоп-слово и почему оно нужно. Ирука смотрел на него, не понимая. В его мире всё имело цену, всё требовало оплаты. Если тебе что-то дают — значит, ты должен отдать, в той или иной форме, деньгами ли, сексом или вниманием. Рано или поздно. Иначе не бывает. И у всех есть свои обязанности. У родителей перед детьми — кормить, одевать, воспитывать. У детей перед родителями — слушаться, не позорить, заботиться в старости. У жены перед мужем — ублажать, рожать, хранить очаг. У мужа перед женой — обеспечивать, защищать, нести ответственность. У работников перед начальником, у учителя перед детьми, и наоборот. Мир держался на этом — на взаимных обязательствах, на долге, на том, что ничего не даётся просто так. Ирука тоже был должен Какаши. За крышу над головой, за еду, за заботу, за телефон. За то, что тот терпит его каждый день. А Какаши как будто этого не понимал. Или делал вид, что не понимает. Ирука не знал, что хуже. — Я… я просто… — голос сорвался. — Ты и так много для меня делаешь, а я… Ирука ненавидел себя за то, что сейчас готов был расплакаться. За эту слабость, за эту благодарность, которая душила. Какаши выдохнул. Длинно, тяжело. Потом притянул его к себе, обнял. Просто обнял, без продолжения, без намёка на что-то ещё. Уткнулся носом в макушку. Ирука медленно, неуверенно прижался ближе. Замер на секунду, проверяя, правильно ли, можно ли, потом обнял в ответ. Руки легли на спину Какаши, пальцы сжались на ткани футболки. Может, Какаши сам не знает чего хочет. Или просто не в настроении. Ирука не будет гадать, но почему-то чувствовал, хоть и не признавал, едва заметное облегчение от того, что ему не пришлось становиться на колени и делать то, что хотел делать изначально. Что можно было просто обнимать и больше ничего, и это почему-то казалось более правильным.