sloopy pet

9. — О-ой, Какаши-сан! Голос ворвался в монотонный гул офиса раньше, чем Какаши успел заметить человека в дверях. Он оторвался от монитора, откинулся на спинку кресла, разминая затёкшую шею. В дверном проёме стоял Тензо — молодой, лет на пять младше, из соседнего отдела. Улыбка во весь рот, в руках телефон, которым он, видимо, только что отбивал сообщения в общий чат. — Сегодня Хаяте провожаем! Вы с нами, Какаши-сан? Все уже собираются, бар забронировали. Какаши внутренне поморщился, но лицо осталось невозмутимым. Проводы, встречи, послесменные посиделки — корпоративная культура, от которой никуда не деться. — Нет, Тензо, не смогу сегодня, — он говорил спокойно, без извиняющихся интонаций. — Идите без меня. Я к Хаяте зайду перед уходом, попрощаюсь. — Какаши-сан, ну, как же так! — в проёме нарисовался ещё один — стажёр из их отдела, молодой совсем, только после университета. Имени его Какаши ещё не запомнил, мелькало что-то вроде Кэнго. — Там же все будут! Отдел сбора, отдел продаж, даже начальник планирует заскочить. Давайте с нами, выпьем, расслабимся! Какаши покачал головой — медленно, с лёгким сожалением, как бы расстраиваясь вместе с ними, что не получается присоединиться. На лице — привычная вежливая маска, за которой никто не увидит настоящего. — Срочные дела, — сказал Какаши. — Сам понимаешь, дома… — он сделал многозначительную паузу, чуть заметно улыбнувшись, — ждут. Тензо и стажёр переглянулись. На лицах расцвели понимающие улыбки, те самые, которыми обмениваются коллеги, когда речь заходит о «семейных обстоятельствах». Мол, ещё один подкаблучник, ходит по струнке, с работы сразу домой. Какаши видел эти мысли в их глазах и ему было всё равно. Пусть думают что хотят. — Никаких «нет» не принимается! Голос начальника раздался из коридора, и через секунду сам Ватанабэ-качо появился в дверном проёме, заставив Тензо и стажёра почтительно посторониться. Начальник отдела — мужчина под пятьдесят, с сединой на висках и тяжёлым взглядом, от которого у младших сотрудников поджимались животы, — улыбался той особой улыбкой, которая не предполагала возражений. — Какаши-кун, я всё слышал, — Ватанабэ похлопал его по плечу, проходя мимо и останавливаясь у соседнего стола, делая вид, что ищет какие-то бумаги. — Хаяте хороший парень, четыре года у нас отработал. Надо проводить по-человечески. Тем более столько народу собирается. Какаши молчал, понимая, куда ветер дует. — И потом, — начальник поднял на него глаза, — ты же у нас старший, можно сказать, наставник для этих молодых. — Он кивнул в сторону Тензо и стажёра. — Как они будут без тебя? Кто им расскажет, как надо пить саке, а как не надо? Шутка была старой, но Тензо послушно засмеялся, а стажёр подхватил. Какаши вежливо улыбнулся уголками губ. — Ватанабэ-качо, я правда не могу сегодня. Дела. — Дела делами, а коллектив — это семья, — начальник говорил мягко, но в голосе звучала та самая нотка, которую Какаши узнавал безошибочно. Не приказ, нет, это было скорее «настоятельное пожелание», отказ от которого мог стоить репутации. — Ты же не хочешь, чтобы Хаяте думал, что мы его не уважаем? Что сэмпай его игнорирует? Какаши внутренне вздохнул. Ватанабэ знал, как давить. — Я зайду, — сдался Какаши. — На час. Выпить не обещаю, но за Хаяте поднять бокал — подниму. Лицо начальника расплылось в довольной улыбке. Он снова хлопнул Какаши по плечу, на этот раз крепче. — Вот и отлично! Я знал, что на тебя можно положиться. — Он повернулся к Тензо. — Запиши Какаши-куна в список. И проследите, чтобы без него не начинали. Тэндзо радостно закивал, стажёр заулыбался. Когда все наконец ушли, Какаши откинулся в кресле и посмотрел на часы. Ирука, наверное, уже готовит ужин. Паккун крутится под ногами, выпрашивает кусочек. А он вместо этого будет сидеть в баре, слушать пьяные разговоры и делать вид, что ему весело. Наверное, надо было предупредить Ируку, хотя он редко это делал. Какаши достал телефон, набрал сообщение: «Задержусь сегодня. Корпоратив. Не жди, ложись спать». Вскоре пришёл ответ: «Хорошо. Я погуляю с Паккуном». И улыбающийся смайлик. Какаши помедлил, хмыкнул. Хотел было отправить какой-нибудь дурацкий смайлик в ответ — сердечко или котика, но не стал. Убрал телефон в карман, вернулся к монитору.

***

В идзакае было шумно — так, что разговоры приходилось вести на повышенных тонах, перекрикивая друг друга и смех, то и дело взрывающийся то в одном конце стола, то в другом. Длинный стол, сдвинутый из нескольких маленьких, тянулся вдоль всей отдельной комнаты, которую специально забронировали для проводов. Людей набилось много — из разных отделов, из смежных, даже пара человек из бухгалтерии, которых Какаши видел только в лифте. В основном мужчины, разных лет — от совсем зелёных стажёров до убелённых сединой ветеранов, которые помнили ещё те времена, когда компания только вставала на ноги. Во главе стола сидел Хаяте — именинник вечера, если можно так назвать человека, который увольняется. Он принимал напутствия и пожелания с той особой смесью смущения и гордости, которая бывает у людей в центре внимания. Рядом с ним то и дело менялись соседи — каждый хотел чокнуться лично, сказать что-то важное, оставить о себе память. Алкоголь тёк рекой. Сакэ в больших бутылках, пиво в запотевших кружках, шочу с водой и льдом, кто-то заказал даже бутылку хорошего виски — явно для того, чтобы произвести впечатление. Корпоративные посиделки — это ритуал, в котором выпивка играет роль социальной смазки, способа снять напряжение, показать, что ты свой. Отказ от алкоголя здесь часто воспринимается как отказ от единения, как нежелание открыться коллективу. Какаши знал это. Знал и старался держаться края стола, подальше от эпицентра, где кипело самое активное веселье, где тосты сменялись тостами, а смех становился всё громче и невыносимее. Он терпеть не мог эти сборища. Сидеть рядом с малознакомыми людьми, с которыми его сводит только работа, — уже испытание. Терпеть их треп про детей, про отпуск, про «баб», которые им нравятся, про начальника, который достал, про погоду, про всё на свете. Держать социальную маску, улыбаться в нужных местах, поддерживать разговор, когда хочется просто молчать. Еда, которую подавали в таких местах, ему редко нравилась — вечно эти закуски из сомнительных продуктов, приготовленные непонятно как, рыба, которая пахнет так, что аппетит пропадает, темпура, в которой масла больше, чем самого продукта. И алкоголь. Алкоголь везде, на каждом столе, в каждой кружке, в каждом тосте. Наблюдать, как люди постепенно теряют свой облик, — вот что выворачивало больше всего. Сначала они ещё держатся, говорят о делах, шутят в рамках приличий. Потом, после третьей-четвёртой кружки, маски начинают сползать. Кто-то становится слишком громким, кто-то лезет обниматься к тем, кого видел первый раз в жизни, кто-то начинает нести чушь, которую завтра же забудет. Они раздухариваются, раскрасневшиеся лица, мутные глаза, развязные жесты. И считают, что это нормально. Что это и есть отдых, расслабление, единение с коллективом. Как животные. Какаши смотрел на это и каждый раз думал: неужели они не видят себя со стороны? Первый час он делал вид, что пьёт. Пригубливал из своей кружки, когда кто-то поднимал тост, едва смачивая губы, ставил обратно, делал вид, что слушает. Иногда подносил ко рту, просто чтобы занять руки, чтобы никто не приставал с вопросами. К бутылке с сакэ, стоявшей перед ним, он не прикасался. Налитое в кружку пиво стояло нетронутым, только пена осела, оставив на стенках грязноватые разводы. Нужно было уходить, но прошло мало времени, чтобы его уход выглядел приличным. — Какаши-сан, да вы же совсем не пьёте! Голос принадлежал молодому стажёру, тому самому, что днём заглядывал в кабинет. Он сидел напротив и, кажется, специально следил за Какаши, выполняя негласную миссию «проконтролировать старших». — Пью, но медленно, — Какаши поднял кружку, сделал маленький глоток. Пиво было тёплым и горьким. — Медленно — это не считается! Давайте, догоняйте! Но настоящая проблема возникла позже, когда в дело вмешался Гай. — Эй, Какаши! Ты чего там киснешь? — Гай пробирался к нему вдоль стола, хлопая по плечам тех, кто мешал пройти. Коренастый, вечно взлохмаченный, с громким голосом и такой же громкой улыбкой, он был из тех людей, которые заполняют собой любое пространство. Они знали друг друга давно — ещё с первых лет работы, когда оба были молодыми специалистами и вместе вкалывали над проектами, вместе торчали в офисе до ночи. Гай считал Какаши своим другом. И вечным соперником. Он мог подколоть, задеть, разозлить, но в трудную минуту всегда оказывался рядом. — Гай, ты же знаешь, что я не пью, — Какаши поднял на него глаза, надеясь, что старый знакомый поймёт. — Знаю! — Гай рухнул на соседний стул, чуть не сбив чью-то кружку. — Но ты когда в последний раз в баре с нами был? Месяц? Два? А тут такое событие! Хаяте уходит, между прочим! — Я за него выпью. Чуть позже. — Чуть позже — это сейчас! — Гай уже подзывал официанта, чтобы тот принёс ещё сакэ. — Давай, дружище, уважь! Все пятницы без тебя проводим, а ты даже на проводах не хочешь расслабиться! Какаши отнекивался, но Гай был не из тех, кто легко сдаётся. Их перепалку заметили — сначала ближайшие соседи, потом те, кто сидел дальше. Кто-то засмеялся, кто-то поддакнул, кто-то крикнул: «Да заставьте его уже выпить!» Через несколько минут наседать стали чуть ли не всем столом. — Какаши-сан, мы вас уважаем, но правила есть правила! — Один раз можно! — За Хаяте! За коллектив! — Да что вы к нему пристали, — лениво вступился кто-то, но его заглушили. В это время официант, молодой парень в форменной рубашке и чёрном фартуке, пробирался вдоль стола с подносом, на котором стояли новые бутылки сакэ. Идзакая была забита под завязку, между столами оставались узкие проходы, и он лавировал как мог, но кто-то из компании неловко вытянул ногу, и парень споткнулся, едва не уронив поднос. Бутылки жалобно звякнули, но устояли. — Осторожнее там! — крикнул кто-то из дальнего конца стола, не зло, скорее для порядка. Официант извинился, поклонился, продолжил разносить заказ. Когда он добрался до их части стола и ставил бутылку перед Гаем, тот вдруг схватил его за локоть. — Эй, парень, а ты как давно работаешь здесь? Парень, усталый — видно было по его лицу, растерялся, но профессиональная улыбка не сползла с лица. — Полгода примерно, — ответил он осторожно. — И как тебе? Нормально платят? — Гай, отстань от человека, — вмешался Какаши, но Гай уже был в своём репертуаре. — Да я ж по-хорошему! — Гай отпустил локоть, полез в карман, достал несколько купюр и, не считая, сунул официанту в руку. — Держи, это тебе. За старание. Парень посмотрел на деньги, потом на Гая, потом снова на деньги. Там было явно больше, чем стандартные чаевые. — Спасибо… но это слишком… — Бери-бери, не ломайся! — Гай уже махал рукой, подзывая кого-то ещё. — И сакэ тащи, у нас тут ещё полстола не пили! Официант поклонился, спрятал деньги в карман фартука и быстро исчез в толпе. Кто-то засмеялся, кто-то одобрительно загудел. Гай довольно откинулся на спинку стула. Какаши покачал головой. Гай был как Гай — шумный, щедрый, бестактный. Но деньги официанту дал хорошие, это правда. Стена улыбающихся раскрасневшихся лиц все еще смотрела на него, пытливо, с протянутыми руками с бутылками, Гай уже налил ему полную кружку сакэ. Какаши знал, что если откажется сейчас, разговоры об этом будут тянуться неделями. Повлияет на карьеру. Лучше выпить один раз и дать им успокоиться, чем привлекать лишнее внимание. — Ладно, — сказал он, беря кружку. — За Хаяте. Вокруг зааплодировали. Какаши поднёс алкоголь к губам, чувствуя знакомый запах, от которого внутри всё сжалось. Сделал глоток. Потом ещё один, и еще. Поставил кружку. — Молодец! — Гай хлопнул его по спине так, что Какаши чуть не поперхнулся. — Вот теперь вижу своего старого друга! Какаши улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, за которой никто не увидел, как дрогнули пальцы, сжимавшие кружку. Алкоголь разлился по телу знакомым теплом, и где-то глубоко внутри заворочалось.

***

Ирука не спал. Ему не спалось, хотя часовая стрелка давно перевалила за полночь, а за окном давно стихли последние звуки вечернего города. Паккун уже погулял — Ирука выгулял его около десяти, прошёл привычный маршрут вокруг квартала, дал обнюхать все столбы и кусты. После прогулки он даже вымыл псу лапы, хотя Паккун уже взрослый и мог бы потерпеть до утра, но Ирука любил эти маленькие ритуалы заботы. Сейчас пёс спал на своей лежанке, свернувшись клубком. Ужин, который Ирука приготовил вечером — карри с рисом, любимое блюдо Какаши, — сиротливо стоял в холодильнике, накрытый плёнкой. Ирука думал разогреть, но аппетита не было. Он просто сидел на диване, уставившись в телевизор, где шёл какой-то бесконечный сериал, смысла которого он не улавливал. Какаши всё не было. Ирука знал, что у Какаши своя жизнь, свои планы, свои люди на работе. Он не имел права ждать, не имел права волноваться. Но внутри сидело это тянущее чувство, от которого не получалось избавиться. Какаши редко был вне дома в такое время. Обычно он не нарушал свой режим. Какаши ложился спать в десять вечера, вставал самое позднее в семь утра. К тому моменту, когда Ирука выползал из своей комнаты, Какаши уже успевал сходить на пробежку с Паккуном, принять душ и сварить себе кофе. Размеренно, предсказуемо, надёжно. Сегодняшняя ночь выбивалась из этого порядка, и Ирука не знал, что думать. Наконец в двери послышался звук ключа — металлический лязг, потом щелчок замка. Ирука вскочил с дивана, чуть не сбив пульт, и вышел в коридор. Какаши стоял в прихожей, прислонившись плечом к стене, и вид у него был такой, какого Ирука никогда не видел. Пальто расстёгнуто, полы разошлись в стороны, одна рука всё ещё сжимает ключи, другая бессильно висит вдоль тела. Волосы — в ещё большем беспорядке, чем обычно, падают на лоб спутанными прядями. Рубашка, которую Какаши надел утром, была расстёгнута на несколько верхних пуговиц, воротник стоял торчком, галстук повис петлей. Пьян. Он был пьян. Ирука знал, что Какаши будет пить — сообщение, которое тот отправил пару часов назад, это предполагало. Но Ирука никогда за всё это время не видел Какаши пьяным. Вообще. В холодильнике никогда не стояло пиво, в шкафу не прятались бутылки с сакэ или виски. Какаши просто не пил. Ирука не спрашивал почему — не его дело, — но факт оставался фактом. — Какаши… — выдохнул Ирука, делая шаг вперёд. Какаши, который пытался неуклюже разуться, поднял на него глаза, попытался улыбнуться, но вышла кривая гримаса. Глаза у него были мутные, расфокусированные. Какаши моргнул несколько раз, глядя на Ируку, будто пытаясь понять, кто перед ним и как он тут оказался. — Я дома, — сказал он хрипло. Голос звучал незнакомо, ниже обычного, с какими-то вибрирующими нотками. Он наконец справился с обувью, отлепился от стены, сделал шаг, пошатнулся. Ирука автоматически подался вперёд, подхватывая его под локоть. — Ты как? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Нормально, — Какаши попытался сделать голос более трезвым, но получилось неубедительно, язык заплетался. — Всё под контролем. Я же говорил, ложись спать. Почему ты меня не слушаешься? Ирука молчал. Он держал Какаши за локоть и чувствовал, как тот опирается на него больше, чем хотел бы показать. Потом рука Какаши сама нашла его талию — тяжелая, горячая, прижала к себе. Какаши опустил голову, уткнулся лицом в шею Ируки, спрятался, будто ища убежища. Тот замер, не зная, куда деть руки, продолжал поддерживать, чувствуя, как чужое тело давит на него, готовое вот-вот рухнуть. — Какаши… — позвал Ирука тихо, почти шепотом. — Никогда не слушаешься, черт побери, — пробормотал невнятно Какаши, дыша перегаром в шею. Ирука и сам сейчас жалел, что не пошел спать. Потом Какаши поднял голову. Медленно, с усилием. Посмотрел на Ируку — долго, мутно, будто все еще до конца не понимая, кто перед ним. А потом наклонился и поцеловал. Запах ударил в нос раньше, чем Ирука успел что-то понять. Алкоголь, перегар, кисловатый запах дешевого сакэ, смешанный с сигаретным дымом. Запах, от которого Ируку выворачивало, хотя он сам курил и за последние часы ожидания выкурил три сигареты подряд. Ирука отвернул голову в сторону, упираясь руками в чужие плечи. Слова застряли в горле, да он и не знал, что сказать. Какаши ткнулся носом в его щеку, сполз ниже, туда, где линия челюсти переходит в шею. Тяжело выдохнул — горячо, влажно, с тем же запахом. Руки всё еще крепко держали Ируку, который упирался ладонями в его плечи, создавая дистанцию, которую Какаши, кажется, не замечал. — Какаши… давай сейчас мы пойдём в комнату, и ты ляжешь спать, хорошо? — Ирука говорил тихо, осторожно. — Я тебе помогу. Какаши что-то промычал в ответ — не то согласно, не то просто давая знать, что слышит. Ирука сделал шаг назад, принимая на себя вес чужого тела, и они двинулись по коридору — неуклюже, как четырехногое животное, которое никак не может научиться ходить синхронно. Какаши цеплялся за него, вис на плечах, дышал прямо в ухо. Пытался пару раз снова повернуть его лицо к себе, чтобы поцеловать, но утыкался губами в щеку, в висок. Ирука отворачивался, смотрел вниз, пытался не споткнуться о косяки, не задеть стоящую у стены вешалку, не уронить их обоих. Руки Какаши всё ещё держали его за талию — тяжёлые, горячие, собственнические. В этом прикосновении не было привычной сдержанности, той осторожности, с которой Какаши обычно касался Ируки даже в самых жёстких сценах. Сейчас было что-то другое — требовательное, жадное, почти агрессивное. Когда они переступили порог спальни, Какаши остановился, потянул Ируку на себя и взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Другой рукой продолжал держать за талию, не давая отстраниться. Взгляд был тяжёлым, мутным, и Ируке до дрожи хотелось отвести глаза, спрятаться, исчезнуть. — Ты не слушаешься меня, — повторил Какаши, артикулируя слова медленно, будто каждое давалось с трудом. — Всегда такой упрямый. А сейчас — отворачиваешься от меня. Почему? Скажи мне, почему? Пальцы на подбородке сжались чуть сильнее, и Ирука напряг челюсти, чувствуя, как под кожей перекатываются желваки. Глаза в глаза. Обычно тёмно-серые, сейчас, в полутьме спальни, при слабом свете луны, едва проникающем сквозь шторы, они казались почти чёрными. Пустыми. — Какаши, ты пьян, — голос Ирука дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Тебе нужно… Какаши потеснил его, и Ирука инстинктивно сделал шаг назад, потом ещё один, пока не упёрся спиной в стену. Холодная поверхность через тонкую ткань футболки отрезвила на секунду, но страх никуда не делся. — Почему ты отворачиваешься? — перебил Какаши, всё так же сверля его взглядом. — Брезгуешь мной? — Я не брезгую, — выдавил Ирука, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле. — Ты просто пьян. Ты не в себе. Утром ты будешь жалеть… — Не надо решать за меня, что я буду делать и чувствовать, — Какаши наклонился ближе, и запах алкоголя стал невыносимым. — Я хочу тебя поцеловать, и ты не отворачиваешься. Ирука сглотнул. В горле пересохло так, что слова застревали. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая мысли. Он смотрел на Какаши и не узнавал. Перед ним был не тот человек, который останавливался на «красный». Если бы Ирука сейчас сказал это слово, Какаши бы не остановился. Ирука знал это так же точно, как знал, что Земля круглая. Какаши смотрел на него ещё несколько секунд — тяжёлым, мутным взглядом, в котором плескалось что-то чужое, незнакомое, от чего у Ируки внутри всё холодело. Потом отпустил подбородок, наклонился и поцеловал снова — жадно, требовательно, кусая губы до боли. Запах алкоголя ударил с новой силой, смешанный с чем-то ещё, горьким и чужим. Руки легли на талию, тяжело, сминая ткань. Где-то глубоко внутри, у Ируки, мелькнула мысль, что если он сделает ещё что-то не так, если попытается остановить или отказаться, Какаши разозлится ещё сильнее. Эта мысль пришла и ушла, не задержавшись, потому что мозг работал на автопилоте, отключив всё лишнее. Ирука словно смотрел на себя со стороны, как в кино, в замедленной съёмке — вот он прижат к стене, упирается руками в плечи Какаши, пытаясь создать хоть немного пространства, а Какаши прижимает его плотнее, почти вдавливая в стену. Пальто всё ещё на нём, тяжёлое, хранившее запах сигаретного дыма, прогорьклого масла, алкогольных паров, чужого смеха. Комнату разрезал звонкий лай. Паккун ворвался в спальню как ураган — видимо, его разбудила непонятная возня. Пёс стоял в дверях, прямо перед ними, ощетинившись, и лаял — громко, заливисто, не переставая. Ирука вздрогнул, очнулся. Перевёл взгляд с Какаши на пса и обратно. Паккун продолжал лаять. Его маленькое тельце тряслось, коготки царапали пол. Ирука не слышал, чтобы Паккун вообще когда-то так лаял, надрывно, истерично. Какаши тоже смотрел на пса. Замер, покачнулся, будто разом протрезвев. Опустил руки, отпуская. Посмотрел на Ируку — и на мгновение показалось, что его взгляд, мутный и пьяный, прояснился, стал таким же, как прежде. В глазах мелькнуло выражение — сожаление? непонимание? страх? Он отступил на шаг, пошатнувшись, потом двинулся было к Паккуну, протянул руку, наклонившись, чтобы, видимо, погладить. Но Паккун отстранился — сделал шаг назад, продолжая лаять. А потом и вовсе развернулся и выбежал из комнаты в коридор. Какаши так и остался стоять с протянутой рукой. Смотрел на пустой дверной проём, и в этом взгляде не было ничего от того, кто минуту назад нависал над Ирукой. Был только растерянный, пьяный человек, который не понимал, что произошло, и почему его собака от него убежала. Ирука все еще стоял, прижавшись к стене, и смотрел на Какаши. Боялся пошевелиться, боялся заговорить, боялся, что любое движение вернёт того, другого, который минуту назад нависал над ним с тяжёлым взглядом. Какаши медленно осел на пол. Подогнул под себя одну ногу, другую согнул перед собой, положил руку на колено. Голову свесил вниз, и в этой позе было что-то такое беззащитное, почти детское, что у Ируки сжалось сердце. Секунда. Другая. Тишина в комнате стояла такая, что слышно было, как за стеной тикают часы. Ирука осторожно пошевелился, отлип от стены, стараясь ступать бесшумно. Прошёл мимо Какаши, не глядя на него, и выскользнул из спальни. В коридоре он выдохнул — так, будто всё это время не дышал вообще. Только сейчас осознал, что его бьёт мелкая дрожь, от которой не получается избавиться. Руки тряслись, колени подкашивались, в груди кололо. Паккун лежал на своей лежанке в углу гостиной — свернулся клубком, положив морду на лапы, и смотрел на Ируку грустными глазами. Ирука подошёл, погладил его — коротко, отрывисто, просто чтобы успокоить. Пёс лизнул руку, и от этого простого жеста внутри что-то отпустило. А потом Ирука натянул на себя куртку, сунул ноги в кроссовки, схватил телефон, ключи, пачку сигарет — и вылетел из квартиры, пока не передумал, пока еще мог.

***

Какаши не пил с двадцати двух лет. До этого пил много и часто. В университете это было нормой — после пар, после подработок, в пятницу и субботу, а иногда и в четверг, если находился повод. В школе он не позволял себе ничего подобного — вечно торчал над учебниками, готовился к экзаменам, почти не выходил из дома, потому что от него ждали результатов. Мать умерла, отец остался один и вложил в сына все надежды. Какаши привык соответствовать, привык не подводить, привык, что расслабление — это роскошь, которую он не может себе позволить. А в университете словно прорвало. Голова тяжелела, становилось легко и приятно, исчезала вечная зубрежка, исчезали требования, исчезал этот давящий груз ответственности. Обычным делом было пропасть куда-нибудь на всю ночь с компанией, которые и друзьями-то не были, так, собутыльники, потом еще куда-нибудь, потом не помнить, как добрался до дома. Иногда был секс с кем-то — Какаши просыпался утром и не мог вспомнить лица, только смутные ощущения и чувство, что было весело. Не важно с кем, не важно как. Он пропускал пары, забивал на учебу, катился по наклонной, и это казалось свободой. Но была одна вещь, которую он замечал за собой, но старался не думать о ней. Под алкоголем он терял контроль. Каждый раз, когда это случалось, Какаши словно становился другим. Мог начать спорить до хрипоты, мог вцепиться в чужое плечо так, что оставались синяки, мог полезть в драку. Потом, протрезвев, не помнил, что именно случилось, но помнил это чувство — горячее, слепое, почти приятное. Освобождающее. Стыдно ему было, но лишь немного. Он не знал, откуда это бралось. Может, из тех лет, когда он не мог позволить себе даже голос повысить, потому что надо было быть удобным, правильным, хорошим. Может, из злости на отца, которую он никогда не выражал. Может, из всего сразу. Он не искал причин. Просто знал, что когда пьёт много, внутри поднимается что-то тёмное, что лучше бы не поднималось. Отец узнал об успеваемости, вызвал на разговор и сказал коротко: раз не ценишь, дальше оплачиваешь сам. Какаши тогда махнул рукой, хотя внутри напрягся — пришлось искать подработку, вкалывать в ночные смены в круглосуточном магазине, таскать ящики. Но пить не перестал. Просто научился совмещать. Потому что без алкоголя внутри становилось слишком тихо, слишком пусто. А потом случилась та идиотская авария. Какаши подначивал — давай, прокатимся с ветерком, чего ты как старик. Обито не упирался. Наоборот, они даже спорили на что-то. Может, красовались перед Рин, которая была на заднем сиденье, смеялась, что-то кричала поверх музыки, запрокинув голову. Было весело. Они мчались по ночной трассе, за окном мелькали фонари, дома, деревья — всё сливалось в одну размытую полосу. Шестьдесят километров в час. Девяносто. Сто двадцать. Сто пятьдесят — стрелка спидометра дрожала на этой отметке, мотор ревел, ветер врывался в приоткрытое окно, трепал волосы. Руль держал Обито. Всего одно неловкое, маленькое движение — камешек под колесом, ямка, мгновение потери концентрации. Машина потеряла управление, заскользила, закрутилась, вылетела в кювет. Звук — скрежет металла, звон стекла, крики. А потом тишина. Выжили двое. Обито попал в реанимацию в тяжелом состоянии, потом месяцы восстановления, операции, реабилитация. На Какаши — только царапины. Посадили Обито — он был за рулем, он и виноват. Экспертиза показала алкоголь в крови, превышение скорости, нарушение правил. Дружба, длившаяся годы, закончилась в тот момент, когда машина вылетела в кювет. Какаши даже не знал, где он сейчас, что с ним, вышел ли вообще. Они потеряли связь навсегда. Какаши мог остановить, мог сказать «нет», мог отобрать ключи. Но не сказал. Не остановил. Сам подначил, сам подтолкнул. Сидел на пассажирском сиденье и смотрел, как мелькают смазанные ночные огни, как стрелка спидометра ползёт вверх, и молчал. Потому что было весело. Потому что хотелось ветра и скорости. Потому что он тоже был пьян. Его не тронули. Он был просто пассажиром, не при делах, не виноват по закону. Но отец смотрел на него иначе. В этом взгляде появилось что-то тяжёлое, осуждающее, холодное. Отец не говорил прямо, не обвинял, но Какаши чувствовал каждым нервом: он считает, что сын тоже виноват. Может, он презирал его. Какаши бросил пить, взялся за учёбу, перестал пропускать пары, начал вкалывать, чтобы обеспечить себя сам. И вот Какаши снова потерял контроль. Он так долго держался — годы, почти десятилетие. Выстроил систему, режим, железные правила, которые не нарушал. И в одну ночь всё рухнуло. Потому что дал себя уговорить. Потому что прогнулся под начальника, под эту дурацкую систему, где отказ от выпивки воспринимается как неуважение к коллективу. Потому что устал. После большого проекта, над которым сидел днями и ночами, который наконец закончился, усталость навалилась такой тяжестью, что сил сопротивляться просто не осталось. Звучало как идиотское оправдание. Он выпил одну. Потом вторую. Мог остановиться после первой — знал, что может. Но не остановился. Потому что внутри что-то щёлкнуло, отпустило, и захотелось ещё. Всего ничего по сравнению с остальными — те пили литрами, а он всего пару кружек. Но этого хватило. Этого всегда хватало, чтобы перейти ту грань, за которой он переставал быть собой. Он сидел на кухне, сжимая бутылку минеральной воды, и смотрел на Паккуна. Пёс вёл себя как обычно — подошёл, ткнулся носом в ногу, вильнул хвостом. Какаши погладил его, бледная рука слегка подрагивала. Паккун лизнул пальцы и улёгся рядом, положив морду на лапы, и эта обыденность, эта нормальность резала сильнее любых обвинений. Какаши, наверное, впервые в своей жизни не заслуживал этого. Всегда заслуживал, а сейчас нет. Не заслуживал этой собачьей преданности, этого доверия, этого прощения, о котором его даже не просили. Он привык брать то, что считал своим. Всегда так было — он имел право, потому что мог, потому что заслужил, потому что так надо. Ирука был здесь, рядом, всегда рядом, как и должно быть. Какаши не спрашивал себя, имеет ли он на это право — просто принимал как данность. Он знал, что вчера переступил черту. Не помнил в деталях — алкоголь стёр конкретику, оставил только смазанные образы, обрывки, вспышки, — но знал. Ту самую, которую знал, помнил, от которой бежал годами. Какаши помнил, что доехал на такси — как заказал, но как сел, как назвал адрес — всё выпало. Помнил, что зашёл домой, голова была тяжёлой, мысли путались. А потом — Ирука. Он пах домом, тем самым уютом, без которого, кажется, уже не представлял жизни. Что он хотел сделать вчера? Подойти ближе? Получить тепло? Ирука всегда давал ему тепло, всегда был открыт, всегда принимал. Хотелось сжать его в руках. Не нежно — крепко, до хруста, до последнего воздуха, чтобы почувствовать, что он реальный, что он здесь, что не исчезнет. Как цветок, который видишь и хочешь сорвать, чтобы он был твой, только твой — даже если через несколько часов завянет. Какаши не думал тогда о последствиях. Только о том, что Ирука рядом, и это единственное, что имеет значение. Но Ирука не хотел быть ближе. И чем больше он отстранялся, тем сильнее Какаши хотел прижать, удержать, заставить. Потому что в голове билась одна мысль: почему он отворачивается? Почему не хочет? Почему Какаши снова чувствует себя пустым местом, которое никто не замечает? Он злился. До сих пор злился, даже сейчас, утром, когда голова раскалывалась, а во рту было сухо. Злость была глухой, тупой, она лежала где-то под слоями этого непривычного чувства — вины, под этим липким чувством, что он снова облажался. По-крупному. И никакие подарки, никакие слова это не исправят. Потому что слова он уже говорил. Потому что подарки — это просто вещи. А он, может, сделал то, после чего любые слова, любые вещи перестают что-либо значить.