sloopy pet

10. Смена начиналась в сумерках. Бар только открывался, зал пустовал, свет был приглушён до того уютного полумрака, в котором ещё не видно потёртостей на мебели. Клиентов, точнее гостей, пока не было. Ирука протирал стойку, поправлял меню, проверял, полны ли салфетницы. Сегодня он в кои-то веки не опоздал, как это бывало обычно, и от этого было странное чувство — будто он забежал вперёд себя и теперь не знает, куда деть лишнее время. Работал телевизор, плазма на стене над баром показывала вечерние новости. Где-то опять была война — нанесение авиаударов, жертвы, как обычно в таких случаях — выражение обеспокоенности ООН, санкции, кадры, от которых полагалось замирать с открытым ртом. Ирука давно перестал следить за политическими событиями, всё равно это было бесполезным занятием. Он не понимал, кто и почему воюет, не понимал, что значат эти названия, и даже с трудом смог бы указать на карте пальцем, где находится Восточная Европа. Иногда ему казалось, что новости идут по кругу — те же картинки, те же цифры, та же тягучая тревога, которая не имеет к нему никакого отношения, но почему-то оседает где-то внутри. Главное, что это происходит не с ним. — Ирука-кун. Он обернулся. Юми стояла за его спиной, пряча руки за спиной, с тем заговорщицким видом, который у неё появлялся, когда она собиралась сделать что-то, что считала правильным. Они работали в одной смене уже несколько месяцев, но близкими не стали. Ирука вообще ни с кем не стал близким на этой работе. С ним были вежливы, но держались на расстоянии. Может, потому что он сам не тянулся. Может, потому что чувствовалось в нём что-то, от чего люди предпочитали не приближаться. Ну, а как можно было сблизиться на работе, где вы ходите мимо друг друга с подносами, и если повезёт, на кухне вместе на передышке, либо можете покурить, если перекур совпадёт? Разве это дружба? Так, по неволе. — Это тебе, — Юми протянула маленький пакет из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. Ирука и думать об этом забыл. Смотрел на пакет и не сразу понял, что внутри, зачем, по какому поводу. Сегодня? Он мысленно перебрал даты, наткнулся на нужную и вздрогнул. — Не надо было, Юми… — Да ладно тебе, — девушка сунула подарок ему в руки, не принимая отказа. — С днём рождения! Он стоял в нерешительности, чувствуя себя неловко в униформе официанта, среди бутылок и этим пакетиком в руках. Обычно его не поздравляли с днём рождения. Он не отмечал давно — с тех пор, как перестал считать это событием, которое требует внимания. Просто день, как любой другой. Просто цифра в паспорте. — Спасибо, Юми-чан, — пробормотал Ирука. — Как ты… — В соцсетях увидела, — улыбнулась Юми, довольная собой. — Будешь проставляться? — Нет, — Ирука покачал головой. У него не было ни времени, ни сил на это. Да и кто пришёл бы на его день рождения? Просто ещё один повод выпить среди людей, которые и не друзья даже, которые и не знали, что у него день рождения, пока не сказали. Юми вздохнула, и в этом вздохе было что-то усталое. Ирука не знал, что сказать ещё. Может, Юми хотела с ним сблизиться — нормально, по-человечески, как с коллегой, с которым работаешь бок о бок, а может, и не как с коллегой… Но Ирука не считал себя достаточно симпатичным для этого. Ему казалось, что все вокруг знают, что он спит с мужчинами, что это по лицу видно, на лбу написано, что стоит кому-то посмотреть на него дольше двух секунд — и всё станет ясно. И сейчас, стоя перед Юми с её крафтовым пакетиком и искренней улыбкой, он чувствовал себя паршиво. Словно не оправдывал её надежд. А должен был. Хотя сам не понимал, зачем. Ирука снова поблагодарил, поклонился, насколько можно было в его положении — в униформе, с подносом под мышкой, с этим дурацким пакетиком, который не знал, куда деть. Юми махнула рукой, улыбнулась уже легче, и отошла к своему участку. Администратор уже появился на входе, проверял брони, смена началась по-настоящему, скоро придут гости. Ирука сунул подарок в свой шкафчик на кухне, даже не посмотрев, что внутри, однако на ощупь это был вроде брелок с кошачьей лапкой. Всю оставшуюся смену он периодически возвращался к этому пакетику, к Юми, к её улыбке и вздоху. Она была хорошей девушкой. Ирука думал: он мог бы попытаться. Мог бы попробовать построить нормальные отношения, с девушкой, как все. Перестать метаться, перестать ходить по чужим квартирам, перестать ждать сообщений от мужчин, которые видят в нём только одно. Но Юми была красивой девушкой, она могла найти кого-то получше него. Знала бы Юми, чем Ирука занимается в свободное время, с кем встречается и куда он уходит после смен. Ей бы не хотелось об этом знать, наверное. Она бы смотрела на него иначе. Или смотрела бы так же, но в ее глазах было бы то, от чего хочется провалиться сквозь землю. К тому же, Ирука не мог быть с Юми ещё и потому, что ему было к кому прийти. Это не называлось отношениями, это было что-то без обязательств, без обещаний, без утреннего кофе на двоих. Но это было. И Ирука цеплялся за это, как за что-то, что удерживает его от падения. Какаши был нормальным. Не тем нормальным, каким словом Ирука описывал Сато. Какаши был лучше. Он был другой. С ним не нужно было напрягаться, не нужно было притворяться, что всё хорошо, когда внутри всё сжато в комок. С ним можно было молчать, и молчание не давило. Ирука не умел называть такие вещи, не умел говорить себе, почему ему хорошо с этим человеком, а с другими — нет.

***

Они договорились встретиться в субботу. Ирука был свободен в субботу, у него был график два через два, и пятница тоже выпала выходным. Два дня подряд без смены — роскошь, о которой он обычно мечтал, когда ноги гудели, а спина ныла после двенадцатичасовой смены. Но теперь, когда эти два дня наступили, он не знал, что с ними делать. Утром — в обед? — он встал в двенадцать, с трудом вытащив себя из постели, где провалялся уже час, уставившись в потолок. Постирал одежду, потом постельное бельё — загрузил машину, перекинул в сушилку, сложил стопкой на диване, но не убрал. Приготовил обед — нормальный, с мясом и рисом, впервые за неделю. До этого перебивался лапшой быстрого приготовления и онигири. Потом помыл посуду, вытер стол, выбросил пустые упаковки, которые скопились в углу. И вот, поел, посмотрел в окно, где день уже клонился к вечеру, и лёг на пол смотреть в телефон. Он листал ленту уже четвёртый час. Короткие видео, посты, мемы, чужие лица, чужая жизнь — всё мелькало, не задерживаясь, не оставляя следа. Ирука не знал, зачем он это делает. Просто так тупо проводить свой выходной. Можно было выйти на улицу, пройтись, зайти в книжный, посидеть в парке, как нормальные люди. Но нормальные люди, наверное, знают, зачем они это делают. У них есть цель, планы, желания. А у Ируки был только телефон и этот пустой день, который тянулся, как жвачка. Потом он зачем-то зашёл на сайт знакомств. Тот самый, где он давно сидел, где находил тех, с кем спать, где познакомился с Какаши. Сайт назывался просто, без вычурностей — что-то вроде «Friends Finder» или «9monsters», Ирука уже не помнил точно, переключался между ними, как между рабочими сменами. На одних было принято быть откровенным, на других — соблюдать приличия, пока не перейдёшь в личные сообщения. Но все они работали по одному принципу: анкеты с минимумом информации, аватарки, которые чаще всего не показывали лица, и главное — графы «роль». Ирука листал их, не думая, привычным движением, когда руки сами знают, куда нажать. Кто-то откровенно писал, что любит носить женское бельё, и прилагал фото в кружеве, часто неэстетичные, сделанные на коленке, Ирука не знал, кого это может возбудить. Либо ставили картинки аниме-девушек в сексуальных нарядах. Кто-то вываливал все свои фантазии в анкете, не стесняясь, не скрывая. Очень часто пассивы искали активов. Универсалов было меньше, но они ценились выше, потому что могли подстроиться, могли быть тем, кого хочет партнёр. Ирука пробовал пару раз быть сверху, но понял, что это не его. Всё время был напряжён, не мог расслабиться, не понимал, что делать, и после оставалось чувство, что его обделили. Глупо, конечно, но он ничего не мог с собой поделать. Анкеты были чаще пустыми, реже полупустыми. Фото члена в личку могли прислать и не спрашивая. Просили оценить, прислать в ответ свой. Ирука таким не занимался, даже как-то в голову не приходило фотографировать член… Он часто писал первым, потому что ему почти никто не писал сам. Ирука знал, что его анкета мало кого зацепит — ни нормального фото, ни чётких запросов, ни этой уверенности, которая бывает у тех, кто знает, чего хочет. Просто возраст, пара слов, и всё. Он сам находил анкеты, которые казались подходящими, отправлял короткое «Привет, как дела?» — стандартное начало, за которым не стояло ничего. Кто-то откликался, кто-то нет. Если отвечали, то чаще всего сразу переходили к делу: просили прислать фото, спрашивали параметры, иногда сразу адрес. Ирука не хотел отправлять своё лицо — не потому, что боялся, просто не видел смысла. Лицо для этого не нужно. Он отправлял фото в зеркале, без лица, в одних трусах или без. Кто-то хотел видеть его без одежды сразу — чтобы, так сказать, понять товар лицом. Ирука не обижался. Это была игра, и правила в ней были понятны. Сам он редко просил фото, если в анкете их не было, — ему было достаточно того, что человек откликнулся. Его взгляд зацепился за новые сообщения. Ему написали несколько, пока он не был на сайте пару дней. Среди них одно перетянуло на себя всё внимание — от мужчины, с которым он не общался уже почти год. Ирука даже не сразу вспомнил, как его зовут. Нажал на профиль, имя высветилось — Горо, — и с ним потянулось что-то липкое, неприятное, как запах, который въелся в одежду и не выветривается. Ирука не хотел вспоминать. Не хотел возвращаться к этому, как не хотят открывать старую, заклеенную коробку, в которой нет ничего ценного, только пыль и пустота. Горо было за сорок. Намного старше. Ирука не сразу понял это, когда они переписывались, — в анкете стоял другой возраст, или он просто не смотрел, как не смотрел на многие вещи, которые потом оказывались важными. Фотография была тёмная, лица не разобрать, силуэт в полумраке комнаты, размытый, неуловимый. Но было уже поздно: Ирука ответил на сообщение, согласился встретиться, потому что не видел причин отказываться. В кафе он понял. Мужчина сидел напротив, заказал кофе и пирожное, которое так и не тронул, только крутил на блюдце, смотрел на Ируку поверх чашки, улыбался. Лицо у него было мятое, с глубокими морщинами у рта, с утренней щетиной, которая уже превратилась в жёсткую, неопрятную щетину. Ворот рубашки расстегнут, виднелась седая поросль на груди. Ирука смотрел на него и думал, что, наверное, не стоило приезжать. Он пил чай, который заказал, чтобы что-то делать руками. Чувствовал, как лицо горит, как внутри поднимается знакомое, тяжёлое — не страх, не стыд, что-то другое, что он не умел называть. Горо говорил ему, какой он симпатичный. Ирука слушал его сальные комплименты и чувствовал, как они прилипают к нему, как грязь, которую потом не оттереть. Он не хотел быть здесь. Не хотел сидеть напротив этого мужчины, который смотрел на него так, будто уже раздел, уже взял, уже сделал всё, что хотел. Но Ирука уже согласился. Уже приехал. Уже пил чай и доедал остатки пирожного, которое мужчина заказал и оплатил. Ему было неловко отказываться, когда чай уже стоял на столе, когда на тарелке лежала еда, за которую кто-то заплатил. Он прокручивал в голове слова, которыми можно остановить это, говорил себе, что сейчас, вот прямо сейчас, он скажет «нет», встанет и уйдёт, репетировал, но слова застревали в горле, превращались в комок, который не вытолкнуть. Почему он позволял этому незнакомцу? Почему не мог просто встать и уйти, пока ещё не поздно? Ирука не знал ответа. Знал только, что внутри у него есть какая-то сломанная деталь, которая не даёт сказать «нет», когда нужно. Которая заставляет сидеть на месте, улыбаться, кивать, идти за чужим человеком в чужую квартиру, ложиться на чужую постель. Он ненавидел себя за это. За то, что не мог. За то, что всегда было проще подчиниться, чем спорить, проще сделать, чем отказать, проще терпеть, чем объяснять. Ирука вышел из чужого профиля, вернулся к переписке. Горо написал ему сегодня с утра — коротко, без приветствий, как будто они расстались вчера, а не год назад. «Соскучился. Давай встретимся. Я оплачу, как обычно». Ирука перечитал сообщение. Год он не скучал, а тут вдруг заскучал. До этого, видимо, было кого трахать. Он потянулся к кнопке «заблокировать», уже почти нажал, но в последний момент палец дрогнул, и он отступил. В голове крутилась мерзкая мыслишка, липкая, как паутина, от которой не отмахнуться: может быть, Горо пригодится. На чёрный день. Он мог дать ему денег. Больше никто Ируке денег не давал, а Горо давал. Вдруг опять не хватит на квартиру? Вдруг опять придётся выбирать между едой и арендой? И если это случится, Горо будет вариантом. Мерзким, противным, но вариантом. Ирука злился на себя за это. За то, что вообще думает в таком направлении. За то, что не может просто удалить сообщение, заблокировать контакт, забыть, как страшный сон. Он вышел из сайта, закрыл вкладку браузера, снова переключился на ленту, на бесконечную череду коротких видео, которые ни о чём не заставляли думать. Но воспоминания грызли. Тогда, в чужой спальне было темно, только свет из коридора падал на кровать, на стул, на котором висела одежда. Чужие пальцы скользили по его телу, сжимали грудь, живот, бёдра, забирались между ног. — Не хочешь? — спросил Горо, когда нащупывал член, который все еще был мягким. Голос был спокойный, но в нём слышалось что-то, от чего Ирука сжался, стиснул зубы. Он не ответил, а Горо видимо ответ не слишком нужен был. Его член тоже не проявлял особого энтузиазма — Ирука чувствовал это, когда Горо прижимался к нему бедром. Мягкий, вялый, не готовый. У Ируки было такое впервые, ему пришлось долго возиться, прежде чем тот наконец налился хоть немного. Пальцы гудели от напряжения, челюсть свело, а внутри всё кричало: встань и уйди. Но он уже вцепился в эту затею, уже решил, что надо довести до конца, из принципа, из какого-то тупого, бессмысленного упрямства, которое он сам в себе не понимал. Смазки у Горо не было, он тыкался пальцами, прежде сплюнув на них, между ягодиц, жалкая пародия на подготовку. — Погоди, — выдохнул Ирука. Голос сел, вырвался сдавленно. — Смазка. У меня в джинсах, я принесу. Мужчина замер. Пальцы застыли внутри, и Ирука почувствовал, как он колеблется, как не хочет отпускать, не хочет ждать. Но Ирука уже поднялся на локтях, отстранился, соскользнул с кровати. Ноги дрожали, он прошёл в гостиную, нащупал в кармане куртки тюбик — всегда носил с собой, на всякий случай, потому что знал, что не все готовят, как надо. Вернулся, протянул. Ирука снова лёг, поджал колени, привстал на них, опустив голову на сложенные руки. Горо небрежно смазал, растер субстанцию, снова просунул пальцы, прежде чем член приставился к дырке, надавил. Ирука выдохнул, заставляя себя расслабиться, но Горо толкнулся резко, слишком торопливо, и внутри резануло — не так, как обычно, не тупой привычной болью, а острой, неправильной, от которой тело сжалось само, без команды. Ирука вскинул руку назад, наткнулся на чужое бедро, оттолкнул, подаваясь вперёд, освобождаясь. — Ну, что ты дёргаешься? — голос мужчины был недовольный, с одышкой. — Больно, — выдохнул Ирука в подушку. Голос вышел чужой, тонкий, он сам не узнал его. — Можно… помедленнее? Пожалуйста. Мужчина вздохнул. Громко, тяжело, как вздыхают, когда делают одолжение, которого не заслужили. Снова приставил член, надавил. Ирука заставил себя дышать, разжать мышцы, принять. Но тело не слушалось. После первого неудачного толчка всё сжалось, закрылось, и когда член начал входить, Ирука чувствовал, как сухо, как тесно, как каждый миллиметр отдаётся болью, которую не заглушить. Мужчина держал его за бёдра, пальцы впивались в кожу, не давая отстраниться. Вошёл до конца, одним долгим, мучительным движением, и Ирука застонал в подушку — глухо, сдавленно, как умел, когда нужно было не кричать. Мужчина замер на секунду, потом навалился всем телом, прижимая его к кровати. Тяжёлый, чужой, потный. Ирука чувствовал его живот на своей спине, его дыхание на затылке, его вес, который вдавливал в матрас, не давая дышать полной грудью. Он лежал, распластанный, чувствуя, как член внутри двигается — ровно, глубоко, безжалостно. Боль не уходила, пульсировала в такт толчкам, и он сжимал простыню, кусал губу, считал, чтобы не думать. Он мог бы остановить. Мог бы сказать «нет», оттолкнуть, уйти. Но не видел смысла. Горо уже был в нём. Уже трахал. Если остановить сейчас, всё будет зря. И боль, и стыд, и то, что он приехал, согласился, разделся, лёг на эту кровать. Лучше терпеть, лучше ждать, когда кончится, тем более, что этого надолго явно не хватит. Ирука помнил, как после пары неловких телодвижений Горо кончил, и эта пытка прекратилась. Тот откатился в сторону, и Ирука наконец смог вздохнуть полной грудью. Лёгкие наполнились воздухом, тело постепенно отпускало, боль уходила, оставляя после себя тупую, тянущую пустоту. Он повернул голову, посмотрел на Горо. Тот лежал рядом — заплывший жиром, лысеющий мужик, с красным лицом, которое раскраснелось ещё больше. Некрасивый. Чужой. Ирука смотрел на него и не понимал, зачем он здесь, зачем вообще согласился на это. Ирука быстро оделся, даже в душ не сходил, не захотел оставаться в этой квартире ни на минуту дольше, чем нужно. Горо выплыл из спальни, когда Ирука уже завязывал шнурки, и сунул купюры. То ли из чувства вины или благодарности, то ли считал, что Ирука из тех, кто спит за деньги. Ирука склонялся ко второму. От денег Ирука дернулся, мотнул головой, но Горо не слушал. Сунул купюры в карман куртки, которая висела на крючке в прихожей, снял её, протянул Ируке. По дороге домой Ирука все намеревался выбросить эти деньги, что жгли карман сквозь ткань, но рука не поднялась. После того, что ему пришлось потерпеть, это было хоть каким-то утешением. В тот вечер Горо дал ему десять тысяч. В следующий раз — пятнадцать. Ирука сам написал ему тогда, спустя две недели, когда денег снова не хватало, пересиливая себя. Потом еще раз. Еще. Каждый раз после такой встречи внутри было пусто, только где-то глубоко, на дне, ворочалось что-то липкое, противное, от чего хотелось вывернуться наизнанку. Ирука, сам не зная зачем, снова зашел на сайт, спустя полчаса, когда от роликов уже тошнило. От Горо пришло еще сообщение, видимо, увидел, что Ирука прочитал первое. «Ну же, малыш, что молчишь?» Ирука смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. «Извини, я занят. Не могу». Ответ пришёл через несколько секунд. «Это не проблема. Когда ты свободен? Завтра? Послезавтра?» Занят. Ирука имел ввиду, что ему больше не нужны были эти встречи, что, наверное, у него появился кто-то, и что эти встречи для него больше неприемлемы. Но Горо видимо не понял, или понял, но ему было все равно. Ирука лежал на полу, на боку, свернувшись калачиком, и смотрел в экран. Телефон грел ладонь, вибрировал от каждого нового сообщения, но он не отвечал. Воспоминания мелькали перед глазами — те первые встречи, когда он сам написал Горо, когда вернулся, потому что денег не хватало, когда вернулся снова, потому что привык, потому что знал, что будет больно и противно, но зато потом деньги, сразу, не глядя. Он подсел на эти встречи, как собака Павлова. Боль, унижение — зато потом купюры в кармане, и можно не думать о квартире, о еде, о том, как дотянуть до зарплаты. Завтра он должен встретиться с Какаши. Они договорились. Какаши ждал. С Какаши не было боли и унижения. Но с другой стороны, Ирука ничего Какаши не должен. Они ни о чём не договаривались. Никаких обещаний, никаких обязательств, никаких слов, которые потом придётся сдерживать. Если бы Ирука спал с Горо, Какаши бы не узнал. Никому от этого хуже не было бы. Только ему самому. Он перевернулся на спину, уставился в потолок, думал о том, что завтра у него Какаши, а послезавтра, может быть, Горо. И это не одно и то же. Но он не знал, как объяснить себе, почему одно — правильно, а другое — нет. Знал только, что внутри есть какая-то грань, и он уже переступал её столько раз, что почти перестал замечать.