Наследие проклятых

Женщина сидит на полу, мерно раскачиваясь из стороны в сторону; рыжие волосы, длинные, вьющиеся, отливают медью и окутывают ее плечи плащом, руки, бледные, с просвечивающими венами, подрагивают, полные губы беззвучно шевелятся. Женщина не моргает; взгляд огромных зеленых глаз устремлен в стену, тонкая ночная сорочка обрисовывает изгибы тела, сквозь ткань просвечивает грудь; брови Леона сходятся над переносицей. Он подходит ближе к стеклу, отделяющему кабинет от камеры, где сидит женщина, и светит фонариком ей в лицо. Женщина осоловело моргает, когда свет касается ее лица, щурится, отворачивается, заслоняет лицо ладонью. Лицо, до этого напоминавшее фарфоровую маску, оживает: розовеют щеки, взгляд становится осмысленным, брови приподнимаются в изумлении, когда она видит Леона. Склонив голову набок, женщина рассматривает его, пристально, изучающе, но без страха. Через секунду она улыбается, широко и счастливо, словно давно ждала Леона. Опираясь руками об пол, женщина медленно подбирается к стеклянной стене на коленях; чем ближе она к Леону, тем сильнее ее лицо озаряется восторгом. — Мэм… вы в порядке? — осторожно уточняет Леон; бронированная дверь камеры выглядит надежнее, чем в банковском хранилище. Помимо кровати в камере стоит стол, трехногий табурет и большое напольное зеркало. Расческа лежит под кроватью среди мерцающих цветных осколков; розы в дешевой пластиковой вазе издалека кажутся настоящими, однако, присмотревшись, Леон понимает, что лепестки сделаны из ткани. Женщина льнет к стеклу, прижимается к нему ладонями; она по-звериному опускает и наклоняет голову, а широкая улыбка выглядит неестественно и жутко. Она потирается щекой о стекло, беззвучно смеется и кокетливо встряхивает волосами; Леон внутренне содрогается. Он привык, что каждый второй хочет его убить, и такое неуместное жеманство настораживает не меньше прорастающих из головы щупалец. — Мисс, вы меня слышите? — Леон делает осторожный шаг к стеклянной стене. Женщина, не переставая улыбаться, поводит плечами, хихикает, облизывает губы. Леон зло дергает подбородком; судя по ее поведению, бедняжка тронулась умом. Сложно сохранить рассудок, будучи в руках такого психа как Виктор Гидеон. — Вам лучше оставаться здесь. В здании небезопасно, — заверяет Леон; несмотря на кажущуюся беззащитность женщины, он не собирается рисковать и открывать камеру. Вирусы непредсказуемы: женщина может броситься на него, едва приоткроется дверь. А так до нее не доберутся другие зараженные; потом, когда Леон доберется до выхода и вызовет агентов, ей помогут. Опустив пистолет, Леон оглядывается по сторонам: кабинет похож одновременно на спальню и на лабораторию — операционный стол соседствует с трюмо и массивным шкафом с резными дверцами, стол, заставленный пробирками и колбами, несколько мониторов в ряд, доска, увешенная снимками женщин: одинаково рыжих, красивых, похожих друг на друга, словно близнецы. Фотографии в профиль и анфас, в полный рост, без одежды, живые и лежащие на цинковом столе со вскрытой грудной клеткой. Леон брезгливо поводит плечами: очередной эксперимент? Кого Гидеон пытается создать на этот раз? Леон перебирает разбросанные на столе документы; женщина за стеклом картинно потягивается, не сводя с Леона томного взгляда. При всей ее привлекательности женщина не вызывает у Леона ничего, кроме недоверчивого озноба и легкой гадливости. На желтой пластиковой папке темнеет неровная подпись черным маркером: «Прима031». Леон поддевает край папки пистолетом, открывая, и светит фонариком на ровные печатные строчки: «Образец номер тридцать один проявляет большую активность, чем предыдущие, однако ее умственные способности явно ниже среднего уровня. Удручающе: эксперимент, который казался забавой, небольшой шалостью и развлечением, превратился в трату времени и ресурсов…» Леон хмыкает, дергая уголком рта. Что же такое Гидеон хотел создать? Подружку? Невесту Франкенштейна? Леон переворачивает страницы, исписанные результатами анализов, и натужно сглатывает, когда из вороха документов выпадает снимок: к фотографии женщины скрепкой придавлена еще одна: на ней изображено сплошное месиво из мяса и кожи. Леон брезгливо отдергивает руку, дулом пистолета отталкивая папку к краю стола; несколько листов выскальзывают из папки на столешницу. Мятые, исписанные мелким убористым почерком, с пятнами чего-то коричнево-бурого, они невольно притягивают взгляд. Леон берет уголок листа кончиками пальцев, скользя взглядом по кривым строчкам. Женщина облизывает стекло, скользит по нему розовым языком, оставляя красноватые разводы. В уголках ее рта пузырится кровавая слюна. «…Кажется, после работы над Т-вирусом, создать идеальный генетический код удастся без труда, однако в ходе работы я убедился, что получившимся образцам очень далеко до моих стандартов. Если Спенсер пытался вылепить бога своими руками, то я хотел побыть Пигмалионом и попытаться создать красоту. Увы, до высот моего доброго приятеля с британским акцентом мне еще очень и очень далеко. Прима, которая должна была стать первой и особенной, превратилась в череду неудач и ошибок. Если бы старый друг подарил мне свой образец, я бы смог создать из него совершенство…» Леона передергивает от омерзения; психам, подобным Спенсеру и Гидеону, всегда мало, всегда недостаточно. После создания био-оружия ему захотелось создать женщину. Для чего? Чтобы поставить их производство на поток и продавать как кукол? Или для собственного удовлетворения? Леон отходит от стола, стараясь не смотреть на женщину в камере; она все еще улыбается, однако кровеносные сосуды в ее глазах расширяются, кожа на лице вспухает, вздувается волдырями, губы чернеют. Вся ее красота, как у итальянской топ-модели, стремительно тает, но женщина продолжает улыбаться, прижимаясь грудью к стеклу. «Прима023 прожила всего три дня. Прима030 продержалась месяц. По уровню сознания они ближе к животным, чем к людям, однако их преданность своему хозяину и создателю более, чем приятна» Леон буквально чувствует самодовольную усмешку Гидеона, записывающего свои наблюдения. «Кому же не понравится, когда у его ног сидит красивая женщина? Крайне удручающе, что их организм хрупок и слаб настолько, что начинает буквально разваливаться на части» Женщина, содрогнувшись всем телом, изрыгает темно-бордовую кровь, пачкая стекло. Ее язык, склизкий и сизый, вываливается изо рта, тяжело шлепается на пол, разбрызгивая темную кровь. Женщина глухо, протяжно воет, бьет ладонями по стеклу, запрокидывает голову, чтобы впечататься в стекло уже лбом. Ее ногти царапают стеклянную стену, она колотится об нее всем телом, пока гнойные нарывы распухают и лопаются. Леон отворачивается, стиснув зубы; в камере слабая звукоизоляция, крики женщины доносятся будто издалека, сквозь слои ваты. Если бы Леон мог, он бы оборвал ее мучения, однако не может позволить себе открыть камеру. Передернув плечами как от озноба, он делает шаг к двери; женщина рычит и ревет, размазывая кровь по стеклу. — Прости, — выдыхает Леон; он не смог ни спасти Приму031, ни избавить ее от боли. Зато Леон может пообещать, что Примы032 не появится. Больше никто не будет страдать на потеху извращенной фантазии Виктора Гидеона.