Наследие проклятых

Когда узкие полоски губ доктора Гидеона раздвигаются в механической, пустой улыбке, Селена хочет улыбнуться в ответ, но губы плохо слушаются — растягиваются в кривой, жуткий оскал, нижняя чуть отвисает, уголок рта тянет вниз, точно поддетый булавкой. Смотреть прямо тоже не выходит: при попытке сфокусировать взгляд в голове, и так гудящей, затуманенной, набитой мыслями, словно старая кукла — опилками, начинает трещать, и Селена, чтобы прогнать этот выламывающий виски треск, привычно кружится на месте, раскинув руки. Кровавые пятна на белых оборках кажутся лепестками роз на снегу. Селена прикрывает глаза, подчиняясь мелодии, едва различимой за гулом собственных несвязных мыслей; она подхватывает, начинает тихо напевать, постепенно успокаиваясь. Она любит петь; все говорили, что у нее талант. Даже сам доктор Гидеон; а потом он делал Селене больно, очень больно. Селена, приподнявшись на носочки, неловко взмахивает подолом платья. На сеансах с доктором Гидеоном она всегда брала самые высокие ноты, чем очень мешала его работе. Иногда он злился, настолько, что фиксировал челюсти Селены металлическими скобами, однако она все равно продолжала петь. Мычала, стонала, скулила; затихала лишь, когда доктор Гидеон вгонял тонкий металлический холод в вену Селены, и сон растекался по ее телу, обволакивая, окуная в темноту. — Моя любимая пациентка, — произносит доктор Гидеон, и Селена заливисто смеется, немедленно ему все прощая. Он протягивает руку, широкую, пыльно-серую ладонь с длинными жилистыми пальцами, унизанными тяжелыми перстнями; Селена отвлекается на блеск украшений, косит на них левым глазом, правым глядя в лицо доктора Гидеона. Она приплясывает на месте, подол платья, замаранный алым, волнуется речной волной, босые ступни оставляют на полу красные разводы. Селена, крутанувшись на одной ноге, манерно вкладывает пальцы в руку доктора Гидеона; он пахнет… иначе. Не так тепло и сладко, как живые, которые красные и сочные изнутри, как перезрелые ягоды, и не как зараженные, горьковато-кислые, словно желчь, смешанная с лимонным соком. Доктор Гидеон… особенный. Селена поняла это, едва переступив порог Роудс-Хилл. Она не помнит, что так сильно ее впечатлило, однако приятное щекочущее чувство до сих пор растекается в груди, когда Селена видит доктора Гидеона. Она знает, что доктор Гидеон любит ее; он бы не стал так мучить Селену, если бы не любил. Ведь все было ради ее блага. Иначе зачем доктор Гидеон выворачивал ее на изнанку руками, которые творили музыку на рояле? — Очаровательна как при жизни, так и после нее, — отмечает доктор Гидеон; Селена в ответ счастливо улыбается багровыми от крови губами. Она плохо понимает, что он говорит, Селена забыла почти все слова, однако одобрительная улыбка доктора, то, как звучит его голос, позволяют понять, что доктор Гидеон доволен ею. Он ведет Селену по лаунж-бару, и она церемонно приподнимает подол, покачиваясь на нетвердых ногах. Вокруг светло, совсем не так, как в палате; хрустальная люстра рассыпает радужные блики, светильники мерцают мягко, словно светлячки, а доктор Гидеон держит Селену за руку бережно, нежно, а не как тот грубый санитар, который хватал и стискивал Селену до синяков. Сегодня он снова приходил, но Селена поймала его первой; когда санитар упал, прижимая к груди прокушенную руку, а потом захлебнулся, трепыхаясь и дергаясь, пока Селена вырывала куски из его горла. — Сделаешь для меня кое-что? — спрашивает доктор Гидеон, внимательно наблюдая за Селеной, которая, повинуясь порыву, часто кивает. Она приподнимается на носочки, когда доктор Гидеон берет ее лицо за подбородок и наклоняется, придвигаясь практически вплотную. Его маска издает тихое жужжание, похожее на гудение рассерженной осы; Селена хочет хлопнуть по ней ладонью, замахивается и замирает, когда доктор Гидеон ловит ее ладонь второй рукой. С губ срывается протяжный, певучий стон, Селена переступает с ноги на ногу; музыка играет в голове все громче, ее тянет танцевать, однако Селена не смеет двинуться с места, ведь доктор Гидеон так близко, и он пахнет как… нечто большее. Больше Тени из темноты и больше Толстяка, больше Мясника, способного за один удар сломать шею. Селена и раньше ждала каждого приема у доктора Гидеона, ведь после них ей становилось лучше, так замечательно, так хорошо, что хотелось петь без остановки, а сейчас, просто находясь рядом с ним, Селена ощущает себя совсем здоровой и сильной, настолько, что может разбить стекло и разорвать барабанные перепонки силой своего голоса. — Ты меня понимаешь, не так ли?.. Хм… занятно, — доктор Гидеон сжимает пальцами подбородок Селены, и она радостно тянется к нему, надеясь, что он прикоснется к ней еще. Тело живет только голодом, и Селена еще сыта; организм, наполненный, разомлевший, жаждет утоления другой потребности. Селена издает ласковый, мурлыкающий звук, опускает голову, по-кошачьи трется щекой о пальцы доктора Гидеона, который, усмехнувшись, подставляет ладонь. — Если бы все подопытные были такими как ты, — пальцы доктора Гидеона заботливо отводят волосы за ухо Селены, — весь процесс был бы намного проще. Но некоторые как будто нарочно стараются доставить как можно больше неприятностей… Доктор Гидеон недовольно прищелкивает языком; Селена приподнимается на носочки, преданно заглядывая ему в лицо. Когда она была пациенткой, то выполняла все назначения доктора. Теперь Селена здорова, однако все равно готова сделать все, о чем он попросит. Кого-то убить? Или найти? Или еще спеть? Для доктора Гидеона Селена готова петь сколько угодно. — Но нельзя снимать вину с нерасторопных сотрудников, — продолжает доктор Гидеон, — однако я не осмелюсь просить тебя выполнять их работу. Для тебя у меня будет особое задание. Заодно… Доктор Гидеон наклоняется, так, что его лицо оказывается напротив лица Селены; маска снова гудит, едва слышно щелкает, будто камера. — Проверю, как функционирует твой мозг. Если он окажется полезен, оставаясь в твоей хорошенькой головке, а не в банке, то мы сможем провести еще немало интересных опытов. Что скажешь? Ты не против? — доктор Гидеон глухо смеется, когда Селена принимается радостно кружиться перед ним, взмахнув подолом платья. Ей хочется крови, живой, яркой и теплой, и хочется, чтобы доктор Гидеон был доволен. Если бы не он, Селена не смогла бы так петь. — Мне нужно, чтобы ты помогла найти одну девушку, — доктор Гидеон протягивает Селене окровавленный бинт, и она по-звериному принюхивается, подергивая крыльями носа. Пахнет… странно; не живым, не больным и не мертвым, но так, что челюсти сводит от желания укусить и рот наполняется слюной. — Найди ее и дай знать. Только сильно не шуми, нам ведь ни к чему лишнее внимание. Тут нужен деликатный подход, — доктор Гидеон разжимает пальцы, позволяя Селене зарыться лицом в бинт. Она жадно дышит, высовывает язык, пробует окровавленную ткань на вкус; не свежая… если пить из раны, как из бокала, будет вкуснее. — Сделай это для меня, и тогда я… подумаю, как еще можно тебя использовать, моя птичка. Селена вскидывает голову, услышав знакомое слово. Птичка! Доктор Гидеон звал ее так раньше! Когда оставался с ней в процедурном кабинете или когда приходил в палату Селены; птички радостно щебечут и клюют зерна с ладони. Селена брала капсулы и таблетки из рук доктора Гидеона. Она в восторге кружится, смеясь и напевая, прижимает к груди окровавленные бинты. Селена найдет эту кровь и сделает так, что она больше не убежит и не потеряется. Она не хочет лечиться? Не хочет выполнять назначения доктора Гидеона? Совсем как остальные пациенты, глупые и непослушные… однако Селена — хороший пациент; она сделает все, что скажет доктор Гидеон. Ведь это все ради ее блага.