Call-Of-Doggy

Боже, пожалуйста, благослови, Отче, вникни,

За наши воздушные мили сделай небесные скидки.

Микро в руке, моники тащат фуры,

Сиэтл в окне, планета в огне — это горящие туры.

Гоуст.

      Холодный дождь хлещет по крышам ангаров, сплошной стеной замыливая яркие фонари военной базы. Взлётная полоса рябит под его беспощадными потоками, и пара неудачливых бойцов, прикрываясь куртками, галопом пробегают по ней мимо, к лестнице главного здания, даже не заметив лейтенанта под козырьком склада.       Тем лучше.       Саймон “Гоуст” Райли выдыхает дым в последний раз и бросает окурок в урну. Он ещё некоторое время стоит у гофрированного металла стены, рассматривая размытое мерцание аэронавигационных вертолётных огней. Зелёный. Красный. Опять зелёный. Прохладный порыв, полный зябких капель, целует гладкий подбородок. Белый огонёк на хвосте, едва заметный, подмигивает в ожидании.       Рация на груди оживает:       — Вылет через пять минут, — бубнит голос генерала Шепарда.       — Понял, — лейтенант натягивает балаклаву до шеи и поправляет маску, плавным шагом он отделяется от теней и выходит под ливень, к нарастающей суете. Пара броневиков проезжают мимо с суровым рокотом, из основного корпуса вываливаются один за одним приевшиеся уже рожи в полной амуниции и при больших рюкзаках. Его собственный ждёт в вертушке с самого утра.       — Морпехи уже грузятся. Вы с сержантом возглавите операцию.       — Что за сержант? — сухое уточнение с виду, лёгкий укол неприязни под привычной бронёй армейского баритона.       Прайс рассказал ему, что на базу надвигается шотландская угроза, ещё неделю назад, как раз в день, когда вывалил на ОТГ-141 праздничный мешок с фриками. Не то чтобы Гоуст в принципе испытал какие-то эмоции по данному поводу. Они пересекались как-то, вот и всё. Альфа с позывным “Мыло” даже не остался в памяти своим лицом — только вспышка, как от сигнальной ракеты: синие гляделки, тупые шутки и ещё более тупая причёска.       Тогда он казался не более чем раздражающим пятном на прицеле, но время сгладило углы, и в свете последних событий упоминание МакТавиша вызвало лёгкий приступ ностальгии по дням, когда мама и Томми всё ещё жили в Манчестере, а не лежали под гранитными плитами местного кладбища.       Может, эти жалкие, тошнотные чувства и породили желание открыть запылившийся ноутбук и впервые за несколько месяцев проверить почту, где лежало несколько неотвеченных писем от того же придурка с ирокезом — счёл их, видать, братанами после миссии в Мексике. И, вот ирония, они едут в Мексику снова.       Наверное, именно поэтому Саймон вывалил стресс последней недели в здоровенное ответное письмо спустя год молчания. Даже шутить в нём пытался, как, помнил, шутил тот чудила. Под именными жетонами на груди полегчало как-то даже немного, но вот над кнопкой “Отправить” Гоуст подзавис. Задумался. “Что ты, блядь, делаешь? Ты умер в Мексике. И этот альфа, скорее всего, был о том в курсе и в штаны наложит от страха, если ты решишь скинуть на него бомбу в виде ответа с того света. Да и забыл он тебя уже пятьсот раз, просто армейского фрика без лица, одного из многих, тогда ещё просто рядового. И что это за тон вообще, лейтенант, как будто старому другу письмо на рождество начиркал и шоколадку в конверт вложил? Смех смехом.”       С этими мыслями Гоуст тогда затолкал ноутбук обратно под койку и ушёл полировать свою Химеру.       А теперь вот стоял под ливнем, ощущая, как вода стекает под глазницы маски и за шиворот, пропитывает одежду до самых трусов. Вынужденный встречать бывшего боевого товарища и нынешнюю “правую руку”.       Очередной броневик не уехал за здание базы, к тёмной парковке, а остановился прямо возле мигающего вертолёта; из открытого кузова начали вылезать такие же промокшие солдаты, и среди них, упакованный до зубов, словно любящей бабулей, сверкнул клыками знакомый индивид.       В это же время, после паузы в пару секунд, в наушнике ответил Шепард:       — Соуп МакТавиш.

Соуп.

      Очередное задание в Мексике обрушилось на Соупа внезапной ответственностью, словно отеческой рукой Прайса на плече, который безмолвно просил всё сделать как надо.       А как его можно подвести, Прайса-то, второго отца? Он, Соуп, теперь почти доверенное лицо, целый соруководитель миссии, дослужился до того, чтобы следить за выживанием всех сразу! К подготовке МакТавиш подошёл основательно: гранат со склада выписал от души, свой роднющий старый М4 прихватил, снайперку — мало ли, — ножей, слезоточку. Джентльменский набор.       Для марафета перед сбором ирокез свой козырной подправил обеими руками, от этого движения по широкой спине натянулась майка. Да, не всем понятен его смелый шотландский стиль. И что теперь? Он-то знает, что у него всё к месту и крайне круто смотрится; специально в зеркало с собой покрасовался, подмигнул стекляшке, посверкивая наглым голубым.       В кармане блямкнул уведомлением телефон. Джонни ожидал кого угодно, но не своего старинного братуху, который до этого уже как год числился в потерях личного состава — обрадовался, чего греха таить. Прайс уже рассказал, что они с ним на этом задании вместе во главе всей операции будут. Предупреждал, чтобы Соуп не палил контору лишний раз, и выдал по-родительски пару полезных советов, которые в совокупе можно было бы назвать “не буди лихо, пока оно тихо.” Вспомнил солнышко, в общем, лови и лучик. 1.08.2017. От: @Ghost_141 Кому: @beerdestroyer69 Тема: В зоопарке пополнение. Ожидалось, что Прайс притащит пару зелёных рекрутов с горящими глазами, которых нужно просто научить не ссать в броник и нормально готовить чай. Но наш добрый капитан, видимо, решил, что мы недостаточно экзотично выглядим на брифингах. Я смотрел на дверной проём и ждал, когда он появится весь. Ждал долго. Очень, сука, долго. Думал, там цепочка клоунов вылезает из маленькой машинки, а оказался просто какой-то австриец. Он вошёл с поклоном, чтобы не вынести головой косяк, и прогундосил: — Халло. Кого убивать? Сраный цирк. Прайс представил башню: "Кёниг". Теперь у парней негласный конкурс "кто членом достанет складскую полку повыше", и на голове у бессменного лидера ебучий мешок, как у пугала из ужастика про техасскую резню. UPD: Ни с кем не разговаривает, жрёт один, как енот из мусорки. Парни жалуются, что им не достаётся кексов с тех пор, как он появился. По поводу второго. Позывной — Катюша. Будет заниматься БПЛА и при необходимости снимать цели вручную. Тощий и светловолосый русский, в обнимку с пушкой древнее моей покойной прабабки. С таким ебалом, будто его только что вытащили из массового захоронения и забыли сказать, что вторая мировая кончилась. Я думал, может, он контуженный, пока к нему не сунулся за завтраком Роуч. Русский зыркнул на бедолагу так, будто тот только что трахнул его мать, похоронил его собаку и сожрал его последний "Сникерс" одновременно, но потом белобрысый вдруг ответил что-то на ломаном английском. Вряд ли нахуй послал, потому что через полчаса они с Гарри до хрипоты спорили о том, почему Наташа самая лучшая. Позже Роуч поделился “по секрету”, что Катюша работал на нас под прикрытием лет пять назад, внедрялся к Макарову, а "Наташа" — это у него винтовку так зовут. UPD: Я лично слышал, как он перед стрельбищем погладил приклад и прошептал: "Соскучилась, девочка моя?" Клянусь, этот русский трахает свою снайперку, и я не знаю, что хуже: то, что он это делает, или то, что она, похоже, отвечает взаимностью. UPD: Прайс сказал, что грядёт "большая совместная операция", таким тоном, каким обычно говорят: "У твоей жены рак". Я вижу, что мужик нервничает. До выезда 3 дня. UPD: МакТавиш, если ты это читаешь — я никогда не думал, что буду писать такое, но, блядь, я тебя здесь жду.       Прислонившись задницей об стол, Соуп с серьезнейшим видом прочел эту рукопись. Простыня была солидная, предупреждающая о самых разных сумасшедших. Эх, лейтенант, ты переживаешь за сохранность разума своего сержанта? Ну золотой мужик, ни дать ни взять.       Соупу он по Мексике запомнился очень бойким рядовым, явно опытным, умелым и очень приятно вовлечённым в их общее дело. От крепких братских чувств Джон себя даже кулаком в грудину приголубил — ждёт его теперь выручать ситуацию, приятно даже. Стайная собака изнутри башки заворчала одобрительно, ощутив правильность в таких вот разговорах.       Дочитав, он отписался коротко: 1.08.2017. От: @beerdestroyer69 Кому: @Ghost_141 Тема: Не бойся Элти (кстати, поздравляю с повышением!), я скоро буду, найди самый тёмный угол и затаись. Если не двигаться, они тебя не заметят. Целую тебя в череп.       Ответных сообщений не пришло. Видимо, у Гоуста был режим такой — копить ульту для писанины год, чтобы потом навалить букв как для романа. Вполне себе в его стиле, не поспоришь.       На финальном брифинге, правда, от этих мыслей пришлось оторваться: миссия, блядь, реально звучала как распоследняя мясорубка. Стянули на неё всех и вся, и пусть пока в подробностях ничего и не говорили, а пахло жареным уже от масштабности подхода. Не стали бы для чего-то попроще им немецких королев и русских гоплофилов в команду приставлять. Нервно это всё, адреналиново. Что же будет? Соуп ухмылочку сдержать и не пытался, загружаясь через трое суток для доставки в броневик.       Ехал, потрясывая от нетерпения ногой и раздражая этим всех безмерно. Очень его всё-таки Гоустовское письмо разволновало. Не даром говорят: “Если бежит сержант — значит, построение. Если бежит лейтенант — значит, тревога.”       Прибыли минутка в минутку, чисто чтобы на вертушки заскочить. Из кузова Соуп вывалился в приподнятом расположении духа, наконец-то разминая отсиженную жопу; свежо, шумно, по каске весело барабанят капельки, и приятная беготня царит вокруг, а Гоуст как шпиль готического собора торчит среди мирского суетения.       Высоченный, мрачный, прикупивший новую масочку страшнее прежней, с широченными плечами и прямой как штык спиной. Соупу по приближении пришлось поднять подбородок, заранее глазища повеселее распахнув. Стукнул кулачиной в жёсткое плечо, которое даже на миллиметр не дёрнулось.       Лейтенанта сейчас было нелегко узнать, и не только из-за смены имиджа. В красновато-тёмные глаза добавилось щедро чего-то усталого, холодного и вымученного, а во всё его тело как будто залил кто-то несколько литров свинца, превращая человека в мощный, безупречно стабильный механизм, который только имитирует округлости людских мышц под одеждой. Там на самом деле поршни, шарниры, микросхемы и ядерный реактор в тонкой оболочке миокарда. А если кто-то поблизости вздумает дёрнуться не в ту сторону, посмеет быть помехой, угрозой или предателем — его голову схватит широкая бледная ладонь с острыми костяшками и раздавит, как маленький ничтожный помидор.       МакТавиш оскалился порасположительнее, как умел и как всегда у него работало, да сходу решил приправить атмосферу анекдотом, ловя чужой задолбанный взгляд поцепче и тон наводя посерьёзнее, потому что со старыми товарищами надо держать контакт, даже если они пережили некоторое дерьмо и теперь выглядят по-новому:       — На учениях. Лейтенант кричит в рацию:       — «Заря», я «Восход»! Противник справа! Противник слева! Противник сзади! Что делать?!       Голос из рации:       — «Восход», я «Заря». А вы, товарищ лейтенант, случайно не в центре круга стоите? Поздравляю, вы в окружении.

Гоуст.

      Вертолётные лопасти уже молотили воздух, создавая свой собственный водный ураган под покровом грохочущего над Британией циклона, когда Соуп с видом ребёнка, получившего новую игрушку, вывалил свой армейский анекдот. Да заржал как ослина, без стыда и совести блестя клыками, а рукой куда-то на вертушку шевеля:       — Давай загружаться.       Гоуст отреагировал с отзывчивостью кладбищенской статуи, проводил шотландца нечитаемым взглядом и выдохнул только: “Твою ж мать…”       — Гоуст, на связи? — дёрнуло из наушника.       — Да, сэр, — ноги сами собой понесли лейтенанта к вертолету, взрезая лужи толстыми рифлёными подошвами.       — Есть проблемы?       — Никак нет, сэр.       Пока неясно было, этот конкретный индивид добавит безумия в их сборку или сумеет притянуть на себя, подобно громоотводу, большую его часть. Из того, что успелось зацепить на радостной роже в отсверке холодных диодов, особо выделился только новый шрам на подбородке, и это за более чем пять лет беспрерывного потрясывания задницей перед террористами. Глядишь, и не застрелят его в гостеприимной Madre México…       “Меньше отчётов писать.”       Всю дорогу до военного аэродрома, где полносборную "Браво" должны были перебросить на скоростной VTOL, лейтенант Райли сидел неподвижно, как каменное изваяние, вмонтированное в сиденье. Винтовка между колен, руки скрещены на ствольной коробке, взгляд — в одну точку где-то между плечом Роуча, окном и бесконечным вечным. Рёв двигателей заглушил бы любые попытки разговора, но Гоуст и без того не смотрел в сторону Соупа. Ни разу.       Парни привычно прикимарились на длинных сиденьях вдоль стен, привыкшие урывать свой сон везде, где не нужно было бежать и стрелять; и один только русский в обнимку с огромным чёрным чехлом расцеловался с Николаем чуть ли не в дёсны и всю дорогу переговаривался с ним по рации резкими фразами на чужом языке.       Гоуст отключился от общего канала и закрыл глаза.       Одежда мерзко липла к телу, и ещё несколько часов он гарантированно проведёт в ней, пока их не перекинут на место, да и там хрен его знает, будет ли нормальный душ. Под армейским тейпом неприятно чесалась шея, а усиленный дождём запах альф раздражал чувствительные ноздри даже через маску и подавители.       Нужно будет принять двойную дозу по прибытии, рисковать ни к чему.

Соуп.

      Пока все катились до аэродрома, Соуп никак не мог пристроить шило в жопе. Роуч и Газ ребята были знакомые, а потому к ним не было так любопытно приставать. Гоуст разговорчиво не выглядел: тупил в стену, словно искал в ней первопричину мирской тщеты и видел лишь вселенское отчаяние. "Катюша" смотрелся интересно до чертей, но уже заплёлся языками с Николаем — загадочная, мать её, русская душа. Но вот в уголочке...       В уголочке, с маленькой бумажечкой в немаленьких руках, тихонько приткнулся австриец. Складывал из неё какую-то гагулину — вроде журавлик, вроде динозаврик, как тут его разберёшь.       Соуп к нему и обратился:       — Эй, ваше высочество, чего это вы там изображаете?       Кёниг замер. Из-под мешка и тёмной краски расширились в меру охуевшие и в меру презрительные светлые глаза. Огроменный альфа почуялся раздражённым ароматом и отвернулся лицом в угол, продолжая колупаться с оригамей. Бормотнул что-то немецкое, на слух, кажется, hund. Бог его знает, что оно значит, но Соуп на всякий случай обиделся.

Военный аэродром Британии. Борт №7. 00:47.

      В салоне служебного самолёта пахло керосином, кожей кресел и потом, въевшимся в обшивку. Где-то в хвосте ворчали движки наземного питания. За иллюминаторами мигали синие огни топливозаправщика. Вертолёт Николая уже погружен в просторный грузовой отсек — пилот и его “дьевОчка” летят с ними, но будут большую часть времени торчать на местном аэродроме спецназа. До востребования.       Когда личный состав пристегнулся, готовясь к долгому перелёту, после которого даже самые стальные ягодицы гарантированно затекут и попросят пощады, створки грузового люка наконец загерметизировались за неукоснительно прямой спиной лейтенанта, отрезая внешний шум.       Гоуст в несколько чётких шагов оказался рядом с шотландцем, вытащил из камуфляжного рюкзака тонкую серую папку и без единого слова бросил её на сержантские колени. Сам он тяжело опустился рядом, чуть вытягивая правую ногу и поджимая левую, и щёлкнул налобным фонарём.       Белый луч ударил в пластиковую обложку, высветив жирную печать: «SAS-141». Красная наклейка в углу указывала на уровень доступа.       — Читай, — полу-приказ уркнул как выбитая ногой несмазанная дверь.       Пока Соуп открывал папку, Гоуст откинулся на спинку кресла и уставился куда-то поверх его плеча. Фонарь продолжал гореть, вырывая из полумрака строчки текста.       Из досье: Операция «Коготь»       Записи ниже выполнены вручную, аккуратным женским почерком: “Британская пресса последние три месяца работает в режиме истерики. Заголовки пестрят: «Новая волна синтетики из Мексики», «Смерть в конвертах», «Кокаиновые короли дошли до Лондона». Обычно это можно списать на желтизну. Но есть нюанс.”       Из папки выпадает кипа фотографий. Белые британцы, шесть мужчин и одна женщина, все висят вниз головой с перерезанным горлом. Возраст — от двадцати четырёх до сорока, указан маркером внизу на каждой карточке. На более крупных изображениях, сделанных криминалистами, видны вырезанные ножом синевато-фиолетовые метки на телах, при тщательном рассмотрении можно смутно различить в каждой то-ли насекомое, то-ли иероглиф. “На первый взгляд никакой связи между жертвами — разный социальный статус, разные районы, разные привычки, но внутренняя разведка взялась за дело после самого громкого случая — Катерина Милас, британка латиноамериканского происхождения, была связана с наркокартелем “Ла Фамилиа”. Как выяснилось, все остальные убитые также вели собственный бизнес по незаконному распространению, но хвосты поставки ведут в Мексику лишь отчасти.”       Затянувшееся молчаливое изучение прерывает Гоуст.       — Ejecución de cabra, — он бросает куда-то в сухой кондиционерный воздух между ними.       Соуп тем временем читал, всё больше расширяючи глаза:       — Значит, La Familia решили на нашей территории людям глотки раскрывать? Ты погляди, ну. Как свиней на кровосток подвесили, что-то личное у них с нашими наркошами, во бляди, — до чего же наглы попались, наркобарбосы проклятые: учудили из борзости какой-то почерк, терроризма ради, при убийствах оформлять. Чуял Джон нутром, что это был от картеля во всю Британию харчок. — Выяснили уже разведчики нашу цель по имени-отчеству? Или мы будем сами на точках трусы по полгода в прицел щурясь протирать и пытать каждого поперечного?       Дело сразу кислым показалось. Метки ещё эти демонстративные. А что с них взять, со зверей-то, ума нет, одни истерики "за честь" для потрясания. Нет бы тихо неугодных всех убрать, так нет же! Надо с помпой, чтобы на свою жопу навести разом и ЦРУ, и SAS, и подкрепление Катюшей.       Видно, там всем на жаре башню плавит не по-детски, то Ирак, то Афган, то иная мокруха. Была б МакТавиша воля, он бы везде навёл альбионовский прохладненький туман, чтобы траханье охладить. Но увы.       Гоуст склонил голову в скупом кивке, и кружок белого света качнулся по фотографиям с чистейшим, как сказали бы зумеры, снафом.       — Коллеги из Мехико передали, что в картеле не так давно сменилась верхушка. И вместе с ней стиль ведения бизнеса, — лейтенантская рука в перчатке сгребла снимки в кучу и грубо пролистала пару страниц с рядами строк и пометками. Соуп с этой папкой ещё успеет наобниматься вдоволь, а пока шасси не коснулось горячего бетона на той стороне Европы, важно донести только суть. Обтянутый чёрной кожей палец пару раз стукнул по изображению с камеры наружного наблюдения, судя по всему, какой-то парковки: холёный латиноамериканец с блестящими чёрными волосами, в ярком спортивном костюме. — Это Хесус Мендоса, застрелен около месяца назад.       Под вклеенной карточкой — грубый почерк красной ручкой: “Новый главарь неизвестен. Оперативные данные дают только кличку — El Arquitecto (Архитектор). Работает через третьих лиц, чаще одноразовых и неизвестных властям, все старые сторонники Мендоса убиты или покинули страну.”       На странице слева разместилась большая распечатка символа на розовой стене фавелы: скорпион с человеческим лицом.       Видимо, лететь в гробовом молчании было слишком скучным занятием даже для пошёл-нахер Гоуста, потому как после очередной паузы он сухо проворчал:       — Новый "отец" расширяет рынок сбыта, потому вешает британских воротил, даже если они когда-то закупались у Семьи... Партии провозят внутри течных омег, из-за менее тщательного досмотра на границе, — тяжёлая подошва военного сапога скребанула по полу, Гоуст чуть сдвинулся и скрестил сильные руки на груди, поверх нашивки с флагом.       Пометки маркером гласили: “Похищения омег в зоне картеля практически остановились? Всего два за целый месяц, при гарантированных десяти до этого.” “Новая химия из Мексики оказывает губительное воздействие на разум носителей альфа-гормона.”       Ниже — отписки химиков о том, что изучение не окончено, фотографии маленьких колбочек, плотно набитых в презерватив, несколько арестованных с низко опущенными головами, чей-то мобильный с розовым брелком. Много ярких брошюр с надписью на каждой: "Los perros deben sentarse al pie!" “Поддержку обязался оказать мексиканский спецназ при разрешении действующего правительства Мексики. Контакт на месте — Алехандро Варгас, член подразделения по борьбе с терроризмом. На внедрение и разведку предпочтительно направить носителя омега-гормона, Архитектора взять живым: возможны связи в Британии, коррупция, схроны.” “Зона производства — предположительно горный район Сьерра-Мадре. Точные координаты — в процессе подтверждения. Прочие данные передаст Варгас на месте.”       Чем глубже Соуп вникал в дело, тем сильней хмурился. Новый картельный воротила мало того, что кровожадный — он ещё и хитрый ублюдок. Нашёл брешь в безопасности на поле таком табуированном и стыдном, что иной другой безопасник постесняется лишний раз глаза на проходящей омеге удержать, не то что досматривать. Да и ищейки на них порой странно реагировали без особых незаконных причин, даже с патчем если: зверю такие запахи, на человечий слабый нос рассчитанные, как дротик промеж глаз. Одним словом, чудо, что вообще эту химию обнаружили.       Анонимность вокруг себя Архитектор устроил совсем для картелей нехарактерную. Эти-то в своих зверинцах именем повыпендриваться и семейным авторитетом большие любители. Совершенно новый уровень угрозы и расчёта, уже не местечковый — мировой. И цель до чего нехарактерная. Альфы.       Прежде омеги были главным товаром для похищения и сбыта. В альфах в этом смысле по финансам пользы меньше — сексуального раба толком не сделаешь, разве что на шахты загнать, но тогда дешевле у себя в стране ударами в затылок заниматься, чем химикатами (не из дешёвых явно!) за границей их губить, а то и трудоёмко похищать. Смотрелось оно всё дурно, почти армией из обезумевших на химии зверюг.       Гоуст щёлкнул фонарём, выключая свет. В салоне снова стало пыльно-пасмурно, только мигание бортовых огней пробивалось сквозь иллюминаторы, рисуя на белой маске-черепе причудливые тени.       — Вопросы? — голос всё такой же сухой, безэмоциональный. Но где-то глубоко, на самом дне его, пряталось нечто едва заметное, похожее на усталость.       МакТавиш думал минут пять, уперевшись подбородком об кулак и о папку пальцем барабаня.       — Картелем, думается мне, чёрт какой-то с идеей мировых переворотов управляет, — он повернулся к Гоусту, тяжело сведя брови и голос невольно ниже опустив. — И омега, рискну предположить. Уж больно почерк сильно поменялся с вечной криминальной классики. Тут тебе и громкий терроризм, чтобы пожёстче показаться, и смена целей полная совсем. И курьеры эти, сам понимаешь — для альфы не по понятиям как-то, не поймут.       Джонни подбородок мельком от напряжения мыслительного почесал, шурша щетиной:       — Ну, хоть нычку горную мы примерно знаем. Откопаем. Альф там, кстати, похищать не начинали, раз дрянь такую на рынок запустили?       Кёниг где-то поодаль всхрапнул, нарушая малость напряжённость обстановки.       Гоуст лениво хрустнул шеей и сощурил на сержанта свои карие глаза, в атмосфере кабины казавшиеся чёрными как дёготь. Выслушал, ни разу не перебив, и словно бы прикидывал что-то, оценивал — разумность выводов ли? Или, может, синие омуты собеседника.       — Поглядим… Пока не делай серьёзных заявлений, — негромко ответил наконец, слегка двинув коленом, поудобнее устраивая правую ногу. — Насколько я слышал, статистика по альфам старая, но хрен его знает, по какой причине чей-то брат домой не вернулся: пырнули и ограбили, в перестрелку попал, с моста спрыгнул… — Перечёркнутые шрамом губы под тканью балаклавы презрительно дрогнули на самых уголках. — Там, куда мы летим, достаточно проблем и без необходимости ходить за альфами.       Соуп откинулся на спинку кресла, глазами слепо щурясь в тёмный потолок и ирокез свой нервно поправляя.       — Омега-то кто? Из SAS, из иностранных? В Мексике готовый к внедрению сидит?       Сложная же это тема… посреди шума новых кадров впихивать в гадюшник, как бы не пришили из шизы. Омег среди элитного состава днём с огнём не сыщешь. Да, шпионами их внедрять удобно очень, реже от них подвоха ждут, а уж если подвох этот они могут устроить — это же вообще атас. На вес золота в подобном деле, проебать вот так вот сдуру очень сильно будет жаль.       Да и вообще, и так на омег дерьма по десять вёдер в сутки льётся от всяких разных неподвластных обстоятельств, ну куда ещё вот это сослуживцу неназванному тащить? Досадно это всё, безрадостно, сущность Соуповская против такой вот эксплуатации сердито тявкала альфачьим оборонным чувством.       Лейтенант фыркнул едва слышно, плечами повёл с шорохом тактической куртки и кивнул на русского, который в этот самый момент отстегнулся от кресла.       — Этот подходит для внедрения, на твой вкус? — вопрос казался безобидным, но в нём застыла ледышкой лёгкая ирония.       “Катюша” тем временем аккуратно прислонил чехол с драгоценной Наташей к опустевшему сиденью, оправил форму и решительным шагом длинных ног устремился в храпящий угол.       Восстав над австрийцем как висельный столб, славянин носком берца пнул альфу в голень:       — Эй. Рот закрой, — лирический тенор с грубым русским акцентом. Хрен его знает, может, он и правда омега? Склонностью к набору мышц облачённая в чёрную снайперскую форму фигура явно не блистала. — А то пуля залетит.       Капитан Прайс, до того мирно дремавший у дальней стены, сдвинул наверх прикрывавшую глаза панамку. Эти парни только что покинули родной альбион и должны были сработаться. Драки, особенно в преддверии важных дел, особенно между новичками, он категорически не приветствовал.       Пока Соуп предавался аналитике по поводу чужого полового устроения, Кёниг из сна вышел с высоким сиплым хрипом, в который перешёл безбожно оборванный храп. Глаза из-под мешка вспыхнули как сигнальные сирены, на славянина (бессмертного, не иначе), вылупляясь как на угрозу номер раз.       Австриец возмущённо оглядел стоящего над ним сверху вниз, заурчал как заводящийся мопед и медленно поднялся с сидения. А поднимать так долго было что – ножищи едва вмещались в казённые штаны, от натуги скрипнул жалобно тактический ремень. А уж когда разогнулась в полный рост спина, тихим треском раздалось и натяжение крепежей разгрузки. Альфа фыркнул громко через нос и снайпера под затылок прихватил, наклоняя грозно к нему своё по-злому лупоглазое лицо, сияющее яростными белками в темноте.       — Что-что мне залетит, Kleinkrimineller? Сам сейчас залетишь. В окно, wie 'ne Taube.       Погрозил Катюше возле носа увесистым пальцем и для пущего эффекта прямо вот так, за загривок, воспитательно тряхнул. Рукой грозившей оправил после нервно свою тряпку и разразился бормотанием, не то kommunistische laus, не то verrückte maus. Да и сел, каску натянул поглубже, ногу на ногу и руку на руку сложил. Врата к общению закрылись, пограничные войска просят выйти вас из наших государственных вод!       Соуп на Гоуста в это время покосился, головой мотая в отрицании – этот не сгодится, мол, даже не мечтай.       “Катюша” как стоял прямо, так и остался — только на рывке вперёд склонился, как берёзонька на ветру, глазами серыми в глаза напротив упрямо упёршись.       — Ich ziehe dich mit raus, — выдал вдруг, когда австриец всей тушей обвалился обратно в кресло.       Оглядел его с головы до ног с невыразимым выражением, уходить не торопясь, чтобы не показаться совсем уж попущенным.       Да чем их кормят там, в ёбаной немеции? Как этот подосиновик вообще массу такую держит на армейских пайках, русский уже успел понять: просто забирает еду у тех, кто не успел донести своё до рта. Может, за не доставшиеся ему столовские кексы любящий, вообще-то, сладкое снайпер и мстит, а может, по примеру деда не намерен спускать этому медведю даже такую мелочь как храп в четырёхчасовом полёте.       Мелочно? Мелочно, а кто хороший?       Вырвавшиеся у альфы оскорбления Катюша понял, ибо в деревенской школе его за неимением учителей английского в голову вбивали немецкие небогоугодные речи. Понял и нахмурил светлые брови.       — Fick dich… — око за око.       Цыкнув, русский вернулся к своей Наташе, а Прайс неодобрительно пошевелил усами и вернул панамку на нос. Гоуст едва заметно кивнул Соупу в ответ.

Военно-воздушная база "Санта-Люсия", Мехико. 22:47.

      Мексика отставала от матушки-Британии в это время года на семь часов, и четырёчасовой перелёт на сверхмощном VTOL телепортировал ОТГ-141 буквально в предыдущий день. Ощущалось подобное всегда странно. Слегка помятые хмурые мужики с затёкшими задницами спустились по трапу под рокот замедляющихся лопастей, и встретил их яркий закат и не менее яркая улыбка на небритой роже Алехандро.       За спиной его выстроились в ровный ряд чёрные машины спецназа — кортеж, в который предстояло погрузиться новоприбывшим союзникам — ещё дальше зеленели военные ангары, "спали" в ожидании своей очереди самолёты и вертолёты. Привычной суеты на полосе не было, никаких тарахтелок с техниками, никаких работников в оранжевых жилетах. Рабочий день аэропорта уже подошёл к концу.       “Катюша” закинул чёрный чехол с рюкзаком за спину и незаметно шагнул в тыл австрийца с лицом невиннее майской розы.       — Сержант МакТавиш! — худощавый альфа в бронежилете встретил идущего первым и самого энергичного. Расцепив руки за спиной, он протянул мозолистую ладонь для крепкого мексиканского рукопожатия. — Лейтенант… — он перевёл чёрные глаза на остановившуюся чуть позади высокую фигуру; спутать её было невозможно ни с кем другим. — Ласвелл сказала, ты Гоуст.       — Я думаю, лучше было бы Йорик. О родине напоминает, о культуре, понимаешь? — осклабился было Соуп, но рот свой ему пришлось со смешным щелчком захлопнуть, увидев неповторимое выражение лейтенантских глаз.       Полоскать сержанта за неуважение прямо перед незнакомыми альфами было бы ёбаным позором для всего элитного отряда в целом и для капитана Прайса в частности, потому Гоуст на “искромётную” шутку в свой адрес благоразумно промолчал. Но по его короткому взгляду было понятно: к этой теме они ещё вернутся. Без свидетелей.       — Проехали… — хриплый голос лейтенанта на удивление красиво вписывался в запах разгорячённого жарким солнцем асфальта, подходил к автоматам в руках мексиканских силовиков и сочетался с тонированными чёрными тачками.       Кёниг сделал шаг от них от всех левее, заодно Катюшу отвадив от своих тылов. Неспокойные ребята, напряжённо как-то с ними. Сейчас бы кексиков шоколадных, а не вот это вот всё...       Алехандро между тем, оценив кровожадность обстановки, решил лишний раз не тянуть:       — Город дворцов ждёт вас. Садитесь, — он галантно открыл союзникам чуть запылённую песком лакированную дверь. Соуп в возможность поболтать вцепился с чисто терьерским упрямством.       — О, наконец увижу Мексику!       — Это не Мексика, это El Defectuoso!       На том они все и набились в машины. Кёниг прыгнул на переднее, неожиданно ловко для своего роста. Видимо, не желал он с остальными ляжками тереться.       Катюшу взяли в бутерброд Соуп и Гоуст, не сговариваясь решив, что за этим хитрым лисом очень нужен глаз да глаз. Охота на австрийца от внимания не ушла. Блондин сердито зажал винтовку меж ног, притиснутый с двух сторон стальными мышцами, и притих, нервно поглядывая на пустынный аэродром и покусывая щёку изнутри. Он напряжённо думал о чём-то своём, русском.       Остальные загрузились в свободные машины, и Алехандро сделал колонне круговой жест рукой:       — Поехали!       — Едем! Поехали! — отозвались лужёные глотки мексиканцев, и шеренга тронулась с места, без задержки преодолела пропускной пункт, по кривой дороге шатая свои пыльные, накалённые солнцем корпуса. Жара была невыносимая, того и гляди выплавит глаза — одетые с лишком мужики это сразу ощутили.       Едва колонна нырнула в карусель столицы, та ворвалась в салон букетом запахов жареного мяса, нагретого камня, краски. Доминировал среди них устойчиво густой, въедливый дух выхлопов: он проникал сквозь фильтры кондёров, смешиваясь с искусственной прохладой и оставляя на языке привкус бензина и жжёной резины. Тысячи цветных машин: «Ниссаны» восьмидесятых, грузовики с овощами, полицейские пикапы с пулемётами на крышах — всё это пёрло, сигналило, подрезало, создавая симфонию хаоса, известную только Мексике.       Разноцветные стены домов пригорода ослепили безумием граффити, ближе к центру города их аляпистую какофонию сменили выхоленные яркие музеи, строгие старинные многоэтажки и низкие фавелы, ограждённые сеткой-рабицей заборов.       — Конечная точка? — спросил Гоуст.       — Мы здесь считаем, что самое ценное нужно прятать на видном месте, — Алехандро посмотрел на них сквозь зеркало заднего вида. — Вас временно разместят у собора de la Asunción de María.       — Разве это безопасно? — Катюша наконец выпростал плечи из тисков и схватился за кресло Кёнига, наклонившись к Алехандро. — Я видел в Твиттере, там сегодня были беспорядки.       Гоуст хмуро проводил глазами очередную статую, у ног которой, на постаменте и булыжной кладке под ним громоздились мириады плачущих свечей и десятки фотографий. Неумолимо спускались сумерки, делая их свечение почти мистическим среди конфет, расписанных черепков и лент.       Такое было у каждого фонтана и памятника, что они проезжали.       — Ваш друг прекрасно впишется, — взгляды британца в маске-черепе и мексиканца встретились через отражение. — Но в самое пекло не выходите… До завершения разведки лучше сидите тихо.       Озёра и реки скорбных огней в опускающемся сумраке напоминали чем-то неупокоенные взгляды мертвецов. Среди луж застывшего желтоватого воска мелькали снимки: безошибочно узнаваемые круглощекие дети с наивно распахнутым ртом и черными провалами уже неживых в реальности глаз, по-мексикански яркие на эмоции женщины, тела которых сейчас, наверное, безвозвратно изуродованы, старики, не имевшие шанса даже убраться с дороги... Если у Соупа и был сегодня юмор, то он был израсходован на переваривание тяжёлой атмосферы утраты.       Гражданские смерти всегда страшнее – они неожиданные, нет в них добровольности военного на контракте, нет в них смысла подготовленного столкновения. Да и итога никакого кроме сводки в новостях в конце концов тоже нет. Глупые, ненужные потери.       — Это картель постарался?       Алехандро помедлил с ответом, сжал и скривил тонкие чувственные губы, упрямо глядя на дорогу перед собой, хотя россыпь огней и так была прекрасно видна ему периферийным зрением. Наверняка она уже успела въесться мексиканцу на подкорку, запомниться всем своим пугающим великолепием.       Русский же оглянулся, не расцепляя хватки на австрийском кресле, и воззрился туда без страха.       — В Мексике одна беда, — он почесал тонкую переносицу и откинулся обратно на сиденье; Гоуст предусмотрительно убрал плечо, чтобы избежать столкновения, так что впилился Катюша только в Соупа, но как-то почти по-товарищески. — Я посёрчил всё, что смог, прежде чем к вам вписаться. С тех пор, как новый картель к власти пришёл, они строят из себя святош. Сливают в сеть координаты захоронений работы старого барона, недавно целую яму с костями в лесу нашли, всё вперемешку, как в братской моги...       Алехандро резко затормозил на перекрёстке, и мимо под звуки сирен промчались несколько полицейских броневиков. Не пристёгнутый русский полетел лбом в приборную панель.       — Блядь! Штопаный ты гандон! — машину огласил крик на неизвестном присутствующим языке.       Летящего вперёд Сашку от падения сберегла австрийская лапища, рефлекторно подпёршая ему грудину, опережая любые мыслительные процессы самого Кёнига (который, обработав ядрёную ругань, выпучил глаза в культурном шоке). Обратно на место он оттолкнул русского сурово, но в целом бережно, чтобы не спровоцировать новую волну брани.       Соуп, пронаблюдав картину неслучившегося перелёта за окно, предусмотрительно защёлкнул на соседе ремень, чтобы сократить количество поломанных носов. Если они тут покалечатся не выходя на поле, Прайс будет очень недоволен.       — С полицией у нас всегда были проблемы, — неохотно признался Алехандро, не обратив внимания на крики и возню. — И народ вне себя от того, что их близких нашли не правоохранители. Всё больше людей выходят на протесты, выносят фотографии своих на постаменты…       — Wer schmiert, der gewinnt. Коррупция… — Недовольное бурчание из под мешка было не слишком громким и достаточно высоким для альфача такого роста. Мелодичным даже по-своему, особенно раскрываясь этой своей чертой именно на английском языке. МакТавиш согласно крякнул и хлопнул Кёнига крепко по плечу, заставив вздрогнуть:       — Зараза это, братишка. Зараза.       Машина, когда броневики закончились, поехала снова, и Алехандро, не отвлекаясь от дороги, бросил:       — Прошлый Jefe Фамилии не стеснялся брать полицию в долю, это правда. Без этого в криминале никуда. А новый, как видите, поднасрал от души.

Catedral Metropolitana de la Asunción de la Santísima Virgen María a los cielos, собор Успения Пресвятой Девы Марии. 00:15.

      Ночь накрыла город тяжёлым бархатным пологом, в котором запутались звёзды и редкие огни полицейских вертолётов, всё ещё круживших где-то над центром. Три чёрных машины мексиканского спецназа вынырнули из узкой улочки, как морские хищники из глубины, и притормозили у края огромной площади.       Собор возвышался над ней как застывшая молитва, и время споткнулось вокруг него, как всегда спотыкалась перед чем-то великим. Две пепельные башни-колокольни упирались прямо в чёрное небо, их тёмные от времени каменные кружева подсвечивались снизу прожекторами, создавая игру теней, от которой у особо чувствительных, наверное, с губ слетело бы "Pater Noster".       Центральный фасад, высеченный из тёплого камня, напоминал алтарную стену какого-то древнего языческого храма, переосмысленного христианами. Статуи святых замерли в нишах среди колонн и завитков, и над головами их неумолимо тикали огромные часы, напоминающие смертным о скоротечности их времени.       Асфальт перед памятником истории, ещё утром выметенный до стерильной чистоты, теперь был покрыт толстым и беспорядочным слоем мусора: скомканные листовки, пустые пластиковые бутылки, осколки, окурки, обрывки плакатов с размазанными и растоптанными лозунгами. Кое-где темнели пятна — то ли пролитая краска, то ли кровь, теперь уже не различить.       Ветер гонял по площади обрывки газет, заставляя их кружиться в медленном танце у стен собора. А прямо у подножия разлился пляшущими огнями несанкционированный мемориал.       Фотографии.       Сотни фотографий.       Они стояли в рамках и лежали на ступенях, прижатые камнями. Качались, примотанные скотчем, на ограде и дверях. Чёрно-белые, цветные, любительские, профессиональные — все они смотрели на город пустыми глазами, в которых уже не было ничего, кроме вечности.       Свечи. В красных стаканчиках, в жестяных банках из-под кукурузы, просто огарки, воткнутые меж камней. Огоньки мерцали, создавая живое, дышащее море света у подножия мёртвого собора.       Лепестки частично затоптанных цветов устилали всё вокруг растрёпанным ковром.       — Dios mío, — тихо выдохнул кто-то из мексиканцев в рацию.       Алехандро заглушил двигатель и вышел первым, за ним последовали остальные. Тяжёлый дух воска и горючки из коктейлей молотова тронул чувствительные носы, принесённый лёгким ветерком.       Роуч вывалился из передней машины вместе с Прайсом, помятый после перелёта, с вечно взлохмаченными волосами и мешками под глазами.       — Ни хрена себе похоронка, — он присвистнул.       Газ хлопнул дверью и молча закурил, прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Гоуст вышел последним.

Конспиративная квартира, исторический центр города Мехико. 00:20.

      — Шестнадцатый век, — Алехандро толкнул тяжёлую дверь на первом этаже, и та отворилась с протяжным скрипом, впуская их в прохладный полумрак с облупившейся штукатуркой и коваными решётками на окнах.       — Не рисуйте на стенах, мальчики, пожалуйста, — Прайс хмыкнул в усы.       — Квартира старого фонда, — Алехандро кинул капитану второй набор ключей. — Здесь сейчас никого, второй и третий этажи отданы канцелярии, они на время протестов работают из дома. Но, как я говорил, лучше не светиться. Я навещу вас завтра с полной папкой на наших ублюдков.       Газ и Роуч принялись перетаскивать снаряжение в дальний угол зала, перебрасываясь короткими фразами и матом, когда особо тяжёлый ящик норовил выскользнуть из рук. Мексиканцы не торопились уходить — двое у дверей, двое у окон, остальные пошли проверять чёрный ход и крышу.       Гоуст прошелся по квартире, заглядывая во все двери по очереди. Остановился на угловой, единственное окно которой выходило прямо на собор. Внутри стояли две железных койки и деревянный стол, видавший, наверное, ещё конкистадоров, стул, вешалка у двери. Ничего лишнего, как он привык. Лейтенант сбросил рюкзак на койку, но пушку из рук выпускать не торопился. Шагнул к окну, одним пальцем осторожно отвёл в сторону штору.       Город молчал, и в этом молчании было что-то более страшное, чем любые крики.       Древняя квартира хоть и была просторна, но восемь мужиков — это восемь мужиков. Такой толпе о личном пространстве лучше даже не мечтать, чтобы лишний раз не травить душу. Соуп, честно подглядев, бодрым шумным шагом прошёл прямо к той же комнате что и Гоуст, счастливо распахивая дверь. Кинул вещички на койку, упёрся в спину руками и потянулся с поясничным треском.       — Занял нам место подальше от чужих глаз, элти? Как это романтично. Я дрожу, — пока Гоуст стоял к окну лицом, он был не такой уж и страшный, и Джон поспешил плюхнуться в кровать, чтобы если его и выгнали, то только вытащив за ноги вместе с ней.       А в голове тем временем гуляли совсем не о том мысли и не о возможной выволочке, а о загадочности всего этого дела. Он ждал полную папку с документами как дети ждут на рождество выжалобленного у родителей щенка. Одно действие картеля противоречило другому: с одной стороны, они теперь "за народ", а с другой — стали ещё опаснее, как опаснее смертельной местечковой болезни куру-куру пандемический грипп. Стоит заразе расползтись, и летальность станет делом времени, а не вероятности.       Погрязший глубоко в своих мыслях, напряжённо глядящий на разлившиеся перед храмом огни, Гоуст с видимым трудом сдержал порыв направить на вторженца Химеру: пальцы лишь едва заметно дрогнули на стволе, и в сторону сержанта моментально воззрились два раздражённых тёмных глаза.       — Субординация, МакТавиш. Ты что-нибудь о ней слышал? — отпущенная штора качнулась, разделяя огни площади и полутьму комнаты.       Плечи Гоуста развернулись к занятой постели всем своим трёхфутовым размахом, его высокая фигура напряглась пятном мрака на фоне окна, и только череп на балаклаве белым пятном светился вместо лица, как часть мексиканского карнавала на День мёртвых. Если подумать, лейтенант действительно вписывался в местный колорит.       Соуп вытянул жилистую шею, шкодливо-виновато распахнув синющие глаза. И ресницами похлопал: вдруг поможет?       — Ты грозен как барон Суббота, элти, убивай меня нежнее. А лучше не убивай, — с каждым словом спешных оправданий лейтенант надвигался всё опаснее, а сержант отодвигался всё дальше, пока не упёрся затылком и лопатками на стену. — Неделю тебе ботинки чистить буду, хочешь? Я же не со зла, я с дуру, ты же мне товарищ! Начальник. Папочка тут Прайс, не серчай.       Под конец Гоуст навис над ним угрожающей мрачной гильотиной, и Соуп на всякий случай вцепился в металлический каркас кровати, нырнув руками вдоль стены, и напряг пальцы до побеления костяшек. На животе немножко задралась тёмно-серая футболка, светя кусочком кожи как белым флагом капитуляции.       Было одновременно почти смешно и страшно — сказывалась страсть к адреналину. Ну любит он дёргать тигров за усы, обожает просто, что теперь делать?       — Именно так, — из-под балаклавы Соупу почудился на выдохе тихий рык. Будто большого добермана разозлил, ей богу, и теперь тот намерен откусить наглецу яйца. — Начальник. Не подружка из бара, не школьный приятель.       Гоуст ладонью подпёр стену и склонился так близко, что почти упёрся лоб-в-лоб. Он всё ещё блистал полным набором так и не снятой разгрузки и удерживал пушку левой рукой, но палец с курка предусмотрительно убрал. И на том спасибо.       — Никакого панибратства на миссиях, — баритон лейтенанта рокотал мягко, но глаза были ледяными. — Как бы пиздато мы не сработались в Мексике до этого, авторитет свой я засрать тебе не позволю. Уяснил?       В мозгу щёлкнуло — Йорик. Вот тебе и пошутил, называется, плюнул в душевный порядок лейтенанта. МакТавиш чисто инстинктивно показал шею, признавая языком тела, что против начальства не быкует и Гоустовскую альфачность в полной мере признаёт.       — Понял. Осознал. При народе не хохмить. — Гоуст подставленную шею проигнорировал, только взглядом по ней мазнул и опять прямо в душу уставился. Глаза в прорезях маски сощурились недобро, смазав по краю холодную тьму радужки веером белёсых ресниц, и сержант вскользь заметил, что те на корнях испачканы хлопьями чёрной тактической краски. — Буду блюсти твой авторитет как свои яйца, элти, — сказал он чуть хрипло.       Потом помолчал и с искренним переживанием добавил:       — Правда, что ли, обидел? — юмор и бравада испарились, как будто их и не было. — Прости. Не хотел. Не буду про твою маску больше. Мир?       И руку вверх протянул, предлагая рукопожатие. Взгляд от наклона головы и виноватой примеси получился почти щенячий. Одно дело старшего по званию позлить и с ним же над этим посмеяться, а другое — задеть хорошего парня за живое. Шутки должны быть смешными для всех, а не только для него.       Гоуст внимательно вгляделся в глаза напротив, силясь, видимо, выискать в синей глубине хоть проблеск осознанности. Что-то да нашёл, потому как неторопливо кивнул, и почти в этот самый момент в комнату ввалился Прайс, своим светлым присутствием останавливая расправу.       Лейтенант тут же оттолкнулся от стены и сделал шаг назад, так и не пожав протянутой руки, предпочтя к близкому телесному контакту Химеру, а не потную ладошку раздражающего сержанта.       Капитан выглядел взъёбанным: перелёт, догляд за парнями, распределение их по люлькам и какие-то личные траблы с мексиканской стороной явно исчерпали его ментальные силы. Даже густые бакенбарды выглядели какими-то взъерошенными, а морщина меж бровей насупилась гуще прежнего.       При виде Соупа, правда, альфа сразу же напустил на чисто британское мужественное лицо привычную улыбку:       — Джон, решил проверить, удобно ли дедуля будет спать?       Тот тут же подскочил с кровати и отрапортовал:       — Так точно, проверял. Жёстко, спальник положить на неё не лишним будет.       Старше своих парней раза в полтора-два, дедулей капитан, конечно, не был. Крепко, в меру сложенные плечи и торс говорили о солидном боевом опыте и ещё многих годах службы впереди.       — Не помешал? — он крякнул, разглаживая усы, и бросил лёгкий оценивающий взгляд на Гоуста.       — Нет, — лейтенант мрачно ответил и отвернулся к своей кровати. — Мы уже закончили разговор. Да, МакТавиш? Прайс хмыкнул и присел около занятой Соупом койки: из-под неё он вытянул свой военный рюкзак цвета хаки, со множеством карманов и ещё большим множеством чисто капитанских приколов, в них рассованных.       — Раз так… — альфа выпрямился с грузом. — Прости, сынок, но моим костям пора прилечь.       — Бегу в закат, сэр!       Раскатал губу, с лейтенантом целым жить! МакТавиш подцепил свой рюкзак и в коридор вышел, посвистывая. Надо теперь разыскать новых соседей. Кёнига, что-ли, поискать? Или к Газу напроситься? Эх, просчитался, но где? Обидно даже как-то было – значит, они с элти теперь квиты. Подумав об этом, шотландец сразу заулыбался и засиял, как хорошо протёртый чайничек на солнечном подоконнике.

Кёниг.

      Кёниг вcё время заселения протупил в общей зоне, разглядывая архитектуру помещения культурным светлым взглядом, и осталось ему одна единственная свободная комната. Как водится, по закону подлости, скрипучая койка была оккупирована Катюшей, а не Прайсом например. В комнате он был один, хотя кроватей здесь обнаружилось три; может, не все ещё успели рассосаться по койкам, а может, никто не хотел ночевать конкретно здесь, вместе с русским.       Парня это, похоже, совсем не беспокоило — он вальяжно растянулся на своей койке, уже успев скинуть у кровати берцы и повесить куртку на исторически ценные напольные часы, оставшись в чёрной футболке и серых носках с какой-то смешной надписью и нарисованным волком. Австриец замер у входа, сканируя обстановку, и огляделся вокруг, окончательно убеждая себя в том, что прочих вариантов уже не наблюдается.       Пришлось шагнуть внутрь, пробубнев тихонько "Gott helfe mir". Вслух добавил ломано, по-русски:       — Ти Mich не видель, Ich тибя не видель. Verstanden?       Катюша с лирическим хрустом вскрыл пачку чипсов и щёлкнул выключателем, не поднимаясь — достал до него прямо так, затянутым в чёрные тактические штаны коленом. Пространство между военными залил оранжево-зелёный свет из-под древнего плафона на потолке.       — Ох нихьт, майн заметить тебя, гаддэм фак! — он закинул чипсину в рот и прижал ладонь к щеке в картинном шоке. — Теперь мы быть стреляться?       Издалека донёсся голос Алехандро:       — Вода в кранах есть, но горячая только утром и вечером. Туалеты в конце коридора и у входа. На кухне найдёте запас на пару дней, mis amigos, но в основном полуфабрикаты.       Наглость русского была немножко страшной, со стороны общей неловкости и нежелания опять устраивать склоки. Но и спустить такое было нельзя — на шею сядет. Такое уже случалось много раз, ещё в детстве — сначала на оскорбления тем же не отвечаешь, а потом толпой запинывают до кровавых соплей и рёва до икоты. Кёнигу пришлось принять решение.       Он приблизился преувеличено широкими тяжёлыми шагами, расставил локти чуть, чтобы казаться ещё больше, и запустил лапищу в пачку чипсов, бессовестно крадя. Так-то вот. Тут и его территория, бойся! Засунул чипсинку под тряпку на лице и хищно захрустел, пялясь строго между глаз непредсказуемого оппонента.       С некоторой долей сомнения русский проводил взглядом нырок в свои снеки. Судя по красноречивому скуластому лицу, понадеялся, что австриец до того не дрочил на произведения мексиканской архитектуры или, если да — успел хотя бы вымыть лапы.       — Nein. Jetzt sind wir Nachbarn, — попытался пробасить австриец, но получился скорее скрипящий шкафчик.— Не шуми, я хотел сказать. И я не буду.       На этом отступил к кровати, не показывая спину, и плюхнулся туда, заставив бедные пружины заскулить от обрушенного веса. Саркастически приподнятая светлая бровь проводила Кёнига до самой несчастно-застонавшей койки.       — И без проникновений в тыл в четыре утра, ферштенден? — последнее слово русский любил оставлять за собой.       Странный австриец был мужик, он и сам это знал — непонятный остальным и всеми непонятый: весь из себя огромный альфач на тестостероне, но агрессии славянин от него не ощутил даже там, в самолёте, когда его за загривок оттаскали. Он бы такое не пропустил, не просто так на Макарова пахал меж двух огней.       Справедливости ради, эмоции Кёнига считывались вообще с трудом, не в последнюю очередь благодаря мешку на башке, и служить рядом, а уж тем более спать рядом с непонятным, аутистично-опасным индивидом как-то не хотелось.       Мда... Похоже, они оба примерно по этой причине и остались без соседей под конец: вон, пендосы за стенами уже вовсю анекдоты травят, а они в касте "зашкваренных без социальной адаптации". Русский был с этим категорически не согласен и причислять себя к обоссанцам отказывался.       А австрийцу было как-то стыдно за отобранный у парня чипс. Растерялся и невежливо получилось, грубо. Поэтому Кёниг нашарил кексик в пластиковой упаковке — химозный насквозь, ещё из британской столовки, и кинул его прямо Катюше на кровать.       Тот поймал снаряд у самой своей ноги, в длинных пальцах покрутил и вдруг захохотал откровенно:       — Сколько ты вообще их спиздил, вагон? Погоди, ты что, взял меня в долю? — он закинул “горячую картошку” к себе в рюкзак, а наружу вытянул сэндвич с тунцом. Прихватил запас из автомата перед вылетом, как знал, что у мексиканцев их встретит скукота, пыль и вонючая заморозка.       Обмен улетел австрийцу в рожу, и Катюша выдал вслед:       — Александр.       Бутерброд, как обещание доброго соседства, приземлился Кёнигу в рюкзак. Снайпер кидался точно. Ещё и имя рассказал, начав наконец между ними приличный, светский диалог. Тут уже было ясно, что делать.       — Lenz.       Повисла неловкая тишина. Австриец, ощутив из-за этого тревогу, которой с ним никогда не было и не будет в бою, заметался по комнате глазами, выискивая повод к разговору. И попал прямо в яблочко, запнувшись о висящую на вешалке над койкой, “дышащую” винтовку. Снайперская тема была ему близка, даже дорога немного.       — Что за оружие? Komfortabel? Давно у тебя?       И, глядя на уютно распластавшегося русского, тоже начал раскладывать свои вещи: расстегнул разгрузку, стукнул каской о тумбочку, швырнул рюкзак на пустующую койку.       Катюша закинул было ногу на ногу и потянулся, но на теме за военное дело скинул с груди пачку чипсов и сел. За интерес к любимому оружию сделал на подкорке мысленную пометку — снизил степень пришибленности австрийца на пару процентов.       — Это АСВК, очень дальнобойная малышка, зовут Наташа, — русский ответил романтично и даже улыбнулся слегка, но Кёниг этого, конечно, увидеть не мог; а потом со звяком пнул пяткой чёрную сумку, пристроенную у берцев.       — Только патроны у вас для неё хрен достанешь, пришлось с собой везти целую тонну, еле согласовал перелёт.       Оперевшись локтями в колени, он наблюдал за новым соседом, и испытующий взгляд серых глаз явственно ощущался на широкой спине.       — Почему? Понравилась?       Австриец хмыкнул одобрительно, разглядывая “малышку” Дягтерёва. Огромная, длиннющая махина с одним только стволом в полный метр, которая запросто может прострелить башку стоящему за километр, а у хорошего снайпера в руках и дальше. Тяжеленная, килограмм пятнадцать с патронами и всеми делами. Душевно.       — Надёжная подруга.       Оживившийся Александр-Катюша показался вполне мирным. Тот, кто может любить и уважать свою винтовку, вполне способен найти общий язык и с Кёнигом. Он вообще себя с разнообразным оружием глубоко ассоциировал: полезные и верные вещи, совершенные в том, для чего были созданы.       Честно говоря, каждая из них ему безумно нравилась — с пушками не нужно разговаривать, чтобы они были рядом и помогли. Если умеешь с ними обращаться, они сделают тебя настолько защищённым, даже посреди взрывов и пуль, насколько никогда не сможет ни один человек, и настолько же опасным. Снайперки, пистолеты, ножи, гранаты, автоматы — чудесным и замечательным было абсолютно всё. И красота, которую в себе несла сама их функциональность, никакого дополнительного дизайна не требовала, в отличие от вещей менее живых и полезных.       В общем, надо было похвалить.       — Wunderschön. Калибр двенадцать и семь?       — Ага, и десять выстрелов в м…       Дверь скрипнула, и вынужденные союзники обернулись на звук. Соуп сперва сунулся в комнату головой, фиксируя наличие пустой кровати, а потом зубасто заулыбался на обоих иностранцев.       — Соседушки, я припозднился, надеюсь, вы тут не скучали… — Швырнул рюкзак с размаху на подушку, к вещам Кёнига. — ...и не развлекались без меня. Если начнёте бой за честь своих дедов, то меня не будите — заранее ставлю на австрийскую королеву.       Говоря это, к Сашке повернулся и руками развёл, как бы извиняясь:       — Чисто из уважения к старушке Елизавете, солидарность королев и всё такое.       На этом небольшое представление закончилось. МакТавиш как маленький, но широкий бульдозер подошёл к своей кровати, бережно спустил чужие вещи, не поняв, кого из двух, и прям как был, так и плюхнулся на горизонталь лицом. Из-за прогиба пружинного каркаса рюкзак, до этого ровно стоявший в области подушки, тюкнул шотландский ирокез, брякнув язычками на молниях. Джон не пошевелился.       Раздался храп.       Русский с австрийцем переглянулись, и первый снова ткнул коленом выключатель. Воцарилась подсвеченная занавешенной Мексикой полутьма, а Катюша развернулся лицом к стене; для Кёнига он оставил только тёмные очертания бедра, низко опустившийся изгиб талии, чуть выступающее ссутуленное плечо да светлеющую на чёрной наволочке тонкую косичку.       — Если решишь подрочить, постарайся не скрипеть кроватью, — очарование созерцания нарушила его фраза. Просьба была вполне логичной, поэтому австриец серьезнейшим тоном заверил:       — Akzeptiert. Буду стоя.       И отвернулся с чувством выполненного социального долга, наспех меняя на себе одежду и снимая снайперский капюшон. Лицо у него было симпатичное, наивно кругловатое и по-своему печальное. Этим самым лицом он уютно приткнулся к прохладной стенке, от жары даже не пытаясь укутываться одеялом.       — Тогда делай это подальше от моей кровати, — судя по звучанию, уставший русский уже почти спал.