Call-Of-Doggy

Гоуст.

      Саймона выплюнуло из кошмара в жаркое утро.       Он не помнил, что именно снилось, только перемешанные обрывки: кромешный мрак, смрад его собственной мочи и не-его мертвечины, чьи-то руки, ледяным лезвием уродующие лицо, и хриплый голос с мексиканским акцентом: “Сколько ещё putas работают на вас? Кто?! Кто…”       Простыня под спиной пропиталась потом, хотя кондиционер в комнате работал на полную, гудя древним мотором где-то за стеной. Оставленное Прайсом плотно закрытое окно, а за ним — нарастающее пекло августовской Мексики. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить комнату жёлтым светом, пробивающимся сквозь щели в тяжёлых шторах. Где-то на площади уже началось приглушённое движение: редкие машины, крики, далёкая сирена, которая всё тянет и тянет, как зубная боль.       Самого Прайса в комнате уже не было. И хорошо. Лейтенант готов был поставить мизинец правой на то, что до сих пор, даже после 50+ часов, отработанных с психотерапевтом в британском военном госпитале, стонал во сне. И в глубине души испытывал к капитану благодарность за то, что тот никогда не поднимал эту тему и всегда уходил раньше, чем приходил в себя сам Саймон.       Он сел на койке, сипло выдохнул. Тело ныло после сна в разгрузке, но иначе было нельзя. Слишком близко к центру. Слишком много окон. Слишком мало контроля. Броня стала второй кожей: без неё он чувствовал себя голым, уязвимым, доступным. Творческий подход Алехандро, конечно, ахуенно интересный, но Мексика не прощает доверия.       Гоуст провёл мелко дрожащей ладонью по лицу, проверяя по привычке, на месте ли маска. Она была — прилипла к мокрой коже. Машинально убедился, что тейп на шее держится. Всё в порядке.       На впечатавшихся в запястье наручных часах семь утра.       Химера лежала у кровати: прикладом к изголовью, магазином наружу, в прямой доступности, руку протянуть — и пальцы лягут на цевьё. Гоуст поднял её, проверил затвор, хотя знал, что вчера проверял трижды. Потом вытащил из сумки шмотки, пересортировал и прихватил с собой несколько, завернув в них белую таблетку из блистера подавителей. Коридор встретил вялой утренней рутиной и запахом кофе из кухни, куда выходил общий коридор. Квартира на первом этаже старого здания гудела едва слышно: за своей дверью возились Роуч с Газом, перебрасываясь короткими фразами; у центрального входа сработал смыв в туалете, кто-то шуршал пакетами перед холодильником. Дверь в душевую была открыта, и Гоуст зашёл, заперся на щеколду, стянул с лица влажную балаклаву, сбросил на стиральную машинку бронежилет, наспех избавился от ремней и футболки, снял штаны вместе с бельём.       Из зеркала на него посмотрел незнакомец, лет на десять моложе, чем лейтенант чувствовал себя внутри. Тонкие черты, которые при других обстоятельствах могли бы называться красивыми. Если бы не война и если бы не трижды злоебучая Мексика.       Чёткая линия скул, аккуратный британский нос с горбинкой, выразительные губы — вся та смазливость, которую он ненавидел, потому что в армии такие лица привлекают нежелательное внимание сослуживцев, — выправлена была руками Мануэля Робы и ещё многих ублюдков после него. Белые полосы разбегались по лицу, как карта местности, где каждый рубеж отмечен болью. Сломанная переносица и надорванная несколько лет назад кривоватая линия нижней губы довершали картину.       Шрамы сгладили правильность черт, сделали внешность более согласованной с личными ощущениями. Теперь из зеркала пялился карими глазами не “омега, который выжил”, а мужик, который убивал. Который видел слишком много.       Глаза с красными, воспалёнными капиллярами оторвались от секундного созерцания, и лейтенант шагнул под ледяную воду, даже не думая повернуть на горячую. Она смыла ночной пот и остатки кошмаров, стекала по накачанной часами тренировок груди, по нежно-розовым пулевым ранениям на бледной коже, по напряжённым в боевой готовности после очередного кошмара мышцам. Кожа покрылась мелкими мурашками, пока Гоуст намыливал шею, плечи, грудь, живот — методично вылизывал себя для нового дня, в котором наверняка будут новые смерти, а первопричиной их так или иначе станет лейтенант Саймон “Гоуст” Райли. Чистка зубов заняла ровно минуту: щётка ходила по клыкам жёстко, по расписанию, въевшемуся в подкорку.       Из душа он вышел привычным Призраком. Свежая чёрная футболка, свежие тактические штаны, свежие носки. Разгрузку надел поверх; та же рабочая, пропахшая порохом и потом, но то был запах защиты, запах безопасности. В чужом городе снимать броню — всё равно что выйти на улицу голым.       Образ довершила свежая балаклава: простая, чёрная, без рисунка, только прорезь для глаз. Эту он носил, когда не нужно было пугать гражданских раньше времени.       Когда лейтенант вышел на кухню, та уже гудела знакомыми голосами. Здание хоть и было старым, но техника вполне сходила за современную: большая плита на шесть конфорок, холодильник, забитый заморозкой, кофеварка. Кто-то из парней умудрился соорудить на всех мексиканско-британский завтрак из смеси найденного в холодильнике; выглядело сомнительно, но пахло вкусно. Как жаль, что утром у Гоуста аппетита не водилось.       Роуч дожевал то, что было во рту, и кивнул вошедшему Гоусту.       — О, лейтенант! А мы тут позавтракать решили, бери, если хочешь.       — Тортильи нормальные, — добавил Газ. — Фасоль так себе, но есть можно. А перцы эти — жесть. У меня уже изжога, а я только начал.       Заспанный, со слипшимися серыми глазами, русский мрачно обнимался с кофейной кружкой в кресле у окна. Газ и Роуч заняли место во главе длинной барной стойки. Перед ними дымились тарелки с тортильями, полусырой яичницей и подгоревшим с одной стороны беконом. Роуч нагрузил в рот чёрных бобов прямо из банки и откинулся на стуле, довольно поглаживая живот:       — Слушай, Газ, а помнишь, как Соуп в Норвегии чуть не женился?       Газ поперхнулся кофе, закашлялся, уставился на Роуча круглыми глазами:       — Ты про тот случай с лосиной фермой?       — Про него, про него! — Роуч аж подпрыгнул на стуле от предвкушения, чуть не перевернув фасоль себе на ширинку. — Лучшая история про нашего ирокеза, честное слово. Я до сих пор не могу без ржаки вспоминать.       — О боже, — Газ закрыл лицо ладонью, но плечи уже тряслись. — Давай, трави. Если лейтенант не против, конечно.       Он покосился в сторону Гоуста. Тот даже не обернулся, занятый поисками привезённой из Британии заварки Эрл Грея, только чуть заметно повёл плечом, что у него означало: “мне поебать”.       Роуч понизил голос до театрального шёпота, и русский в углу навострил уши:       — Значит, так. Норвегия. Учения международной ассоциации хуй-пойми-чего, не помню уже. Мороз минус двадцать, снега по яйца, все ходят мрачные, как будто на похороны собрались. А наш Соуп, само собой, перед медсестричками-омегами в тельняшке щеголяет, ирокез налаченный, уши красные, а он улыбается во все тридцать два.       — У него двадцать девять, — машинально поправил Газ.       — Ну значит, двадцать девять, — отмахнулся Роуч. — Короче, выдали нам задание: патрулирование в горах, проверка местных ферм на предмет “шпионской активности”. Идём мы, значит, по сугробам, матерясь сквозь зубы, а Соуп впереди скачет как горный козёл, ещё и песни шотландские орёт. На всю округу. Прайс ему: “МакТавиш, заткнись, нас за десять километров слышно”. А он: “Так это ж для маскировки, сэр! Кто ж подумает, что спецназ так может?”       Газ хохотнул, русский помассировал висок.       — И вот выходим мы на ферму. — Роуч щедро откусил от тортильи и продолжил, едва прожевав: — Самая обычная норвежская ферма: домик деревянный, сарай, забор, и посреди всего этого великолепия — лоси. Штук десять. Стоят, смотрят на нас своими лосиными глазами, жвачку жуют. И главный лось, огромный такой, с рогами как у дьявола, прямо у калитки стоит.       Гоуст молча прошёл к плите, нашёл чистую турку и налил воды, поставил на огонь. Пока закипало, достал из шкафчика перепрятанную кем-то явно ебучим и охуевшим заварку.       — Соуп, естественно, решает, что он главный переговорщик с лосями. Подходит к этому монстру, руки в боки, и таким командирским голосом приказал ему удалиться. А лось ноль внимания. Стоит, смотрит на него сверху вниз как на дурачка. Соуп тогда рукой махнул: кыш, мол. Лось даже ухом не повёл, а ирокез разозлился и на него попёр, буксировать с дороги.       — Ну? — русский с кресла хрипло поторопил.       — И лось, здоровенный как моя мамаша, с рогами в полметра, поворачивается к Соупу... и лижет его в лицо. Соуп стоит, весь в лосиных слюнях, ирокез обвис, глаза по пять копеек. А лось довольно так мыкнул что-то и отошёл в сторону. Проход освободил, значит.       Газ заржал в голос, откидываясь на спинку стула:       — Я помню! Я помню эту историю! Прайс тогда сигарой подавился!       Гоуст сел на шаткий стул, чуть поодаль от остальных, пристроив Химеру так, чтобы ствол смотрел в стену, а не на людей. И только тогда, отвернувшись к окну, спиной к двери и к сидящим за столом, сдвинул балаклаву вверх ровно настолько, чтобы освободить рот.       Роуч вытер выступившие от смеха слёзы:       — Соуп неделю потом к нему на свиданки бегал, даже кличку лосю дал: Ленц. Говорит: “Мы с Ленцем теперь братаны, если что, он за меня заступится”.       — Ленц? — переспросил Газ сквозь смех.       Вошедший в комнату Кёниг, как на буксире тащивший за собой помято-сонного Соупа, возмущённо уставился на русского. Тот из кресла состроил ему страшные глаза. МакТавиш, глубоко не замечая разворачивающейся драмы, прерывисто зевнул и пошкрябал свой живот, бессовестно подымая майку. Назад она не опустилась — тесновата, ещё и притёрлась к волоскам.       Гоуст пил обжигающе горячий чай мелкими глотками, глядя в просвет меж штор на площадь, где уже разворачивался обычный утренний хаос: торговцы, полицейские, редкие прохожие. Свечи перед собором за ночь догорели полностью, разлившись реками воска, и дворники копошились у стен, соскребая следы с каменной кладки и отрывая фотографии.       Роуч и Газ не обращали на него внимания — привыкли. Лейтенант не разговаривает по утрам, лейтенант пьёт чай и смотрит в одну точку. Это норма.       — Ленц. Норвежского лося назвал немецким именем. Я ему говорю: “Соуп, это Норвегия, какие нахуй Ленцы?” А он: “А какая разница? Он же не говорит по-норвежски”. Гоуст при этих словах чуть заметно хмыкнул. История явно обросла тысячей армейских преувеличений, но звучала, в целом, в духе сержанта.       Соуп оживился, почуяв съедобные запахи, и целеустремленно проплёлся к ближайшему стулу. Со стола сгреб всё, до чего дотянулся, изображая из своей тарелки облик апокалипсиса. Кружку для кофе сперва взял вверх дном и минуту смотрел на неё в непонимании.       — И что самое обидное, — добавил Роуч, хихикая, — этот лось реально его запомнил. Мы через три дня мимо той фермы обратно шли, так он увидел Соупа, обрадовался, подошёл к забору и голову подставил, чтобы его почесали. А Соуп, предатель, сделал вид, что не замечает. Прошёл мимо с таким видом, будто он тут по делу, а не лосей дрессировать.       — А Ленц обиделся? — спросил Газ.       — А Ленц, раз — и через двухметровый забор, как козёл. И потопал за нами. Километра два топал, пока Прайс не приказал Соупу идти и разбираться.       — И что Соуп?       — А Соуп подошёл к лосю, поговорил с ним минут пять серьёзным таким тоном, как с новобранцем, потом пожал ему... ну, не руку, копыто что ли, и Ленц развернулся и ушёл обратно на ферму.       Газ зашёлся чайкой, уткнувшись лбом в стол. Австриец, слушавший внимательно про рогатого тёзку, невзначай приблизился к Катюше и уселся рядом. Стул был низковат и маловат, и вес Кёнига двинул несчастную мебель, отчего сперва в соседа ткнулось колено, а потом и вся нога до голени. Отодвигаться ему уже было как-то неловко. Сел и сел.

Соуп.

      Смирно поглощающий завтрачное месиво Джон заторможено моргнул, когда Ройс поставил перед ним крепко наведённый растворимый кофе. Очнулся от комы, только вылакав всё до дна.       — И вовсе это был не огромный лось! Так, лосёнок. И забор там был декоративный, мне по пояс. И не лизал он меня в рожу, просто понюхал! И вообще, чем тебе Ленцы не нравятся? Ленцев в массы, я весны тогда хотел, и чтоб меня сугробы в яйца не пинали!       Кружкой увесисто об стол цокнул, вместо точки для своей рецензии. Оглядел кухню критически. Даже Кёниг, вон, что-то себе под наволочку съедобное просунул, один Гоуст сидит со своим проклятущим чаем.       Ну, делать нечего — выбрал тарелку посимпатичнее, с затёртой чёрно-белой овчаркой, плюхнул туда тортилью, самый не горелый бекон, пару яиц из тех, что растеклись поменьше, и со спины зашёл, топая шумно и не скрытно, чтобы лишний раз человека нервного не взъёбывать.       — Лейтенант, у меня тут беда. Под грудой еды прячется собака. Надо всё съесть, иначе ей будет грустно и одиноко. Поможешь?       Гоуст балаклаву на прежнее место натянул и повернулся к сержанту вполоборота, одарив горбатым изгибом британского носа и карим глазом. Черной краски на его лице ранним утром не наблюдалось, так что можно было без зазрений совести рассматривать светлые ресницы и бледную кожу век; радужки в приглушённом утреннем свете казались тёплыми, ореховыми. Даже какими-то непривычно человечными: тактическая краска скрадывала контраст радужкек и кожи, заглубляя тени в черепных глазницах маски.       Футболка, натянутая на трапециях мышц, местами потемнела от влаги, плотный армейский тейп перехлестнул плечо и шею, видимый над воротником — такие выдерживали много часов под водой и совершенно не выпускали наружу естественный аромат желёз, так что обнаружить оперативника по запаху делалось невозможным. И всё же было интересно, что там прячется? Так или иначе, Джон знал по запаху всех, потому что вне миссий эти липучки никто не таскал. Кроме Гоуста, которому даже в зоне отдыха вонять феромонами было западло.       Надоедающую клейкую приблуду вынужденно таскал на себе и сам Джонни, да и все члены их обновлённой группировки, кроме, разве что, Катюши. Беты своего запаха не имели, а вместе с ним и заёбов относительно пляшущих гормонов, и необходимости сидеть на таблетках. Благословлена в этом смысле жизнь у мужчины беты, воистину.       — Что за собака? — хрипло уточнил лейтенант, почему-то решив подыграть его ребячеству.       На еду же он посмотрел без видимого интереса, зацепил вскользь утренне-сонный вид самого Джона: тот и сам походил на... ну, скажем, скотч-терьера, со своим встрёпанным ирокезом и бешено-яркими зенками.       Джонни доверительно наклонился к сидящему лейтенанту, рассыпая неуложенные пряди по лбу и щуря от этого свои енисейные глаза. Опустил тарелку пониже, чтобы до товарища дошёл белковый, аппетитный запах жареного. День сегодня обещал быть долгим, силы нужны. До сих пор было виновато на душе после вчерашнего, и отвёрнутый прочь одиноко-стоический облик сослуживца вызывал только зубную боль от читаемого между строк раскола в стае.       Они, может, и поцапались недавно, но Соуп не собирался оставлять старшего по званию за бортом и чужим среди своих только поэтому. Не к окну же ссутулившись хомячить, как отщепенцу, раз маску не хочется снимать? Ну непростой он мужик, а кого из них не поломало?       — Овчарка. Со смешными ушами. — Отрапортовал с важным кивком. — А я уже наелся, не бросать же животину, да?       Джонни хлопнул себя иллюстративно по жёсткому животу где-то в области желудка и поставил добытое на ближайший стол. Туда же звякнул вилкой, пинком придвинул стул от стойки и как бы невзначай уселся спиной рядом, оперевшись локтем о столешницу и этим полностью отрезая всю картину от мужиков на кухне. И от себя заодно, понадеявшись, что проблема кроется в постороннем наблюдении, а не в том, что его элти параноит на яд в яичнице. Ширины спины, груди и плеч для этой задачи хватало в полной мере, а недостаток роста компенсировал высокий барный стул, сидя на котором, Соуп немедленно принялся болтать ногами.       — До свадьбы на лик твой не посмотрю, не бойся. Или как там у призраков принято? Ешь спокойно, в общем, — угрожающе добавил. — Любопытных зашучу.       На этом и замолк, честно принимая непрошенную роль охранника для режимного объекта. Гоуст за его спиной некоторое время не издавал ни звука, но потом чуткое ухо Джонни уловило лёгкий шорох и негромкий стук вилки. Лейтенант либо к овчаркам оказался неравнодушен, либо решил траурный пост себе устроить как-нибудь попозже.       Не успел сержант обрадоваться победе, как радары зафиксировали заговорщический взгляд серых глаз: русский австрийца подпихнул бедром и головой мотнул в их сторону. Кёниг с Соупом столкнулись в молчаливом визуальном диалоге, кивнули друг другу как-то по-странному понятливо, и австриец тихой сапой, ногою, развернул Катюшин стул так, чтобы пялиться ему удобно было только на самого Кёнига.       Скрежет по старым половицам в итоге породил от старых стен такое оглушительное эхо, что привлёк внимание всей кухни, и шесть пар глаз вперились прямо на неловко моргающего Ленца. Особо выделялись Соуповские с немым “от души, брат” и Сашины в выражении “что это, нахрен, за гейство?”       Смешки Роуча и Газа русский и вовсе не стерпел. Вскочил, недовольно отпихнув с дороги колено Кёнига, который от этого очень явно сник, забросил кружку в раковину и стремительно направился в коридор.       Оттуда послышались возгласы на испанском, и Алехандро в медвежьих объятиях отвальсировал беглеца обратно. Мексиканец пришёл в сопровождении ещё двоих спецназовцев, оба из вчерашнего сопровождения, и имя одного из них Джонни даже запомнил — Родольфо; одеты пришельцы были в гражданское и вошли с заднего входа, через дворы.       — Buenos días mis amigos! — черноволосый альфа сверкнул зубами и хлопнул Катюшу по спине так, что тот посерел лицом и, едва высвободившись, прилип к тумбочке. — У нас проблемы!       Ножки стула Гоуста тут же скрипнули, и высокая тёмная фигура промаршировала навстречу, потряхивая портупеей на крепком бедре. А до собаки на тарелке лейтенант всё-таки добрался.       — Где Прайс? — он пожал протянутую руку, чуть хмуря брови под балаклавой.       — Рано утром уехал к нам на базу, — мексиканец, несмотря на национальную живость, выглядел невыспавшимся: под тёмными, блестящими глазами его залегли тени. — Ситуация обострилась, он уже несколько часов на созвоне с Ласвелл, передал всем hola.       Парни подобрались, повставали со стульев, разговоры и смешки на кухне тут же затихли. Гоуст принял из смуглых жилистых рук планшет и кивнул Роучу на стойку; оперативник тут же расчистил деревянную столешницу от остатков завтрака, Газ помог ему с посудой.       Гоуст положил планшет в центр и скрестил руки на мускулистой груди, красуясь забитым подвыцветшими татуировками рукавом, мексиканцы столпились слева от него. Алехандро разблокировал экран и подключился к внутренней системе оперативных служб — интерфейс походил на британский аналог, только привычные голубые окошки светились оранжевым, а в углу вместо эмблемы SAS красовался вычурный орёл.       На созвоне тут же всплыли Ласвелл и Прайс, у первой мерцала только фотография, а вот Кэп одарил парней своим светлым ликом на видео: за спиной его красовалась карта и какие-то полки с документами, улыбка сквозь усы показалась вымученной.       — Ситуация? — тут же подал голос Гоуст.       — Утром было совершено покушение на главу полицейского департамента Мехико, — голосовая дорожка Ласвелл всколыхнулась.       — Он выжил? Пострадал? — Соуп навострил уши, тут же входя в рабочее настроение. Картель взбесился? Поедут они теперь срочно-высрочно искать, ловить и карать прочих неугодных?       Ласвелл молча вывела на экран видео с горящей чёрной БМВ: окна выбиты, двери изрешечены десятками пулевых кратеров, асфальт залит густой тёмной кровью.       — Умер в больнице, — Прайс сипло кашлянул и влил в себя порцию эспрессо из крошечной чашечки.       — Сразу после инцидента в сеть были слиты новые координаты захоронений картеля Мендоса, а вместе с ними… — на экране поверх густого чёрного дыма всплыло чёрно-белое объявление, потом ещё одно, следом ещё: фотографии двух мужчин и женщины в официальных костюмах и с бейджами, все — за трибунами парламента. Под каждым лицом краснел яркий лозунг и сумма с шестью нулями. — Картель объявил охоту на глав национальной безопасности Мексики. Вывести лиц такого уровня из строя — гарант беспорядков уровня гражданской войны.       — Sí, a la mierda, — Алехандро рыкнул и хлопнул ладонью по столу. — Картель месяц сидел тихо и устраивал только кибератаки, а теперь взялся за верхушку страны?       — Это не наша забота, — Гоуст отрезал и воззрился на Прайса, игнорируя тяжёлый взгляд мексиканского альфы и этически страдающий — Соупа. — Мы здесь ради химии. Координаты уточнили?       — Да, — Ласвелл свернула все окна и вывела на экран карту горного хребта, тянущегося вдоль Тихого океана. — Как и предполагала разведка, это Сьерра-Мадре. Около месяца назад рыбаки сообщили о работающих генераторных насосах у южно-восточной части береговой линии, неподалёку от Акапулько. Трубопровод, без сомнений, для производства химии требуется много воды. Но трубы закопаны глубоко в землю, отследить их, не спугнув картель, невозможно.       Карта перешла в инфракрасный режим, изображение приблизилось к естественной горной чаше. Очень укромное, спрятанное специфическим рельефом место.       — Спустя месяц поиска дрон с тепловизором зафиксировал излучение в глубине лесного массива. Подлететь ближе невозможно, это привлечет ненужное нам внимание.       — Гоуст. Соуп. — Прайс опёрся на локти, склоняясь к камере. — Николай доставит вас в тот район, сможете зафиксироваться в горах и провести разведку?       — Так точно, сэр.       Соуп нахмурился, молча кивая. Чем быстрее они расправятся с основным интересом картеля, тем выше вероятность, что вся эта пирамидка развалится, не успев превратить Мексику в кровавую баню. Снова.

Катюша.

      — Что насчёт Архитектора? — Саша установил ладони на стойку, его завязанные в хвост волосы соскользнули с плеча и качнулись над картой, как стрела наведения. — Он нам нужен не меньше той дряни, что они производят.       — Для вас с Кёнигом есть задание в городе, — мексиканец протянул руку к Родольфо, и тот передал в жилистую пятерню небольшую серую сумку. Она тут же оказалась на середине столешницы, и после разрешительного кивка русский подтянул её к себе.       В длинных бледных пальцах сверкнул флакон, напоминающий гранёный пробник духов. Серые глаза вопросительно обратились к Алехандро.       — Feromonas omega. Для тебя.       — А юбка к комплекту маскировки прилагается? — объяснение мексиканца Катюшу явно не устроило, и он посмотрел на Прайса с выражением поруганной чести. Роуч с Газом беззвучно затряслись от смеха возле него, но после страшного взгляда от Гоуста прикрылись ладонями. — Мне обещали работу с беспилотниками, в крайнем случае на крышах. Не это.       — Спокойно, парень, — капитан тяжело вздохнул и качнул головой. — Ваше задание будет напрямую завязано с бывшим картелем и оставшимися от него следами.       — Будем работать под прикрытием? — Кёниг распевно спросил, настолько вникнув в рабочее состояние, что потревожить его чем-то вроде социалки возможным более не представлялось.       — Верно. Ваша цель тут. — Карта приблизилась к непримечательному зданию, на котором красовалась пооббитая надпись “Sombrerería”. — Владелица была замешана в падении предыдущего главы картеля. Прайс одарил русского строгим взглядом из-под панамки:       — Требуется с ней аккуратно поговорить. Вы двое — парочка туристов, пришли за сувенирами, напуганы из-за обстановки в городе. Если что-то пойдёт не по плану — даму задержать. Задача ясна?       Кёниг кивнул, оценивающим взглядом прошёлся по Катюше, поинтересовался:       — Zivil выдадут? — потише, для напарника добавил: — Юбка необязательно, тебе джинсы reicht, — напряг память, вспоминая модные словечки, и выдал добивающе. — Скини, ноги красивые.       Сам про себя с болью подумал, что придётся гулять по улицам с открытой физиономией и дышать мерзко-въедливыми человеческими ароматами. Глянул в потолок и тяжело, от души вздохнул, как будто собирался в логово генетически усиленных суперсолдат с ложкой и кличем: “За маму, за папу!”       Соуп, состроив сосредоточенное и одухотворённое лицо, хлопнул по середине стола, чтобы привлечь внимание бедовых соседей по комнате.       — Ребята, нормально всё будет. Туда и обратно. — На Катюшу в отдельности посмотрел как-то странно, посерьёзнев. — А у нас, товарищ, омеги служат, так что ты зря это, про юбки — иной другой и в бубен даст.       Александр лицо сдержал ровным, хоть тяга влупить Кёнигу по почкам и присутствовала. У британцев омеги, может, и служат, но на родине всё было иначе, и такие вот публичные поползновения пресекать требовалось сразу, иначе моргнуть не успеешь: один спизданёт, остальные подхватят, и вот ты уже на правах подсоса служишь: подай-принеси, хуя пососи.       — Так точно, сэр, — это было Прайсу, не Соупу.       Шотландцу хотелось ответить, что поучения свои он может засунуть себе в задницу, а Алехандро вместе с ним; на свой статус Саша работал долго и грязно, и всегда это было во благо родины. Сучкой чьей-то он не притворялся ни разу, даже на Макарова, но вот в сраной Мексике решили, что он залихватски впишется в роль бониты.       Блеск. Значит, нахрен, впишется, но не потому что так сказали, а чтобы поток яда не доходил до России. Катюша сгрёб со стола сумку и хмуро отступил обратно к тумбе, дослушивая брифинг без особого энтузиазма.       Zivil выдали: один из мексиканцев закинул на стол спортивный вещмешок, Родольфо пихнул австрийцу подмышку тонкую папочку с информацией по заданию и передал Гоусту такую же, но потолще — по поводу химии в горах. Саша испытал лёкую зависть: он предпочёл бы поехать туда, лежать в обнимку с Наташей в кустах и часами смотреть в прицел.       — Удачи, парни, — Прайс наставил под конец, порождая нарастающий вопль десятка глоток:       — Задавим эту мразь!       — Нахуй химию, разберёмся с этим!       — Положись на нас, кэп!       Лейтенант вместе с информацией и своей верной собачкой удалились по коридору первыми.       Кёниг проводил Соупа взглядом, отвлёкшись от потолка.       — Когда выходим? — мягко спросил он, склонившись к напарнику.       — Через час, пока не жарко, — Катюша хмуро ответил, закинул спортивку на плечо и покинул кухню.       Покусывая щёку изнутри, он напряжённо размышлял о предстоящем выходе; первым делом нужно вымыться до блеска и обмазаться феромоном; потом вытряхнуть содержимое сумок и посмотреть, что Алехандро щедро предоставил в качестве консперативки; оценить, можно ли среди этих тряпок спрятать хоть какое-то оружие, или придётся полагаться на австрийца.       С этими мыслями русский скинул вещи в спальне, подцепил полотенце, вытащил из рюкзака подсумок с мыльно-рыльными и ушёл в душевую.       Кёниг перед делом собирался довольно тщательно. Для гражданского образа напялил широченные и не по возрасту модные джинсы, которые едва-едва застегнулись на пуговку, сверху — мешковатые футболку и рубашку с абстрактным рисунком, который удобно скрадывал все подозрительные складки. Спрятал под тканью набор своих Глоков: резвый семнадцатый без предохранителя и холодные семьдесят восьмые, если надо будет работать тихо.       Под конец сложил на тумбочку снайперский капюшон и уставился во фронталку смартфона, инспектируя свою дружелюбную улыбку. Получалось неплохо. На приятном лице намечались ямочки, а участливые светлые глаза блестели глубоким и печальным пониманием тонких материй. Тот самый откормленный у бабушки внук, который умеет заводить с пинка старенькую газонокосилку и желает доброго утра проходящим бабулиным соседкам. Короткий ёжик светло-русых волос он безжалостно прикрыл бейсболкой из местного туристического ларька.       Задача у Александра была непомерно труднее, опыт работы под прикрытием наложился на него невидимым обязательством, и его недовольство Кёнигу было понятно. Наверное, надоело уже так изворачиваться за годы у Макарова. Может, хотел от людей отдохнуть — с расстояния Дягтерёвского километра и не ближе их рассматривать. А тут надо, хоть тресни.       В этих мыслях Ленц лениво отмаршировался к ванной, чтобы ожидать напарника после водных процедур. По пути раскрыл папку с материалами, хотел было присесть, но оглядел критически стульчик: трёхногий антикварный инвалид, которого впору было бы назвать ветераном.       Историческую ценность портить не рискнул и подпёр собой стену напротив ванной двери. Неловко будет, если кто-то из незанятых парней сейчас решит полезть к Катюше. Повод для неприятных шуток ощущался затравленным нутром безошибочно и остро — лучше пусть сейчас лишний раз русского не трогают. Тем быстрее и спокойнее они завершат этот вальс вокруг всезнающей мексиканской гражданки. А там все всё уже и забудут.       Александр вышел из душа, елозя по влажным волосам поросячьи-розовым мексиканским полотенцем.       — Срань… — он отшатнулся к стене, заметив на выходе незнакомого двухметрового мужика. Вжался в обои с цветочками, бегло оглядывая незнакомца и по привычке выискивая на бедре Макаров — нашёл только мягкие спортивки и мятую футболку. — …Господня!       Аляпистая футболка, какие-то потёртые джинсы, едва ли не трескающиеся на тренированных ляжках; смазливая округлая рожа, по-наивному милая; глаза…       Голубые, как весенняя морозная Волга.       — Кёниг?! — Саша выдохнул, матернулся ещё раз, оглянулся по-вороватому и полотенце рывком сдёрнул в петлю на шее. — Хрен ли ты тут трёшься?! Блядь…       Он потёр глаза, пока под веками не заплясали цветные пятна, и быстрым шагом двинулся к комнате. К счастью, на кухне всё ещё слышался лёгкий мексикански-британский хаос, и возгласа никто не услышал.       На все вопросы австриец ответил с расстановкой и последовательно, не отрываясь от папки:       — Да, я. Ich habe hier Wache gehalten. Ты готов? — И по-русски: — Пальёт нормальний? В лицо сослуживцу не смотрел, глаза держал строго в буквах, но пошел чётко следом и, преодолев порог, разложил документы на тумбочке Александра.       Едва закрылась входная дверь, Катюша выпрыгнул из штанов и футболки разом, как змея из кожи. От австрийца он угрозы не ощущал, потому и тылы доверил: бледная как льняное полотно спина с лёгкими жгутами мышц, мокрые волосы хребтом перетекали в ребристый позвоночник, а тот — в узкие бёдра. Во всём видны были тренировки, хоть общая картина казалась весьма хрупкой.       — Ты где русский выучил? — вместо ответов на прямые вопросы бросил русский.       Он бегло порылся среди рассыпанных по покрывалу вещей, вытряхнул-таки из маленькой серой сумки содержимое. Мексиканцы выделили шмотки на свой вкус, без излишней пошлости, на счастье — просторная алая рубашка лоснящегося полотна и чёрные брюки, в которых не спрячешь даже мобильный, не то что пушку. Всё это осталось лежать под неодобрительным серым взглядом, пока Саша выдёргивал пробку из флакона.       Комнату сразу же наполнил ощутимый лишь альфе, насыщенный чем-то жасминово-терпким густой запах. Бета же не учуял из него даже ноты и деловито капнул маслянистую эссенцию на запястье, растёр по шее, немного на внутреннюю сторону бедра, прямо справа от мягкого достоинства: те точки, которые источали запах у стандартного, ничем не больного омеги.       Поверх отсутствующей железы на шее он приклеил обычный, гражданский патч, который годился скорее для сокрытия метки партнёра, чем для подавления запаха. Просто вежливость и лёгкая стыдливость, ведь счастье любит тишину.       — Я не учил русский. Совсем немножко знаю. И акцент schrecklich, — обнажившегося напарника Кёниг не таясь, без лишней сальности рассмотрел. Мысленно подытожил — красивый. Даже в его вкусе.       Но стоило химозному феромону разлететься в воздухе, и австриец беспомощно сморщился, задирая от непривычки верхнюю губу. Вещество осело сильным сигналом на нёбо, и он тихонько закашлялся да засвистел на конце, продышиваясь. Альфачьи феромоны на него так не влияли, а омежьи всегда как товарным поездом неприятно лупили — слишком сильно жмут на биохимию и мозг.       — Gott sei Dank bist du ein Beta. — К химикам претензий ноль, состав отменный, дело тут исключительно в Ленце. Так уж сложилось, что сладкий омежий запах у него вызывал скорее ощущение впрыснутого в рот лака для волос, чем волну возбуждения. Агрессивная и на редкость мощная дрянь. — Есть Anweisungen для меня? Верю в твой опыт.       — Инструкций пока нет, я не читал файл. Из легенды следует, что я твой… хм, суженый-ряженый, — Саша протянул, надевая серые боксеры и влезая в штаны. — Говорить буду в основном я, ты делай вид, что охренеть как взволнован моей безопасностью, потому что я потащился за тобой в Мехико беременный, когда тебя перевели сюда по работе.       Кёниг легенду мысленно впитал — разумно, действенно, красиво. Недолго потерпеть, постоять красиво, прикрыть с пушкой — это он сможет.       Русский вытянул волосы из-под ворота рубашки, и те оставили на атласе тёмные росчерки влаги. Он оглянулся и критически оглядел напарника. Лёгкий брезгливый оскал на чужом лице от внимания не укрылся, и Саша заколебался на секунду.       — Запах плохой? — он на всякий случай провёл носом вдоль жилистого запястья, но уловил только слабый душок мыла и терпкую масляную основу. — Если других альф так же от моего появления косить будет, мы обосремся. Обувшись в тряпочные кеды Абибас, Катюша подхватил с тумбы папочку, присел на край соседской койки и раскрыл материалы дела: ФИО: Мария Джорджия Куаранте Мара. Возраст: 58 лет. Статус: Правозащитница, глава организации “Colectivo de Desaparecidos”, владелица магазина шляп “Sombrerería”. 2014 год — дочь-омега (София Куаранте Мара, 20 лет) похищена членами картеля прямо возле дома. Семья заплатила выкуп, но девушку не вернули. 2015 год — спустя год поисков Мария нашла останки дочери в тайном захоронении. 2015-2017 — в отсутствие реакции со стороны официальных структур начала собственное расследование. Меняла внешность, пользовалась фальшивыми документами, внедрялась в окружение преступников, выслеживала их. В результате были выявлены и арестованы десять человек, причастных к похищению и убийству. Среди схваченных — средне-верхнее звено старого картеля “Ла Фамилиа”, Дамон Гарсия, на допросе выдал месторасположение Хесуса Мендоса. Глава картеля был ранен при попытке задержания. Скончался в вертолёте. Несмотря на сотрудничество с полицией и прямое участие Марии в падении структуры, объект: — Не подвергалась покушениям. — Не меняла место жительства. — Не нанимала личную охрану. — Продолжает вести прежний образ жизни. Это вызывает вопросы: картели не прощают вмешательств и не оставляют свидетелей. Отсутствие мести указывает на вероятную договорённость с нынешним руководством “Ла Фамилиа”. Мария либо работает под их крышей, либо её нынешняя деятельность по поиску пропавших служит легальным фасадом для отработки методов самого картеля. Контактировать осторожно: выход на Марию может быть ловушкой. При необходимости задержать для допроса.       Пока Александр изучал все материалы, Кёниг честно принюхался, наклонившись к нему вбок, чтобы разобрать по ноткам весь состав с объективной стороны.       — Нет, нормально. Чайно. — Ответственно добавил, чтобы совсем успокоить чужую педантичность. — На меня Achte nicht darauf, я их любые не люблю. Омеги не моё. — Как отрезал, фыркнув сверху.       В толерантном европейском мире это было не зазорно, а потому и признать что-то такое Ленцу ничего не стоило. Не ненавидит же он их, в самом деле, просто слюни не пускает.       — Пошли.       Александр хлопнул папку на подоконник. Комментировать не стал — только тоскливо взглянул на висящую на стене Наташу, прежде чем выйти в коридор. Через кухню и её голоса проходить нужды не было; их ждал пожарный выход в лабиринты исторического центра.       — У тебя пушка с собой? — через грудь русский защёлкнул обычную для туристов бананку с телефоном и небольшим количеством налички. Без оружия он чувствовал себя голым.       В свои карманы Кёниг ничего лишнего, кроме телефона, брать не стал, оставив гражданские штучки на Катюшу. Вместо ответа про пушку с ощутимым хвастовством задрал футболку, открывая вид на ремни, плотно затянутые через плечи и вокруг пояса. Рукоять пистолета уютно торчала слева, в кобуре, прижатая к мясистым рёбрам. Он любовно провел по ней пальцем, перепроверяя заодно, удобно ли за ней будет тянуться.       — Jawohl, всё есть. Не подведёт.       Саша кивнул, и оперативно они двинулись вместе к пожарной двери, минуя повидавший виды коридор и оставляя позади деловую суету своих союзников. А впереди была суета совсем иного рода — безликая, опасная, по-безразличному враждебная. Мексиканские улицы сейчас нельзя назвать туристической мечтой и бесполезно от них ждать уюта одиночества в толпе. Придётся глядеть в оба, чтобы не цепануть себе на хвост соглядатаев, когда они будут возвращаться с дела.

Соуп.

      Винт рассекал плотный, влажный воздух, когда Николай заложил вираж над кромкой прибоя. Гоуст смотрел в иллюминатор на бескрайнюю синеву Тихого океана, сливающуюся на горизонте с серо-зелеными склонами Сьерра-Мадре. Солнце плавно подбиралось к зениту, выжигая утренний туман над узкой полосой пляжа, но выше по склону, в сосновых лесах, еще держалась тустая тень.       Ландшафт здесь напоминал слоеный пирог: у самого океана склоны раскинулись жестким кустарником и редколесьем, выше начинались густые хвойные заросли, а над ними, ближе к пикам, обнажались серые скальные выходы, изрезанные глубокими оврагами и руслами давно пересохших ручьев. Нужная им точка лежала сильно ниже зоны леса — естественная впадина, прикрытая со стороны океана длинным скалистым отрогом.       Хорошее место, чтобы спрятать вход в тоннель.       — Три километра, дальше пешком, — голос Николая в наушниках перекрыл шум вертушки. — Сажаю на плато. Дальше гребень, подъём возможен.       Лейтенант вытащил из кармана карго небольшой военный GPS, и после долгого нажатия на резиновую боковую кнопку, утопленную в толстый ребристый корпус, экран ожил голубым. Местоположение считывалось со спутника и вне всяких сомнений отслеживалось Ласвелл, но от нормальной коммуникации с базой их с Соупом отрубит, как только они шагнут в местные горы Алилуйя. Хоть рюкзак и оттягивал терминал спутниковой связи, использовать его предполагалось только для коротких передач в одну сторону; в логове картеля вполне мог находиться пеленгатор.       Вертолет приник к земле на крошечном каменистом пятачке, окруженном высокими соснами. Лопасти сбросили скорость, и с лёгким шорохом прибоя в салон хлынул резкий запах хвои и нагретой солнцем смолы.       Гоуст первым спрыгнул на камни, пригибаясь под всё еще вращающимися лопастями. Разгрузка с Химерой сидела на нём плотно, каждый магазин на месте, каждый подсумок застегнут; привычная тёмно-синяя форма SAS сменилась песочно-коричневой экипировкой с похожим на бедуин капюшоном, и только маска-череп неизменно была пришита на ткань в области лица.       — Начинаем подъём, — голос лейтенанта в гарнитуре окликнул Соупа. — Держим дистанцию, работаем “по зелени”.       Они двинулись вверх без тропы, махнув Николаю на прощание, следуя на горящую в сетчатом окне навигатора точку. Ноги скользили по осыпающимся мелким камням, перемешанным с сухой хвоей. Чем выше, тем больше становилось мха на стволах, а воздух делался прохладнее и сырее — местами вода просачивалась сквозь трещины вулканических пород и выходила на поверхность родниками.       Лейтенант не тормозил ни разу и, наверное, даже не потел: как машина, он шёл и шёл, карабкался, перепрыгивал через расщелины и снова терялся в листве. Длинные, отлитые из бесконечных тренировок ноги несли его плавно, словно дорогущую внедорожную тачку.       Соуп отставал, хотя и не уступал намного в силе — и не жалел о том ни разу. Красоты вокруг рассматривать было несподручно, и лейтенантский тыл превратился в приятный на глаз компас. Можно было шлёпать вперёд без единой умной мысли. Да, он, конечно, альфа, но жопа от этого у людей ещё не отпадала. Мощное напряжение чужих ног при подъемах вверх или прыжках проявляли мышечный рельеф даже через относительно толстую ткань, врезающиеся тактические ремни сползли вверх, подпираясь прямо под округлый край сокращающихся от шага ягодиц. Через два часа безостановочной дороги сосны уступили сочным кипарисам и пихтам, а ещё через час растительность позволила оперативникам увидеть океан.       Гоуст остановился, подняв кулак. Сверился с точкой и прислушался. Только ветер шумит в кронах, да где-то далеко внизу кричат чайки. Лейтенант опустился на одно колено и достал бинокль.       Точка была верной, с их высоты чаша раскрывалась как на ладони: пологий склон, поросший жесткой травой и кустарником, упирался в отвесную стену скальника. Гоуст навёл резкость. У самого подножия её, если присмотреться, растительность росла неровно, будто её кто-то вырубал, а потом дал зарасти снова. И там же, чуть правее, на камнях виднелся темный провал.       — Вижу вход, — Гоуст передал бинокль Соупу. — Смотри, справа от выступа, где скала темнее.       Соуп внимательно приложился к окулярам. Склон словно разорвал лес на две совершенно разные части — хвойная в высоте, она с понижением превращалась в лиственную, словно соснам, а совсем в низине и дубам не было хода в землю, захваченную бурзерами, пухлыми от накопленной в стволах воды. Словно древесные кактусы, они кричали "питьё даже не ищи", типичный Мексиканский поселенец, устойчивый к жаре. Маленькие листочки рябили от гуляющего вдоль склона ветра, и Соуп ясно видел: там, где прежде был девственный полог одинаковых дерьев, теперь выделялась по-человечески квадратная заплатка низких кустов. Да и не было в подросте ни одной бурзеры – сплошная подлесочная акация.       Тёмный провал, если присмотреться, и вовсе имел неправильно-правильные для природы очертания. Карсты, конечно, для здешних горных пород не редкость, известняк, но всё же ближе к руслу Бальсас, где вода разламывает трещины и поры. Сухая горная чаша выше уровня моря вряд-ли могла бы сама промыть себе склон, ещё и вбок. Рука человека выдала себя с потрохами.       — Да, тут залегли, точно. А мы сверху заляжем.       Они с Гоустом заныкались в дубраве, наверное, в километре над уровнем моря и уютно окружились папоротником да толокнянкой. Мощные дубы в этой части заняли приятную бурую землю и выгнали сосны со своей вотчины, создавая вокруг себя вполне терпимый и нежаркий климат. Воздух с океана был влажен, прохладен и самое главное — дул. Бегло оглядев склон в поисках других подозрительных точек, Соуп ничего не обнаружил.       Надо было закрепиться. Выбрал место, где папоротник был погуще, обновил себе слой репеллента от всей мошкары разом, попшикал лейтенанту на штанины, что-то напевая, и пристроил прямо в зарослях низкую камуфляжную палатку. Строго говоря, на двоих, но дежурить им надо будет по очереди, поэтому — на одного спящего и их общие вещи.       Стальные колышки вдавил в землю ботинком, исключая побег лёгкого укрытия.       — Ну что, с новосельем нас. Эх, так и знал, что придется протирать трусы на лёжке...       И вздохнул, отряхивая руки после сделанной работы.       Гоуст держал рукотворную пещеру в перекрестье прицела военного бинокля всё то время, пока Соуп возился с палаткой. Как коршун, в полутора сотнях метров над точкой интереса, лейтенант оставался в густой тени, слился в своей экипировке с корнями векового дуба. Солнце уже перевалило за полдень, а воздух над чашей начал подрагивать маревом; днём их не заметить, но вот ночью, если кто-то решит посмотреть на горные гряды через тепловизор… придётся выкручиваться.       Движения не было второй час, когда Гоуст наконец отсоединился от природного ландшафта и выпрямился, разминая затёкшие ноги.       — Трусы протирать будем по очереди, — голос от долгого молчания слегка хрипел. — А пока поешь. Потом может не быть на это времени.       — Эх, забота… — Соуп картинно пошевелил бровями.       Тремя длинными шагами Гоуст сбежал к палатке, но уютно расстеленный брезент проигнорировал, заслужив недоумевающе скошенный взгляд: оседлал вздыбившийся из земли толстый корень. Сбросив лямку рюкзака, поставил его между ног и расстегнул молнию; рука в перчатке нашарила твёрдый корпус — их связь с Ласвелл, надёжно укрытая скаткой плащ-палатки.       Внешне терминал походил на утолщённый, ударопрочный ноутбук: песочного цвета кейс с закруглёнными углами и ребристыми накладками по периметру. Гоуст нажал на две боковые защёлки, и те с тихим щелчком выпустили крышку. Внутри, в нише из мелкопористого демпфера, покоилась плоская параболическая антенна. Верхнюю половину кейса занимала панель управления с жидкокристаллическим дисплеем, защищённым противоударным стеклом, под ним — прорезиненная клавиатура с крупными кнопками.       Гоуст пробежал пальцем по ряду тумблеров, зафиксированных в транспортном положении прозрачной пластиковой скобой, и клавиши подсветила тусклая зелень, а у ляжки тихо загудел блок питания и преобразователь частоты.       Дисплей мигнул, выдавая меню инициализации: «Поиск спутника...»       Систему захвата в SAS предпочитали комбинированную: сначала грубое наведение по GPS и встроенному цифровому компасу, потом автоматический доворот по сигналу маяка.       Антенна на штативе выехала и поднялась, сервоприводы внутри ступицы зажужжали, подстраивая азимут и угол места.       «Спутник захвачен. Уровень сигнала: -86 dBm». Цифры на экране стабилизировались.       МакТавиш в это время вольготно привалился к стволу дуба и как-то незаметно для себя задумался под уютное шуршание элти вокруг передатчика. Взгляд его медленно бродил по широкой спине, которую было толком не рассмотреть из-за разгрузки, и как-то сам собой, по пояснице, без разрешения и лишних терзаний, соскользнул прямо на обтянутый грубой армейской тканью зад.       Так сослуживец хорошо расселся на коряге, подраздвинув для равновесия затянутые в ремни бёдра, что не обратить внимание на плотные, округлые ягодичные мышцы было нереально. Что-то было в этом такое по-двусмысленному эротически-порочное — и ссутуленность над тихо щёлкающем кнопками аппарате, и напряжение очерченной двуглавой мышцы, чтобы не свалиться с корня вбок. И лёгкие покачивания корпуса, которые меняли весь баланс, по-новому приминая ягодицы. Залипательно.       Рисково, спору нет, но красоту шотландец умел и видеть, и признавать, а ещё ни в коей мере не был трусоват.       — Хочешь что-нибудь передать Прайсу, сержант? — Гоуст вытащил из нагрудного кармана пластиковую карточку с чипом, приложил к считывателю на торце кейса. Дисплей моргнул: «Доступ разрешён. Лейтенант Саймон “Гоуст” Райли».       — Передай, что плохие мальчики и девочки под строгим контролем, и чтобы не давал Газу съесть все крекеры из запасных пайков, пока нас нет.       Гоуст кивнул совершенно серьёзно и напечатал вместо этого: «Координаты верные. Вход найден. Движения не обнаружено, остаёмся на позиции.»       Экран пискнул, подтверждая доставку. Гоуст не стал дожидаться ответа, сеанс связи и так затянулся на полторы минуты больше, чем хотелось бы. Антенна с тихим чавканьем вошла в пазы демпфера, крышка захлопнулась до востребования, а терминал ушёл обратно в рюкзак, в гнездо из плащ-палатки.       Элти поднялся с корня, одёрнул брюки и ремни обратно на ляжки, оглядел устроенную сержантом лёжку:       — Хорошая работа, МакТавиш.       — А то! — шотландец от справедливой похвалы заулыбался во все пресловутые двадцать девять. — Ну что, подкрепимся? Сам тоже давай не сачкуй, а то с голодухи лежать неуютно. Отморозишь ночью свой красивый бампер. — Брякнул без малейшего стыда и даже не моргнул. Достал пайки, метнул в машинально подставленную руку и подпёрся опять к стволу, давая этим возможность для уединенного обеда спиной к спине.       Пайки, к счастью, были не мексиканские, а свои, из Британии прихваченные: полноценный ИРП на три дня, каждый по 4000 калорий. Видимо, доверие к местным заканчивалось у Прайса где-то вот на этой черте, и оно к лушему; что жрут мексиканские спецаки, проверять не хотелось — Алехандро не даром такой тощий, в отличие от родимых из SAS, один только Гоуст своими банками мог ему голову раздавить как орех.       Лейтенант оправдывал свои габариты — железо тягал как гачимэн и ел с аппетитом. Он вскрыл пакет с беспламенным разогревателем, плеснул внутрь воды и закинул туда вакуумку с основным блюдом. Деловито закрученная конструкция была отставлена в сторону, пока Гоуст вытаскивал из рюкзака складную силиконовую термокружку.       Внутри был, конечно же, чай.       — У тебя совсем нет фильтра на языке? — судя по звуку из-за спины, он уже закатал балаклаву и успел отпить ароматный Эрл Грей. — Какой нахрен бампер, МакТавиш?       Соуп немного хохотнул, готовя привычный паёк в той же манере.       — Да мы одни тут, не парься. Не поругана твоя честь, — с полушутливой игривостью протянул он. — Всю дорогу мне в глаза своими булками светил, кто ж тут виноват, что я заметил? — Глаза Гоуста под маской расширились как-то почти комично, он даже питьё до лица не донёс и, забыв про поднятую балаклаву, с каменным еблом повернулся на источник звука. Соуп деловито воздел палец. — Правильно, мексиканский мафиози.       Шотландец по-хитрому пошуршал щетиной, пока загадочно тёр шрам на подбородке. И было отчего — задумал дружескую болтовню с лейтенантом, негодяй.       — Твои прелести, конечно, вне конкуренции, но интерес берет своё, спрошу. Вот омеги тебе какие нравятся? — Не дожидаясь ответа, выдал сперва сам, чтобы подбодрить: — Я постарше люблю. Построже, чтоб вот если глянет, то и страшно немного было. Не лежит душа у меня к нежным цветикам, мне злющую надо.       Сержант вздохнул до того мечтательно, словно это была розовая мечта прямо с самого его детства.       Гоуст же бережно поставил стакан себе на колено. Карие глаза его сузились, то-ли угрожающе, то-ли сканирующе. После нескольких секунд он пророкотал:       — МакТавиш. Задницы ты будешь хвалить на увале в клубах. И там же заодно потрахайся, чтоб начальство перестало возбуждать твой подростковый мозг.       В это время под корнем зарокотало, забулькало и зашипело: армейские термопакеты были коварнее мексиканской мафии — грелись себе тихо, пока не пидорахнет. Лейтенант подхватил надувшуюся пластиковую подушку с земли и вскрыл закатанный край; оттуда тут же повалил пар, и из его облаков был изъят пакет с горячей едой.       Гоуст взял пластиковую вилколожку и зачерпнул бобов с мясом. Шотландец тоже принялся хомячить. К собеседнику он был повёрнут строго спиной, но всё равно жестикулировал во все стороны своим собственным казябристым столовым прибором.       — Холоден ты ко мне, а писал, что ждёшь…       Гоусту британские бобы, видно, не в то горло пошли; закашлялся себе в предплечье он страшно, согнувшись в три погибели. Чай жалобно плюхнулся через края, стекая по длинным пальцам.       — Что. — Прохрипел наконец элти, сумев сделать вдох без удушья.       — Я оскорблён в лучших чувствах, говорю. Летел тут, понимаешь, прикрывать твои тылы, а ты меня от них отпихиваешь.       — Что. Я. Писал. — Гоуст рыкнул и сцапал напарника за шкирку, лицом к лицу дёрнул.       Соуп медленно моргнул и вытянул руку, стал загибать пальцы:       — Про Кёнига, про Катюшу, про задание, а потом — что ждёшь. Ну с почты с этой твоей “сто сорок один”. Простыня километровая такая, — и глазами своими голубыми уставился с самым светлым и открытым выражением лица.       — Блядь… — лейтенантские пальцы разжались на вороте футболки так же быстро, как схватились за него, и то-ли Соупа оттолкнули, то-ли Гоуст отшатнулся от него как от прокажённого. Он хмурился, нижняя часть чисто британского сурового лица всё ещё была покрасневшей после кашля, а может, это элти смущался так? — Я…       Он сжал перечёркнутые белым шрамом фигурные губы и, видимо, смирившись с позором, выдохнул спокойнее:       — Я не собирался это отправлять. Это было неуместно. Мы не друзья.       — Я тебе друг, хоть список продуктов мне пиши. — Соуп кивнул уверенно. — Служим мы вместе, и ты мне свой, не отвертишься. Чай стынет, — он кивнул на кружку.       Гоуст же на неё воззрился так, словно она тоже в чём-то виновата. Сделал несколько глотков, оглянулся на прогалину, но только ничего интересного там не было, и пришлось доканчивать вилколожкой бобы, чуть не ставшие для элти смертельным фактором.       Соуп назад отворачиваться уже не стал, раз конспирация нарушилась, но замолчал. И открытую часть лица осторожно тронул взглядом. Ничего такого страшного, из-за чего надо безвылазно сидеть в маске, там не было. Да, шрамы, но на сильной челюсти и резких углах черт лица это смотрелось хорошо. Горячо даже. Светлые рубцы выделялись мягкой текстурой по северно-бледной коже, и где-то в зоне бессознательного хотелось по ним осторожно пригладить пальцами, прочитать их историю, записанную шрифтом Брайля.       — Ты меня не знаешь, — тёмные омуты Гоуста осуждающе обожгли, заметив, что на него бессовестно вперились. — И не надо. Слишком много времени прошло с прошлого раза в Мексике.       Пустой пакет был скинут к прочему, что они потом соберут и заберут с собой, как истинные джентльмены, чай прикончен, кружка сложена и закинута в лейтенантский рюкзак.       — А друзья имеют неприятное свойство дохнуть раньше тебя. — Гоуст поднялся, подхватил Химеру с биноклем и направился в своё гнездо. — Спи. Я дежурю первым.       Соупу два раза повторять было не надо. Хороший сон есть залог хорошей боевой готовности. Занырнул в палатку со всеми вещами и уснул, как будто его тут обороняло триста десять зениток. Уютно плюхнулся бочком, головой ко входу, чтобы если что, то выскочить с оружием наперевес и сразу всё увидеть. До того мирно посапывал, как будто они и не на задании вовсе, а так, в туристическом походе шишки собирают.       Тяжёлая рука стиснула плечо Джонни и тряхнула жёстко, по-хозяйски, приводя мозг в готовность раньше, чем тот успел вспомнить, где находится. Соуп вздрогнул всем телом и распахнул глаза, сразу вцепившись в рукоять родной пушки.       — МакТавиш. Вставай, — Гоуст прохрипел, будто он не пил несколько часов: низкий, с песчинками тембр, а вокруг — тишина такая плотная, что закладывало уши. Только где-то далеко внизу дыханием спящего великана шуршал прибой.       — Объект на море, — на выходе из палатки Соупу в руки всучили тяжёлый бинокль в ребристом резиновом корпусе, отполированном до маслянистого блеска тысячами прикосновений. — Северо-запад.       Джон подполз к наблюдательному гнезду и торопливо приложился к окулярам. Океан внизу лежал тёмный как смоль, безлунная облачная ночь съела горизонт, смешала небо с водой в одну густую массу.       Тепловизор слабо подсвечивал полоску нагретых галечных камней — ночь в Сьерра-Мадре опускалась стремительно, и пляж ещё не остыл, — на периферии зеленью выделялся компас, и сержант повёл окуляры в указанном направлении.       Длинная бледная сигара протянулась в миле от берега, недвижимо застыв среди мутной черноты. Волны бились о борта, скрашивая колебанием температур контуры, но сверху безошибочно угадывалась горбатая рубка. Шлюз в ней раззявился провалом, и изнутри вылезла пара чётко различимых силуэтов людей. Они, яркие на фоне остывшей металлической поверхности, посреди холодного чистого моря были открыты, даже беспомощны.       Гоуст уже разложил терминал: только пальцы в перчатках сухо щёлкали по клавишам, да тихо гудел преобразователь. В холодном свете ожившего экрана со своей маской он казался призраком среди темнеющих корней.       Соуп скривился, нахмурился и пробормотал с ощутимым возмущением:       — Чудо юдо рыба-кит, блять. Не жили хорошо, как говорится…       И лёг на землю, за древесный ствол, чтобы его тут как тёпленького кролика, не дай бог, не засекли. Силился изучить объект внимательнее: длинный, как вытянутая цистерна, корпус, высокий перископ, нагретый, несмотря на окружающую воду, от работы винтов и двигателя хвост. Неровный ущербный силуэт малоэкипажной субмаринки выдавал рукоделие картеля.       Шотландец скосился на Гоуста:       — Нырялка кустарная. На дизеле. Возможно, одноразовая.       — Нам повезло, — элти ответил, не отрываясь от передатчика. — Что они пришли за грузом сегодня, а не через неделю.       Тихо пискнуло ушедшее сообщение, но убирать аппарат Гоуст не стал, только накрыл сверху плащ-палаткой и подполз под бок, ощутимо толкнув крепким плечом. Один из вышедших на палубу закурил, второй общался с кем-то по телефону и расхаживал туда-сюда, потом достал бинокль.       Внизу, в чаше, послышался низкий скрип, эхом поднявшийся к гнезду. Лейтенант навёл прицел Химеры на вход в тоннель, и вовремя: засветом в тепловизоре обозначились огни фонариков, и вереница людей с большими мешками последовала одним им видимой тропой к морю. Соуп, не отрываясь от бинокля, пересчитал всех, кто вывалил из входа. Пятнадцать. Поплывут, наверное, не все. Зато субмарину набьют химией до отказа.       — Ну, и на том спасибо. Сидеть с тобой, конечно, одно удовольствие, но тут камушки жестковаты, — сержант цыкнул под нос и мысленно прикинул, сколько дряни в этот раз перевезут. На тридцатиметровую нырялку, выходило по всему, загрузить можно было тонн пять. Пиздец одним словом. Сплюнул. — Сейчас будут грузить, несколько часов, наверное.       — Я передал координаты Ласвелл, она ждёт ответа от мексиканской стороны, — Гоуст чуть пошевелился, сгибая ногу для удобства. Он неотрывно следил за тем, как продвигаются грузчики, и даже не дышал громче положенного. А может, вообще не дышал — с него станется. Только тёплое бедро с очертаниями метательных ножей среди стылой сырости мексиканской ночи упиралось Соупу в ляжку. — Мы наблюдаем и не лезем в контакт.       Время тянулось бесконечно долго, пока Соуп и Гоуст лежали в папоротнике, словно вросшие в землю. Холод потихоньку заползал под разгрузку, цеплялся за поясницу, а с губ срывались, растворяясь в ночи, прерывистые облачка пара.       Внизу, вот уже с час, надувные лодки принимали в чёрные утробы тюки в полиэтилене, спутанные, как гигантские коконы. Первая лодка отошла от берега, мотор затарахтел тихо, заглушаемый шумом прибоя и лесным массивом. Вторая грузилась, третью только вытаскивали из укрытия на галечном пляже. Картель работал слаженно, без лишних звуков, будто делал это каждую ночь. Люди на палубе наркосубмарины ждали товар, свесив верёвочную лестницу.       И когда надувной нос ткнулся в покатый борт, а химия пошла по рукам вверх, стремясь к провалу люка, ночное небо прорезал гул вертолётных лопастей. Гоуст рядом напрягся, поднял кулак и впился взглядом в просветы меж крон. Папоротники примяло плотным ветром, и несколько камешков сорвались с края уступа. Яркие огни проскользнули по фигурам в засаде и по чаше, играя изломами ветвей, и вместе с ними прямо над лесом проплыла огромная тень МИ-26.       Ещё две чёрные машины хищниками вынырнули из-за дальнего гребня, со стороны континента, наполняя пространство над горами глубоким металлическим рокотом. Два “Блэк Хока” мексиканского спецназа.       В наушнике зашипело, и сквозь помехи прорвался голос — родной, чуть хрипловатый, с неубиваемым оптимизмом человека, который обожает портить жизнь ублюдкам:       — Сыночки, вы там как, не замёрзли? — Капитан Прайс, собственной персоной, судя по роторному шуму на фоне — в одной из птичек. — Готовьтесь к контакту. Сейчас будет шумно.       Едва кэп договорил и едва Соуп успел дотянуться до кнопки ответной передачи, ракета ушла с подвески первого Ястреба. Тонкая, стремительная нитка трассера прочертила ночь белым огненным пунктиром. Она врезалась в корпус субмарины чуть выше ватерлинии, и оглушительно яркий взрыв запоздалым эхом прокатился по горам. Ударная волна долетела до склона через пару секунд — толчок воздуха, сухой и горячий, качнул ветки.       Гоуст выдохнул резко, будто всё это время держал воздух в лёгких и только сейчас позволил себе отпустить.       Вода вокруг подлодки вскипела, вспыхнула горящим топливом, надувную посудину отбросило от борта и перевернуло в полёте, и расползшееся по воде масляное пятно огня поглотило её целиком. Субмарину разорвало пополам, как завтрачную банку маринованных бобов. Корма задралась вверх, нагруженный нос сразу же пошёл ко дну, утягивая за собой остатки химии и людей, которые ещё минуту назад стояли на палубе.       На берегу воцарился хаос. МИ снизился над берегом, и по троссам из открывшегося в хвосте отсека один за другим заскользили вниз мексиканские силовики. Один из Ястребов кружил над огнём, ярким прожектором высвечивая побросавших всё, убегающих членов картеля.       Соуп, единственный из них двоих со снайперкой, помогал отстреливать врага, хотя бегающие вдалеке люди и были неудобными мишенями. Конечно, некоторые сочли бы, что если сперва лупить в колени и живот, то потом можно будет добить калечные останки без лишней суеты. Не МакТавиш. Он честно старался справляться одним хэдшотом — лишние издевательства не доставляли ему никакого удовольствия, даже если были логичной частью работы. Даже если ликвидировал он полных мразей.       И он справлялся девять из десяти раз. Кто-то пытался отстреливаться, кто-то падал — третий борт, тот, что пустил ракету, висел над грядой, поливая линию прибоя ровными пулемётными очередями. Крики доносились даже сюда, сквозь рёв двигателей и треск выстрелов.       — Твою мать! — Гоуст рядом встрепенулся, спешно вздёрнул прицел к лицу.       Одновременно произошло две вещи: выстрел лейтенанта и громкий шипящий звук, с которым из чаши взметнулся белый хвост дыма. Человек с РПГ, вылезший из тоннеля, упал раньше, чем выпущенный им снаряд достиг цели.       Пилот Блэк Хока попытался уйти, рванул машину в сторону, но поздно. Ракета скользяще впилась в хвостовую балку, и вертолёт клюнул носом, теряя управление. Исступлённо воющие лопасти врубились в воздух хаотично, рвано, одна отлетела сразу, перерубленная взрывом, и ушла в темноту, сверкнув на миг в свете пожаров. Машина накренилась и пошла к горам, туда, где склон уходил вверх острыми скальными гребнями.       — Прайс! — Соуп заорал в гарнитуру и вскочил, болезненно пялясь в разодранный огнём лес. — Прайс, старик, ты жив?!       Близкий взрыв ударил по ушам, оставляя за собой надоедливый писк. Огненный факел взметнулся выше сосен, превратив на миг ночь в день.