Call-Of-Doggy

      — Жив, — Саша просипел. Сквозь писк и головокружение он механически шарил руками по камням, тащил Наташу ближе. — По мне работают. Откуда — хер его знает.       — Скройся.       — Некуда тут, — он закашлялся, выхаркнул землю, сослепу прополз куда-то метров десять, намертво сцепив пальцы на прикладе родной винтовки. И только когда спина снайпера упёрлась в острый скальник, он сумел проморгаться и увидел, что прицела у Наташи больше нет. Вместо него — выдранные с корнем пазы, а дорогущая оптика затеряна где-то в кустах и камнях, может, и вовсе уничтожена взрывом. — Блять…

Кёниг.

      Времени на новые комментарии не было. Залп по Саше могли дать снова, когда угодно, и даже выцеливать саму установку было тратой драгоценных секунд. На страшной дозе холодного в животе адреналина Кёниг цепанулся глазами за разбитый фундамент. Жёлтая труба. Газ? В пару мгновений он проследил за соседними домами, вычисляя, откуда этих труб торчит больше. И повезло — как раз в стороне, где стаивал дым от заряда РПГ.       Кёниг рванул туда, игнорируя всякое подобие энергосбережения, и влупил такую плотную череду всех оставшихся у него боеприпасов, что не попасть было бы невозможно: превратил стены домика в лохмотья и попал с последней очередью в удачно подвернувшиеся газовые баллоны. Самое близкое к особняку здание взлетело на воздух с грохотом и свистом, звуковым ударом заложило уши. Сразу за ним раздался ещё, сильнее, громче, выше — снаряды, готовые, Кёниг был убеждён, улететь в сторону Сашечки, сдетонировали от силы ударной волны и жара. Лопнули синими вспышками трубы, занялся пожар, быстро разбежавшийся по траве.       — ОХРЕНЕТЬ! — заорал Роуч, мексиканцы хором засвистели.       Австриец, уже пустой после своей рисковой авантюры с подрывом, всё равно вернулся на позицию. Там его встретили слабенькие пистолетные пули, неспособные пробить даже лицевую защиту. В подлеске прятался последний картелец. Мелкая сошка, но это не значит, что его можно отпускать.       Кёниг выпрямился, пошёл в ту сторону размашисто и грузно, петляя немного зигзагом, но выстрелы быстро затихли. Его противник тоже пуст. Граната, вылетевшая из-за дерева, пинком отправилась обратно, влупила где-то позади укрытия. У мальчишки быстро сдали нервы — он рванулся прочь, но недооценил скорость огромного военного, который настиг его через каких-то десять секунд погони. Адреналин тормошил в альфе первобытные порывы, а отсутствие оружия вынуждало действовать грязно.       Весь огромный вес Ленца в прыжке обрушился на позвоночник мексиканца. Влажно хрустнуло. С пронзительным визгом боли тот рухнул на землю, и ботинки Кёнига буквально провалились в его тело, разрывая внутренние органы и суставы мощью от своего удара и массой давления.       Нехорошо было оставлять человека на медленную смерть:       — Wenn du an Gott glaubst, möge er deine Seele bewahren.       После этой фразы убийственные руки, как тиски, крепко загребли черноволосую голову, и австриец, как станковая пружина — распрямился со всего маху, крутанул вбок. Сломал разом и шею, и основание черепа, разорвал за какое-то жалкое мгновение спинной мозг, отрезая жертву от реальности, боли и всего, что не могла думать оторванная от всех систем тела свои оставшиеся семь секунд голова.       В руке у трупа осталась зажатой чека от гранаты. Симпатичное стальное кольцо с насечками. Ленц вытащил его, покрутил задумчиво в пальцах и отправил в свой карман.       — Стрелять я больше не смогу, — голос Катюши на том конце едва ли можно было узнать сквозь помехи. — Дайте цель для дрона.       Кёниг окинул взглядом руины комплекса. Вся мексиканская пехота уже подобралась к центральному особняку, единственно целому среди синего пламени и обломков, как похоронная свеча картелю. Два Ястреба кружили в небе, поливая редкими очередями изрешеченные фермы и патио, где ещё оставались группы сопротивления.       — Повторяю, дайте цель для дрона, — раздражённо прошипела рация. — Как слышно?       Отозвался Соуп:       — Подсвечиваю, у особняка. Видно?       — Принял. Ждите.       Ленц повернулся и нашёл взглядом, где ориентировочно залёг Саша. Нажал кнопку коммуникатора, когда убедился, что команд в эфире нет.       — Falke, ты цел?       — Да.       Силовики в укрытиях задрали головы на высокий роторный свист. Кёниг успел заметить только чёрную, стремительную птичку, которая пронеслась над крышей и исчезла за входной группой, где зелёным лазером мерцал фонарик Соупа. Секунда тишины. Две.       Взрыв ударил по барабанным перепонкам даже на расстоянии. Кёниг увидел вспышку, увидел взметнувшееся облако щепок и густой чёрный дым: вход в особняк превратился в пролом, и внутрь тут же залетела дымовая граната, а следом — весь сок мексиканско-британской четы.       Операция завершалась с огоньком, изнутри без наручников не выйдет никто.       — Выдвигаюсь на твою позицию.       — Нет необходимости. Николай заберёт меня через час пятнадцать.       — Abbrechen. Тебя взорвали. Жди.       На этом Кёниг бодро порысил в гору. С другой стороны связи раздражённо цокнули, но больше не возмущались.       Боевой шум постепенно остался позади, но адреналин никуда не схлынул. Кёнига подстёгивала в спину тревога. Часто бывало, что после взрыва или падения не сразу замечаешь перелом или рану. Из леса как-то само вырулилось на рукотворную, выложенную камнями дорогу. Колёса хорошо утрамбовали их своим весом, и бежать было легко, несмотря на то, что снаряжение тянуло вниз и сковывало каждый шаг. Повезло, что все снаряды уже вышли.       — Ты реально идёшь ко мне? — с сомнением протрещал Саша спустя пять минут.       — Уточни позицию.       Перед горами лежал ландшафт сложнее. Высоктравное поле, мягкая сухая почва и рвущаяся дерновина, в которой Кёниг норовил завязнуть при каждом приземлении ботинок. Ноги проваливались и путались, а там, впереди, валялся подбитый Саша, отчего на шаг перейти было невозможно.       Ленц выдохнул сквозь зубы и набрал превозмогающий темп, чтобы пробить себе дорогу. Даже природа пыталась ему помешать, и это бесило до злого рокота в горле. Он шарил глазами по склону, пытаясь выхватить внятный ориентир.       — Позиция классная. Домики красивые видно. Было, — снайпер помолчал и добавил: — Левее возьми. Воронку видишь?       — Ja.       Шутливый тон почти не успокоил. Полевая трава плавно сменилась жёсткой, какая умела цепляться за наклонные скаты земли. Под обувью стало сыпуче и рыхло. Холм не был совсем отвесен, но Кёнигу пришлось вцепиться в землю руками, чтобы его не увезло осыпью.       — Ну вот, на неё иди, не ошибёшься, — чем ближе был холм, тем яснее звучал голос Саши. По ту сторону рации шла какая-то возня, посвистывал ветер и трещали кусты.       Кусты были очень кстати. Они, со своими крепкими корнями, выдерживали обременяюще тяжёлую сейчас тушу, когда приходилось подтягиваться и ползти едва ли не на животе, чтобы трение помогло усидеть на месте и не отъехать обратно.       — Сколько ты килограмм на себе тащишь? Двести? — Саше Ленц ничего не отвечал, только загнанно пыхтел. — Если сердце откажет, я тебя на вертушку не подниму, имей в виду.       Травинки издевательски шевелились, солнечное небо жарило по замурованной в толстый жилет коже, а пот катился градом, застилая глаза. Зато расстояние послушно сокращалось. Воронка была всё ближе и ближе, полпути сожралось в темпе, которого Кёниг ни разу не мог выдать ни на какой тренировке. Выносливость никогда не была его коньком. Остатки сил таяли. Самый сложный кусок склона остался позади ещё через десять минут превозмогания, сменившись пологим куском. Воронка уже была ниже, чем Кёниг. Она выломала из холма добротный кусок.       — Видишь меня? — с иронией спросил снайпер.       Кёниг честно нащурился, упёрся в колени, тяжело дыша и ощущая, как суставы тихонько скрипят от мелкой дрожи уставших мышц.       — Nein.       В наушнике мягким шорохом прошёл ехидный смех, а потом одна из травяных куч зашевелилась и встала.       — Бабуля, это я… — снайпер пафосно сбросил с себя маскировочный плащ. — Анастасия…       Кёниг же, с чувством выполненного долга, начал стаскивать с себя обмундирование — носить на себе весь этот вес уже было невыносимо. Он медленно плёлся в сторону Катюши, на ходу пуляя примерно в его направлении каску, лицевую броню и, подойдя вплотную, тяжеленный бронежилет. По его лицу растёкся чёрный тактический грим, выглядел Ленц как взмыленный галопом жеребец.       Сашечка выглядел… как Сашечка, которого этот жеребец три километра тащил за лодыжку: покрытый землёй, кусками выдранной с корнем травы. Каска его была сколота на виске, и вся левая половина головы до плеча багровела подтёком. Кровь впитывалась в песочную форменную куртку, делая её темной и чуть блестящей от влаги, но серые глаза смотрели живо, с лёгким беспокойством.       — Ты как?       — Где аптечка? Сядь.       Не дожидаясь ответа, Кёниг заозирался, ища Сашин рюкзак для всех случаев жизни.       — Зачем аптечка? Ты ранен? — снайпер тоже огляделся, отошёл к орешнику и вытащил из-под веток здоровенный походный рюкзак.       Судя по засыпанному грязью спальнику, примятой зелени и следам от винтовочных стоек, стрелял он именно отсюда, а потому и вещи лежали рядом. След от второго разрыва зиял в каких-то десяти метрах от лёжки, так что выживание Саши сегодня определилось лишь прихотью какой-то шальной удачи.       — У тебя попадание в голову. Не вертись и не ходи.       Ворчал Ленц очень недовольно. Отобрал рюкзак, надавил тяжёлой рукой на плечи, принуждая сесть на спальник, а сам уселся сбоку:       — Совсем не чувствуешь?       — Да нормально со мной… Всё. — Саша оглядел себя, нахмурив светлые брови. Боли он, судя по всему, действительно не чувствовал. Увидел промокшую ткань, тут же потянулся чумазой рукой к виску, нащупал порванное ухо. — Что там?       Руку ему бесцеремонно оттащили, шикнув, как на непослушного ребёнка, и снайпер обиженно скуксился. В аптечке нашёлся ИПП-8. Пойдёт. Каска Саши плюхнулись на траву рядом, дезинфицирующим составом Кёниг обильно полил рану и вокруг. Сверху залепил пластырь со стерильной ватой.       — Да не молчи ты, ну. Мне оторвало что-то? — русский пробубнил, скрестив ноги по-турецки и стиснув в пальцах тактические штаны. — Мозги видно?       — Ухо покоцали. Крови много, Schaden мало. Зашьют, — выдохнул со страшным облегчением. — Всё хорошо.       Катюша тоже выдохнул, чуть подссутулил плечи. Внимательные глаза его прошлись по Кёнигу.       — Чья это кровь? — он кивнул на австрийскую экипировку, где обильный пот размывал красноватые разводы.       — Patronen кончились, пришлось одному голову вырвать.       Это для Кёнига явно было чем-то будничным. Он, убедившись, что с Сашечкой всё хорошо, подтащил поближе свой бронежилет и залез в кармашек с хитрой мордой. Кулак сжал крепко, не показывая, что там.       — Закрой глаза и дай руку.       — Что, зубы чьи-то принёс мне? — снайпер фыркнул и качнул головой. Он сомкнул веки, и стало отчетливо видно, что одно из них наливается синяком в форме прицела; тонкие пальцы, покрытые грязью, с забившейся под ногти землей, несмело протянулись к австрийцу ладонью вверх.       Ленц аккуратным движением повернул кисть тыльной стороной. Стальное колечко чеки свободно повисло на безымянном пальце:       — Добыл.       Белёсые ресницы снайпера дрогнули. Почуяв холод на коже, он приоткрыл один глаз — и тихо ахнул. Поднёс трофей к лицу, прижал свободную ладонь к приоткрывшимся от шока губам. В холодных глазах плескалась такая радость, словно альфа притащил ему золотое обручальное с бриллиантом, а не колечко от гранаты, снятое с трупа.       — Ленц…       — Сашьечка, — ответили по-русски.       Вымотанного австрийца сбило на спину, на грудь легла тяжесть, а шею сдавило тисками объятий. Прежде чем он успел произнести что-то ещё, к губам прижались чужие губы — неумелые, потрескавшиеся, но горячие и жадные. И как-то стало неважно, болят ли синяки или мышцы. Ладони, сегодня убившие десятки человек, нежно скользнули по бокам беты, обвили под рёбрами бережной хваткой.       Поцелуй у них получился почти подростковый. Неумелый, быстрый. Нескоординированно стукнулись зубы, невпопад пытались обоюдно столкнуться губы, горячее дыхание между ними было влажным и тяжёлым.       — Кёнечка… — негромко мурлыкнул снайпер. Он обцеловал потное лицо, провёл носом до виска, с довольным всхлипом мазнул языком солёную кожу. — Ты такой хороший…       Он лежал сверху, тесно прильнув телом к телу, пачкал кровью обтянувший мышцы плеч гольф; в очередной мешанине сдавленных вздохов и украденных соприкосновений губ их с Сашей ноги переплелись.       — Клянусь, блядь, у меня встал, когда ты вышел… — стройное бедро крепко вжалось в пах альфы, и снайпер притёрся, поймал ответный толчок дёрнувшегося вверх таза, прихватил зубами сильный подбородок. — Со своим долбанным танковым дулом… Где только достал его…       Ленц прижимал его к себе всё крепче, хрипло вздохнул. Яркая и сильная вспышка чувств ударила его в самое солнечное сплетение. Катюша, до этого стеснительный, недоверчивый, сам прыгнул в руки, и так от этого стало невыносимо искристо на душе. Саша получил поцелуй другой совсем, уверенный в целенаправленном движении языка по припухшей губе, по кромке зубов, и в том, как альфа заурчал прямо ему в рот. Снайпер ответил со всей отдачей, пытаясь следовать за ним и учиться на ходу: лизнул его язык, попытался повторить его урчание, но вышел лишь сбивчивый полустон. Оторваться на этот раз было труднее.       — У меня от первого же твоего Schuss. Я чувствовал себя бессмертным, пока ты смотрел в прицел, — альфа шепнул нежно, а бета прижмурился от похвалы, влажно чмокнул говорящие губы. — Gott, welch ein unglaubliches Talent du bist…       Кёниг почувствовал ртом зубастую улыбку, пальцы Саши сжали его загривок, стиснули до болезненного шипения, до оскала и расширения зрачков.       — Schmeichler… — новый толчок стройных бёдер проехался по натянувшему карго члену, послал волну тепла прямо в поясницу, которая прогнулась встречно, продлевая давление. — Ich will dich fressen.       Кёниг хотел было ответить со всей страстью, что-то о том, как ему хочется зацеловать Сашу с ног до головы, но желудок, пустующий предатель, заурчал, шевеля кожу живота. Ленц глупенько моргнул. Покраснел.       Саша приподнялся над ним, осоловело моргнул.       — Was?       — Ich bin so hungrig wie eine Eidechse nach dem Winterschlaf.       И спрятал лицо у Саши в шее, мазнул несколько раз языком, вылизывая по-звериному, кошачье.       Саша затрясся от смеха, обмяк на нем, его рваные выдохи защекотали ухо.       — Ты… Особенный человек, — он с трудом сел, стыдливо поправил под штанами эрекцию. — У меня есть суп. Будешь?       — Я и шишки сейчас буду.       — Я тоже сегодня на грани попробовать одну шишку, — саркастически произнёс снайпер.       Он скатился с Ленца, выудил из рюкзака свой огромный термос, ложку и шуршащий пакет прозрачного целлофана, набитый бутербродами с колбасой. Последнее было сразу же брошено австрийцу на колени, а Саша принялся раскручивать термос надвое.       Нижняя половина с дымящимся гороховым варевом — растворимым, из пакета, — перекочевала в руку Кёнига, и лицо у него приобрело какой-то восторженный, почти по-щенячьи вид. В верхней дымился ароматный и крепкий черный чай. Ленц развязал пакетик и в два укуса уничтожил добротный бутерброд с маслом и варёной колбасой. Углеводный белый хлеб на языке заставил его издать долгий стон и жевать на первой космической скорости. Три бутерброда улетело в рот.       — Ты будеф? — он опомнился, протянул оставшийся назад Саше, крепко удерживая в руке чашку супа.       — Кушай, кушай, солнышко, — тот со смешком качнул головой и запил чаем протеиновый батончик. — Я на миссиях не ем почти.       — Откуда ты знаешь, что моя фамилия Sonnenschein? — Кёниг выпучил на него любопытные глаза, хлебнув суп.       Саша подавился чаем, закашлялся и отвернулся, чтобы сплюнуть в траву.       — Чего?! — из его глаз потекли слёзы, а кашель плавно перетёк в истерический хохот. — Ленц ЯсноСолнышко, нахрен, серьёзно?!       — Ja. Весенний солнечный лучик. Мама решила, что имя нужно доброе.       — КХА-ХА-ХА-ХА! — Саша разлил на себя весь чай и подхрюкнул, весь красный от смеха. — Я не возьму эту фамилию, даже не жди!       — Akzeptiert. Я возьму твою.       Саша утёрся рукавом, протёр пальцами глаза.       — Ой, мама… — он ещё немного похихикал и наконец отдышался. — А я Морозов. По-вашему это, типа, Frost или eisig, или… eiskalt?       — Как есть мне больше нравится. Aristokratisch.       Кёниг с довольным вздохом допил суп и прикончил последний бутерброд. Сразу весь расслабился, зажмурился.       — Наелся? — Саша вылил в себя жалкие остатки из чашки и улыбнулся ему.       Ленц лукаво заулыбался в ответ, завалился набок, на спальник, и раскинул руки, подманивая пальцами.       — Ja, самое время тюлениться.       — Спальник же весь в земле, ну куда ты… — снайпер цыкнул, отставил всё в сторону и засуетился вокруг, пытаясь стряхнуть из-под альфы следы близкого взрыва. Он подфыркнул, когда Ленц потянул его к себе, но сопротивлялся недолго и завалился целым ухом на подставленное плечо. — Ну привет, — серебристые глаза хитро блеснули.       В мощной груди счастливо замурлыкало. Кёниг весь потянулся, хрустнул суставами и обнял Сашу, ткнулся носом в серебристые волосы.       — Danke schön.       — Не за что, — Катюша обнял его в ответ, мягко чмокнул в мокрый висок. — Никогда бы не подумал, что буду с таким удовольствием кормить альфу, из-за которого мне целый месяц в Британии не доставалось сладкого.       — С меня торт.       Ленц устроил Сашу поудобнее, стащил пониже, чтобы голова его лежала на широкой груди, и поглаживал лениво по всей спине, спускаясь иногда к бокам и бедренным костям.       — Да плевать, — снайпер притерся щекой к мягким сиськам, сжал одну в ладони, прикрыл глаза. — Всё равно тебе бы отдал.       — Если ты будешь так говорить, у меня сердце не выдержит, — Ленц поцеловал Сашу в макушку, старательно дотянувшись. — Я уже старенький.       — А хуй стоит чаще, чем у меня, — тот хихикнул, потер большим пальцем выступающий под плотной кофтой пирсинг. — Не прибедняйся.       — Ты просто пока не знаешь, как тебе нравится, — ласковая ладонь прошлась по позвоночнику, замирая над копчиком. — Но мы это выясним.       — Знаешь, раньше я бы принял это за угрозу.       Рука у Кёнига дрогнула, он нахмурился, обнял как-то по-собственнически, крепче. Уркнул почти злое:       — Надеюсь, ты отстрелил им яйца.       — Эй, я не об этом, — бета нежно ущипнул проколотый сосок, возвращая альфу в нужное русло. — Ты, вообще-то, должен был спросить, что изменилось сейчас.       Ленц издал тихий смеющийся звук и понятливо замычал:       — И что изменилось? Неужели я совсем не erschreckend?       — Очень страшный, — покоцанный вид Саши совершенно не мешал ему выглядеть довольным: даже сколотый клык сверкнул как-то ехидно, когда его обладатель фривольно устроился подбородком на чужой грудине, смешно щурясь на солнце. — Но я предпочитаю думать, что меня всё-таки убило одним из взрывов, и последнее, что родил мой повреждённый мозг — то, что я лежу тут с тобой и нахожу тебя очаровательным.       — Я уверен, что ты жив, — Ленц слегка совсем ущипнул его за бок, в рамках доказательства. — Тяжело верится в то, что тебе кто-то понравился, Falke?       Тон у австрийца был мягкий и терпеливый, внимательные глаза мудро глядели на Сашин прищур.       Тот, пискнувший от щекотки и щедро пнувший коленом в ответ, подпритих на последней фразе, посмотрел куда-то на кусты орешника. Помолчал, покусал кровящую губу. Полюбовался колечком гранаты на пальце, покрутил его задумчиво.       — Verpiss dich, — мудро изрёк наконец и засунул трофей в карман куртки, застегнул на металлическую пуговицу. — Теперь поцелуй меня, и я буду собираться. А то дядь Коля ахуеет от зрелища.       Не дожидаясь разрешения, снайпер подтянулся, чтобы крепко чмокнть пухлые Ленцевы губы, потеребил его за щеку и приподнялся на локте. Серые глаза Саши вгляделись в навстречные, растрепавшиеся из тонкой косички волосы ярким нимбом светились против солнца, кровь на скуле и шее засохла в бурую корку. Какие-то слова будто бы готовы были сорваться с его дрогнувшего рта, но так и остались тайной.       — Можешь ещё полежать. Ты хорошо поработал, — подтерев развод чернил под веком австрийца, снайпер поднялся и принялся бродить вокруг.       Только вот для Кёнига непроизнесённые слова тайной не остались:       — Liebe dich.       Катюша скрутил обратно термос, подобрал и превратил в плотный рулет свою маскировку, затолкал всё вместе с каской в рюкзак и вдруг замер. Слова ударили его в затылок с запозданием, спина напряглась под испачканной вдрызг курткой.       — А… — он заторможенно кивнул и чуть не отдал честь, в последний момент вместо этого подхватив с земли планшет управления дроном. — Натюрлихь. Уважаю тебя жоско, в смысле. Спасибо.       Снайпер убежал куда-то в ложбину и завозился там как полевая мышь. Кёниг подпёр рукой щёку в полном умилении. А потом, честно повалявшись, встал и хорошенько вытряхнул от земли и пыли спальник, скрутил его в пухлую колбасу.       Красный до ушей Катюша в несколько широких шагов взобрался обратно, неся на руках, как раненого оленя, пострадавшую Наташу.       — Бедная моя девочка… — он присел на колени у рюкзака, поставил винтовку на слегка покорёженные стойки, склонился над остатками прицельных креплений. — Дети ослов ёбаные. Я собирался тебе дать пострелять из неё сегодня, — он поднял извиняющийся взгляд на Кёнига.       Старший присел на корточки рядом, оценил ранения боевой подруги внимательным взглядом:       — До базы доедем, куплю тебе прицел.       — Правда? Да ты… — Саша чуть не заплакал от счастья, умильно сведя светлые брови. — Ты, блин, вообще просто…       — Шурик, я на подлёте, — бодренько окликнул Николай в наушнике. — Порядок?       — Как в аптеке, — привычно отозвался снайпер и махнул приподнявшему брови Ленцу на рацию. — Готов к возвращению.

Соуп.

      “Мавик” сбросил заряд буквально через три минуты, снёс двери ещё на подходе к особняку, и слаженная толпа спецовиков затекла к нему во главе с Гоустом. Там было пусто на первый взгляд, как будто всё живое просто вымерло. Ни выстрелов, ни крика, ни движения. Он закинул в дверной проем дымовуху резким броском, послал пару мексиканцев на периметр, прочесать вокруг.       Особняк зиял провалами дверей, стены в оспинах от пуль и осколков, но ни тел, ни крови, ни брошенного оружия. Здесь словно никого и не было. Гоуст идёт бесшумно, прямо перед ним, и весь он — широкие плечи, узкая талия, длинные ноги и... тугая задница.       Каждый шаг лейтенанта — плавный, пружинистый, сильные бёдра работают как маятники. Портупея проходит ровно под ягодицами, тёмная лента нейлона задралась от активных движений и впилась под них, поддерживая, подчёркивая округлость, заставляя ткань натягиваться ещё сильнее. На левой ляжке, чуть ниже бедра, висит пистолет, и удерживающий кобуру ремень обхватывет мощное бедро Гоуста, врезается в мышцу, выделяя каждый рельеф.       Преодолев пустой коридор, элти останавливается у поворота, приседает. Соуп сглатывает, перехватывает ствол и напоминает себе, что они тут, вообще-то, на миссии.       Они проверяют этаж, комнату за комнатой. Соуп смотрит снова. Теперь, зная, чего ему дозволено было коснуться, оторваться он был физически неспособен. Жадное и альфачье урчало, переступало внутри лапами, но терпеливо ждало нового разрешения. А пока можно было только разглядывать, как задница Гоуста перекатывается при ходьбе, как сжимается, когда он переносит вес на другую ногу, как ткань натягивается на ягодицах, когда он перешагивает первую ступеньку лестницы на второй этаж.       Остановись, МакТавиш, вы работаете. Это не свидание. Он встряхнул головой, приводя себя в трезвый ум, и потопал порезвее.       Ни в одной комнате ни следа патрона, ни следа еды, ни следа вообще ничего, как будто этот большой красивый дом был просто отвлекающей их всё это время декорацией.       Скудная обстановка. Единственное, что замечали все — ебучий миндальный шлейф. От него хотелось чихнуть. В нём угадывалось что-то феромонное, омежье, но настолько лишённое естественных скачков, какие у омег бывали от настроения, что Соупу бы скорее поверилось в то, что кто-то напрыскал тут состав специально.       А потом откуда-то из средних комнат второго этажа их позвали скучающим, мужским голосом:       — Ehi! Cani, avete problemi con l'olfatto?       Итальянский. Язык, на котором говорит основная цель, главный свидетель и зачинщик всего происходящего, которого нельзя было убивать без крайней необходимости. Дверь в комнату сбоку, дальше по коридору, уже была распахнута — ублюдок их ждал.       Всё произошло быстро. Вот Гоуст берёт комнату под прицел, а в следующую секунду в него выпускают весь барабан револьвера. Шесть дротиков. Пять — вхолостую царапнули броню. Один ткнулся в шею. Никакого эффекта.       Соуп подскочил к дверному проёму уже в те секунды, когда Саймон вбил субтильного омегу в пол, вывернув ему за спину руку. Из пальцев выскользнул бесполезный теперь “Рино”, а захваченный Jefe одновременно ржал и морщился от боли, выкрикивая удивлённо, по-английски:       — Омега?! Серьёзно? — и оскорбляюще: — Альфачья ты подстилка, блять!       Сопротивляющимся его было не назвать. Послушно распластался по полу, уронив по ходу дела не только пистолет, но и трость, которая откатилась куда-то к стене. Чёрные волосы рассыпались по ковру, пока тощее лицо с мимическими морщинками вжималось в него щекой.       Среди всего зубоскальства торчали приметные золотые клыки.       — Элти, по приметам подходит.       — Sì. Виновен.       Архитектор, а это, несомненно, был он, словно не понимал, где находится, что ему грозит. Надеялся на послабления в суде за чистосердечное? Адреналин? Неадекватность? Соуп присел, потянулся, чтобы оттянуть веко и посмотреть зрачки, но преступник зашипел на него с каким-то фантастическим омерзением. В захвате Гоуста он лежал вполне спокойно, а от Соупа начал отбрыкиваться, как от чумного. Зрачки были сужены, никаких признаков наркоты.       Соуп выпрямился и длинно выдохнул:       — Неужели закончили.       Гоуст рывком вздёрнул пленника на ноги, и тот оказался ростом ему по плечо. Субтильный, выглядел бы как подросток, если б не морщины у губ и глаз.       Пальцы в перчатках с принтом скелета отжали кнопку рации:       — Алехандро, главное здание, второй этаж. Барон у нас, — элти дёрнул итальянца к выходу, на ходу выдёргивая из шеи дротик. — Это то, чем вы накачиваете альф?       Стрелок слишком уж резво вычислил в нём омегу, вопрос напрашивался сам собой. Эмоции Гоуста по поводу “деанона” считать было нельзя: он был всё таким же собранным, резким в движениях; пока мексиканцы прочёсывали остаток дома, им выпала честь лично сопроводить благородного клиента до выхода.       — Нет, героином в тебя кольнул. Жди прихода.       Рожа у Архитектора язвительно скорчилось в искреннее выражение “ты тупой?”       Гоуст в ответ сделал что-то с замком его закованных в наручники запястий, и паренька сгорбило ещё ниже, с шипением про "злую суку". Разговор был окончен, а дротик — спрятан в один из бесчисленных карманов разгрузки. Лаборатория разберётся.

Нерон Тесситоре, день до штурма, отель в трущобах Мехико. 00:00.

      Она сидела на краю постели. Обнажённая, едва прикрытая полотном белых простыней, с растрёпанным каре смоляных волос, казавшихся лоснящейся нефтью в огнях ночного города. На загорелом, истинно мексиканском плече чуть напряглись мышцы, когда женские пальцы поднесли к губам фильтр зажжённой сигареты. На нём уже отпечаталась вишнёвая помада, в ночи казавшаяся той же маслянистой темнотой, что и пряди у плеч. Но Нерон точно знал её оттенок — холодный, как выражение чернильных глаз, очерченных извечным углём.       — Лаборатория найдена, — Она не оглянулась, только тихо затрещала долгая затяжка. Дурная привычка — курить в постели.       Тревожные новости о том, что лаборатория накрылась, дошли до них почти в тот же день. Значит, скоро. Захват основной базы стал вопросом времени. А им было очень нужно время, чтобы затаиться и вернуться, чтобы закончить это дело. Его голова лежала на её коленях с несвойственным ему выражением лица — нежным, смиренным.       — Мы знали, что возьмут след, — и с полной уверенностью: — Тебя не найдут. Ты не светилась. А найдут — не докажут. Это главное.       Её пальцы нежно вплетались в смоляные локоны его волос, в мерном, медитативном ритме — раз за разом, острые ногти легонько царапали кожу головы, расчёсывая гладкие пряди.       — Ты точно хочешь этого? — Она спросила мягко, осторожно пощекотала за ухом.       Нерон выгнул бровь почти с вызовом:       — Хочу ли я тебя защитить, Amore mio? Я готов ради этого умереть.       Голос его сбился на горячечный шёпот, пальцы с почтительным обожанием протянулись вверх, коснулись пряди Её волос, заправили за ухо.       — Мне нечего терять, кроме тебя.       Она поймала его ладонь, прижала к своей щеке, убаюкала. Улыбнулась так, как только она умела: с тихой грустью и уверенностью во власти, которую имеет над ним. О да, она имела её, он сам передал — целиком и безраздельно, как может сделать только омега, которому нечего предложить, кроме своей жизни, и который любит сильней, чем может себе позволить.       — Alma mía, sé valiente, — шепнула Она, переплетая их пальцы. Он поднёс их скреплённые кисти к лицу, поцеловал Её пальцы, каждый по очереди, заверил:       — До конца. Не сомневайся во мне.

Соуп.

      Элти оглянулся, нашёл тёмным взглядом сержанта:       — У тебя есть что-нибудь, чем заткнуть ему рот?       Соуп пошарился по карманам, но нашёл только сухпаек.       — Крекеры.       Нерон заголосил на весь особняк:       — Заткнуть?! Свободу попугаям!       — Твою мать… — Гоуст раздражённо рыкнул, практически на весу стаскивая парня вниз по лестнице. Тот поджал ноги и тащился как непослушный пиздюк по магазину, а внизу лейтенант рывком вздёрнул его на свои две. — Джонни.       Сержант подлетел почти вплотную.       — Да сэр?       — Сними с меня перчатку и заткни его, — они застопорились в коридоре, и очевидно, что дальше Гоуст не хотел идти, слушая, как итальянец пиздит, что вздумается. Первого приветствия ему хватило.       Он поднял левую руку практически под нос сержанту; плотные кожаные перчатки держались на запястье крепкой липучкой, под ней были плотно пристёгнуты часы, перекрывающие начало забитого рукава.       Пока Джон стаскивал перчатку, мелкий мафиози не унимался:       — Что, пёс твой? Послушный? Неплохо, непло… — в этот момент Соуп зажал болтливую челюгу, чтобы просунуть в рот импровизированный кляп. Омега обиженно зарычал и вгрызся в предмет с яростью, но выплюнуть не попытался. А то ещё затолкают назад вместе с землёй, если уронит.       — Какой же он буйный, блять, — МакТавиш медленно проговорил, словно втолковывал что-то умственно отсталому. — Мы же тебя можем подстрелить, придурок.       В ответ получил закатанные глаза и вздох отвращения.       — Давай, грузимся, — элти накрыл голой кистью голову итальянца, грубовато пригнул её в поклон, и они бодро вышли под разгорающийся полдень, пахнущий гарью и порохом. Пленник неровно подхрамывал, но это с лихвой компенсировалось тем, что его тащили. Одну из вертушек поднять в воздух уже было нельзя, поэтому им предстояло сидеть тесновато.       У вертолёта стоял Алехандро в окружении нескольких силовиков; рядом, привалившись к корпусу, сидела ещё парочка картельцев из тех, кто не захотел умирать. Альфа оглянулся на шаги, взгляд его был злым то ли от адреналинового скачка, то ли от общения с подчинёнными.       — Амигос, — они уже здоровались сегодня, но после долгой стрельбы принято было здороваться снова. Чёрные глаза мексиканца прошлись по встрёпанному пленнику, отметили отсутствие перчатки на лейтенантской руке.       —Забираешь?       — А куда я денусь? — мексиканец махнул рукой куда-то назад. — Llévenselo bajo escolta.       Подошло два спецовика. Один сперва дёрнул у Нерона из пасти перчатку, вернув её хозяину — не положено, вдруг расколется по пути. Потом они с напарником под локти занесли его в вертолёт, выслушивая фонтанирующую испанскую ругань, возможно, очень жалея, что перчатка осталась в кулаке у Гоуста.       Британцам был положен отдельный вертолёт, а Кёниг с Катюшей, судя по недавнему отчёту первого, сейчас на позиции, откуда их всё равно заберёт позже Николай. Тем не менее, пару мексиканцев пришлось пустить к себе. Один из них на ломанном английском обратился к Соупу как к ближайшему британцу:       — Я говорить с Алехандро сейчас, он велеть передать.       В руки Джону всунули тонкую папку с парой листов и аляповатой орлиной символикой военных сил Мексики. Загадочно.       Когда все загрузились в вертушку, сержант примостился рядом с элти, выразительно тряхнул папкой, мол, “я для дела”. Дождавшись ответного кивка, положил папку себе на колено и раскрыл так, чтобы текст лежал примерно между ними. Из допросов химиков: Arquitecto. Сам себя называет Architetto. Есть опознанное совпадение в базе пропавших без вести: Имя: Нерон Тесситоре. Пол: Мужской. Вторичный пол: Омега. Дата рождения: 2 июня 1987 год. Протокол: Пропал без вести на территории Мексики 15 августа 2003 года, о пропаже сообщили родители. Гражданин Италии. Признан мёртвым 2 ноября 2009 года. В базе был скан загранпаспорта, на фотографии — ничем не примечательный подросток. Чёрные волосы, смазливое лицо, недовольная рожа. Красным маркером ниже вписана заметка: Приметы — средний рост, худощавое телосложение, два золотых импланта клыков, голубоглазый. Прихрамывает. Сильно душится омега-феромонами. Психологический портрет: Объект демонстрирует классическую картину ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство), осложнённого диссоциативными симптомами и садистическими тенденциями. Следовательно, стоит ожидать импульсивных решений. Идейный ненавистник существования альф, прибыль организации значительно просела из-за уничтожения проституционной ячейки и перераспределения ресурсов в пользу изготовления препарата. Крайне превозносит омег, склонен им доверять, искренне считает свои идеи их общим тайным желанием. Заключение эксперта криминалиста: курс действий организации в перспективе должен быть нестабильным, объект проявляет деструктивное, непоследовательное поведение. Слабые точки для давления: Имеет много травмагенных паттернов поведения, из известных: не переносит запертые двери, тактильные контакты (с альфами). Был известен как “Итальяшка”, при упоминании этой клички может поддаться триггеру. Объект крайне уязвим к омегам, склонен им симпатизировать. Для повышения доверия при допросе рекомендована стратегия “плохой и хороший коп”, альфа и омега соответственно. Для переговоров: Можно предложить объекту связь и разговор с его родителями, после получения информации допустимо передать его в Италию как гражданина. Комментарий криминалиста: Вероятно, он подставное лицо, мотивация сохранить личность своих нанимателей в секрете может быть низкой. Начните с переговорной тактики. Заключение: стратегические действия организации не совпадают с психологическим портретом объекта. Требуется больше информации, чтобы установить полную иерархию. Объект не обладает качествами для управления крупной криминальной структурой.       Гоуст задумчиво смотрел на строки — уже давно прочёл, видимо, и теперь просто размышлял о чём-то. Папка тихо шоркнула по бедру Соупа, стремясь соскользнуть на пол, и когда тот схватил её и вернул на место, элти вышел из оцепенения.       — Ты был прав, — он негромко произнёс.       Соуп радостно заулыбался, повернулся всем телом, сияя, как начищенный пятак:       — Хвалишь?       — Возможно, — в голосе Гоуста проурчало тихое одобрение, но он не собирался позволять своему сержанту радоваться слишком сильно. — Удиви меня снова, — он кивнул на досье. — Скажи, что думаешь теперь.       Альфа, как малинуа под мотивацией вкусняшек, кинулся исполнять. Прочитал досье раза три, бормоча что-то под нос, нахмурился, напряг со страшной силой мозговину. Повернулся назад к Гоусту, уточнил:       — Про объект? Про дело? Про покровителей?       — Каждый пункт — за отдельную плату? — Гоуст слегка дрогнул ресницами.       — Впервые мне предлагают плату за болтливость, — шотландец усмехнулся, постучал пальцем по строке на документе. — “Плохой и хороший коп” в этом деле не помогут. Мы для него тут все враги вообще не потому, что альфы. Не только поэтому, — Соуп ткнул в строку повыше, о том, что Нерон был признан мёртвым через какие-то шесть лет. — Его же полиция кинула. Нас за компанию в квадрате нахуй пошлёт, — закончив первую мысль, Джонни покосился на Саймона, сверяясь.       В ответ получил короткий кивок, поощрение продолжать.       — И как бы ты вёл допрос?       — Зависит от его интересов. Если он идейный, но наёмник, то сторгуемся, — продолжил как-то менее бодро. — А если не наёмник, то он псих полный, и ему в этом деле по-сектантски важно что-то личное, тогда только ломать. Или на барбитураты.       Гоуст кивнул снова, словно ставя точку в измышлениях Соупа. Он подобрал папку с его колена и скрутил в трубочку, а та уже исчезла в освободившемся от магазина кармане разгрузки. Перчатку элти вернул на место каким-то неведомым Джонни образом, ещё до вертолёта.       — Посмотрим, чего добьются мексиканцы. Их клиент, им и разогревать, — он привычно откинулся затылком на гудящий борт, глянул искоса. — Голоден?       — Да куда там. Нечисто тут что-то, неймётся мне, — продолжил: — Покровителей, может, и нет, может, подчинённые-советники толковые были, или он комедию ломал, чтобы под дурачка скосить или под мелкую сошку.       Соуп напряжённо почесал шрам на подбородке, откинулся тоже назад. Закончил:       — Дело личное, такого же уровня придури, как у Макарова. Я могу поверить, что он сам это затеял, — Голос у Джона задумчиво притих, глаза скользнули с лейтенантского взгляда на черепушный нос, на зубы, под которыми должны были прятаться ошрамлённые губы. — Вот теперь голодный. Перетрудил извилины, всё, — сказав это, он надулся с печальной моськой.       Гоуст фыркнул, подтолкнул плечом почти по-братски:       — На базе FES проинспектируем столовую, — привычным ленивым движением он выпрямил правую ногу. — По поводу итальянца… я согласен с психиатрами. Его похитили ещё подростком, и, если не убили — значит, он приносил картелю прибыль. Судя по списку ПТСР-симптомов, это была долгая и выматывающая сексуальная эксплуатация. — элти качнул головой, прикрыл веки. — Омеге с таким багажом возглавить новую ячейку… Я не верю в сказки.       Соупа передёрнуло:       — Спорить трудно. Да и в особняке его не охраняли. Чёрт знает.       Из вертолета они вывалились в адское пекло. Бетон под палящим полуденным солнцем искажался волнами, на полигоне пахло горячим щебнем, металлом и топливом, а всего в каких-то трёх сотнях метров маняще светлел комплекс-база, обещая кондиционерную прохладу и какой-никакой покой. Пока не дёрнет кэп.       Элти шагал налегке, при себе — только Химера, кобура и почти полностью опустошённый арсенал боеприпасов. И, разумеется, извечная балаклава: маску-череп он снял ещё в вертолёте и засунул под бронежилет. Судя по подтёкам чёрной краски на веках, жаркая Мексика докучала даже Призракам.       — В меня попал дротик, — Гоуст окликнул его на выходе с взлётки. — Передам его в лазарет. Ты?       Вообще-то, он не должен был отчитываться о своём местонахождении сержанту, но Соуп как-то внутренне собрался. Если отчитался, значит, решил что надо и как-то от этого потеплело за грудиной. Совсем не от жары.       — Забью нам места в столовке, — альфа поиграл широкими бровями. — В самом тёмном углу, как ты любишь.       На этом они разминулись. База у мексиканцев каким-то зданием в привычном смысле не была — это были скорее огромные, натянутые на арматурный каркас ангары. На полу раскатан зелёный ковролин, освещение минимальное, только прозрачные полосы пластика на белых тентах ближе к потолку, на манер окон. Точка была, очевидно, временной.       В столовке нашлись раскладные столы и стулья, а за ними — небольшие группы мексиканцев в шумном общем углу, где они перекрикивались между собой и беззастенчиво о чём-то своём ржали. Соуп изобразил рукой что-то приветственное, ему ответили тем же. Социальный долг на этом был исполнен в полной мере.       С чистой совестью он слямзил с общего шведского стола привычную по конспиративной квартире такоподобную пищу. Не их британский белковый удар в печень, конечно, но вполне прилично. Тортильи, овощи, курячье мясо в каком-то тёпло-рыжем соусе. Шотландец утащил свою добычу на двоих в противоположный людному угол, сходил туда-сюда за приборами и бутылками воды. Сел. Пока Гоуст не пришёл, есть как-то было не душевно. Скучно, неприятно. Как хотите назовите. С Гоустом все дела становились кратно интереснее, он умел направить всю соуповскую энергию в дельное русло без потерь энтузиазма. Кажется, что даже этот энтузиазм усиливал. Профессионал, да…       И как человек, вообще-то, очень даже.       МакТавиш вздохнул, скрестил руки, осел на стуле, и лицо его совсем слегка затеплело красным. Как омега Саймон совсем крышесносный, невозможно не признать. Но вот как он относится к тому, что между ними произошло в квартире? Что это было вообще? Скука? Близкая течка? Симпатия? Верилось и хотелось верить в третье.       И Саймона хотелось — до щёлкающих зубов. Он собрал в себе концентрат того, что было для Джона по-настоящему горячим. Мощь, боевой тактичный ум, совершенное до каждой мелочи тело и чувство, что каждое послабление границ — это ебучая привилегия только для него одного. Перед ним придётся стараться, перед ним стараться и красоваться очень хочется, хочется стать тем, кому он доверится до конца, и быть этого по-настоящему достойным.       Мысли как-то разъехались сперва до образов греховных ягодиц, потом до мутных интонаций речи, и смешались в абстрактный калейдоскоп. Голова клюнула вниз. Сморило.       В тумане сладкого морока был, кажется, Саймон — без маски, с каким-то неявным лицом, светящимся как ангельское. Он что-то говорил Соупу, шептал, урчал и бережно гладил по голове.       — Спишь на посту, сержант? — тяжёлая ладонь вполне реально сжала загривок, проехалась по растрепавшемуся ирокезу.       Рядом скрипнул стул. Соупа аж подкинуло всего:       — Никак нет, думаю! Что врачи сказали?       — Что некто с позывным Мыло спас мне жизнь, — лейтенант вывалил на его сонный мозг эту загадку и подтянул к ним поднос.       Форменной куртки на нём уже не было, на сгибе локтя ближней к Соупу руки красовался пластырь с ваткой, перекрывая отчасти рельеф вены. Джон вяло проморгался, зевнул себе в плечо до щелчка, тут же схватился за сустав с удивлённым “ой”. Протёр глаза, искренне постарался додуматься до сути дела сам, но не припомнил, что кидался на дротик. Пристроил голову на локти, развалив верхнюю часть тела на столе.       — Как это? — Соуп уставился, накруглив глаза, потом со странно серьёзным тоном предположил: — Дух моего прадеда заткнул иглу пальцем?       Гоуст драматично закатил глаза и молча придвинул к нему еду. Он уже поднял влажную балаклаву вверх, зацепив край за кончик британского носа; его лицо блестело от испарины, стремительно исчезающей в прохладе ангара. Суровые, чуть розоватые губы обхватили горлышко бутылки, на шее дрогнул выразительный кадык, заслужив этим заворожённый взгляд шотландца.       — Просыпайся и ешь.       — А рассказать?       Соуп даже немного привстал, оперевшись на стол. Как это так, косточку показали и не дали! Запыхтел, откусил полный рот экзотичного питания, жуя, выдумал новое объяснение:       — Моё лучезарное присутствие испаряет яды? Элти, если я супергерой, ты должен мне признаться.       Гоуст ещё немного пощурил в его сторону свои выразительные глаза, отставил полупустую бутылку. Наконец сжалился:       — Я всю жизнь на подавителях, это сделало меня практически альфой по всем анализам, — он откусил и беззвучно прожевал кусок тако с курицей. Чуть переместил бёдра на стуле, и по их положению было понятно, что в левую ягодицу элти вхреначили болючий экстренный укол от ВИЧ. О-о-о, Джонни знал, как оно, с того раза, когда при эвакуации беженцев из какого-то подвала Ирака накололся на шприц. — Доктора сказали, что меня бы взяла эта дрянь, если бы не внезапный прилив омега-гормона в кровь вчера.       У Джонни из тортильи хлопнулся в тарелку кусок огурца. Челюсть отвисла, кровь в волнении нарумянила лицо аж до ушей. Саймон так сильно на него отреагировал, что даже подавители аннигилировались в напоенной возбуждением крови? Так сильно откликнулся и захотел его, что теперь сидел невредимый и елозил своей красивой задницей в цивилизации, а не в психушке. Соуп не знал, с чего его пёрло сильнее, от факта пользы их мероприятия или от того, что Саймону основательно притопило по Джонни крышечку, раз баланс гормонов сместился так остро за какие-то три дня.       Им, наверное, надо поговорить об этом — осенило голову светлой мыслью. Соуп тут же попытался сесть попрезентабельнее, но начал издалека:       — У меня после вчерашнего из крови можно эти подавители гнать. Взяло бы по-страшному, да ты прикрыл, кто ещё кого спас.       — Значит, во все двери я буду входить первым, — после недолгого обмена взглядами заключил элти.       — Нет уж, ты конечно можешь, но не обязан, знаешь ли, прикрывать собой здоровенного альфу. Не рань моё нежное эго, — Джонни наклонился поближе вбок и проникновенно прихмурился. — Я любую пулю рад вместо тебя схватить.       Гоуст встретился с ним глазами, спокойными и тёпло-тёмными; на тонкой, серовато-чёрной от краски коже нижних век вздрогнули длинные тени от ресниц, когда взгляд его сам собой опустился по лицу Джонни ниже, к широкому размаху ключиц над воротом футболки, с линии жёсткого тейпа, на покатое плечо и очертания гуттаперчевых мышц на мощной руке. Сержанту почудился лёгкий запах ментола между ними, а лейтенант резко отвернул голову и выдохнул сквозь зубы, напряг челюсть.       — Джонни… — голос его звучал хрипло, и Гоуст отвлёкся, чтобы докончить бутылку с водой.       А потом услышал тихое, украдкой почти:       — Саймон.       Уверенное какое-то, как будто Соуп не по имени его звал, а обещал что-то, не убеждая пустыми словами без надобности.       — Что? — рыкнули в ответ. Элти не смотрел на него больше, прожигая взглядом остатки тако, зажатые в бледных, сильных до одури пальцах.       — Я тебя всегда прикрою.       Сказав это, Соуп поддел себе тейп и оторвал, перекрывая наглухо любой след гоустовского запаха собственным. Безопасность базы это позволяла, и ничем подозрительным такое вот движение не было. Мало ли, шея у мужика зачесалась? Яблочный запах поглотил слабые ментоловые намёки и окутал Гоуста спокойным облаком.       Спокойным тот не выглядел. Напротив: внушительная фигура его напряглась вся, одеревенело отшатнулась от Джонни. Взгляд искоса обжёг холодным осуждением, несмотря на вмиг расширившиеся зрачки.       Ножки стула длинно скрипнули по полу, как приговор и точка в разговоре, единым движением элти поднялся и затопал меж ряда столов на выход, оставив на столе поднос с недоеденной едой. Джонни по-глупому моргнул и тут до него дошло. Блять. Гоуст же реагирует так на него, а он только что…       — Я еблан, — пробубнил со смиренным отчаянием и вышел из столовки сильно позже. Клянчить новый тейп, прежде чем ползти с повинной к лейтенантской двери.       Правда, тактику целиком реализовать не вышло: на входе из лазарета Джонни поймали Роуч с Газом. Первый гордо носил на плече плотную перевязку — по суете штурма всё-таки зацепило шальной пулей.       — Йоу, братишка, — смуглый альфа довольно улыбнулся, от них обоих несло духами — наверняка воспользовались перерывом, чтобы навестить мексиканских медиков-омег. — Как оно?       Роуч учуял его запах и хитро оскалился:       — Тоже решил попытать удачи?       Соуп, не скрывая своих печалей, буркнул:       — Шея зачесалась. Мне пора. По делам.       И пошлепал по коридору целеустремлённой походкой прямо в лазарет, заработав за спиною смешки Роуча и Газа, которые переглянулись, осклабившись:       — По делам! — Роуч передразнивающе насупился, утаскивая ржущего Газа жрать.       Соуп не очень помнил, как выбрался из лазарета. Даже ни с кем не говорил. Тейпы лежали у входа в кабинет, в контейнере — чтобы врачей никто такой фигнёй не отвлекал. Налепил, побежал было искать Гоуста, да только незадача. База чужая. Пришлось импровизировать. Глубоко вздохнув и прислонившись к “стеночке”, которая немного продавилась под весом тела, Джон нажал кнопку рации.       — Элти? Приём.       Гоуст не отвечал. В рации тихо шуршала волна передачи, упрямо закрытая с той стороны.       Но Соуп не сдавался. Затараторил почти:       — Элти, я не хотел тебе по мозгам своей вонизмой бить я… Я дома так сестёр успокаивал, спрятать тебя хотел. Я ничего такого не имел ввиду. Ой, блядь. Прости меня пожалуйста. Прости. Я не сниму его больше, если ты сам не попросишь. Обещаю.       Он успел решить, что ответа не будет. Возможно, больше никогда. Но спустя пять минут беспокойного снования по коридорам передатчик ожил мрачным голосом Гоуста:       — Нас вызывают в допросную. Шестой ангар, восьмой кабинет.       Соуп кивнул, как будто рация могла его видеть, и побежал, сверяясь с номерами на зданиях.       Элти ждал его, прислонившись к стене, и фонил напряжением всей позой — скрещенные на груди руки, твёрдые как камень плечи, нахмуренный взгляд в стену. Выглядел он сурово, подготовленный к допросу по полной программе: при оружии, в полной экипировке, даже маску надел заново, чтобы ни одним движением брови не выдать своих эмоций внутри, за дверью.       — Что, не раскололся?       Гоуст медленно качнул головой:       — У нас полчаса до появления представителей федеральной прокуратуры и правительства. Алехандро хочет попробовать тактику из досье, прежде чем применять барбитураты.       Нерон за дверями орал, перепрыгивая по трём языкам, и срывался на рычащий визг, как больная собака. Звуков ударов не было. Ухом ловились отдельные слова на английском: подельники, животные, насильники, педофилы. Всё в кучу. Поносил он альфу-мексиканца так, будто он лично каждую омегу в мире принудил и оскорбил.       Соуп подытожил:       — Пиздец.       Из допросной вывалился дознаватель, вытер с лица щедрый плевок и поделился:       — Говорить хочет только с омегой.       Соуп уточнил:       — Не наёмник?       Дознаватель пожал плечами; За дверями уже затихло.       — Орёт, что во всём виновен и самый главный, — мексиканец демонстративно показал рукав в вытертом харчке. — Мне не верится.       Гоуст дослушивать их не стал. Оторвался от стены и протиснулся между, по ходу дела распрямляясь в полный рост и становясь больше обоих альф. Он прошагал по комнате не спеша, отодвинул от вытянутого стола стул и тяжело опустился напротив арестованного; тот сидел, вытянув руки на стол, где наручники были пристёгнуты цепью к центру. Разговор первым элти начинать не торопился, только переместил для удобства ноги. Пялился на Нерона, как в прицел, и Джонни тому не завидовал — мало кто мог выдержать прямой взгляд лейтенанта долго. У Нерона получалось.       Они сидели молча и смотрели друг на друга, пока пленный не выдал:       — Ты под альфу косишь, потому что тебя папа не любил?       — Моя семья мертва, — ровным тоном сказал Гоуст. — А твои, я слышал, живы и ищут тебя.       — Не заливай. Я мертвец по всем бумажкам этой ёбаной Мексики, — итальянец попытался откинуться назад, но его удержали наручники. — Удобно для главного гада, да?       — Очень удобно, — согласился элти, спокойно рассматривая злое лицо напротив. — Но больше нет — им уже сообщили, что ты жив. Твоя мать расплакалась от счастья.       — Как жаль, что её сыночка посадят на электрический стул. Дерьмо случается.       — Не посадят. Ты всё ещё гражданин Италии, и тебя вернут в родную страну для суда. Грустно другое.       Нерон наигранно сложил брови домиком:       — Ой, какие мы сочувствующие. Кое-что и правда грустно, — он наклонил голову набок, не отрывая взгляда. — До меня в этом картеле ловили детишек на продажу, и никому дела не было, а как только я немножко наказал альф, у которых был спрос на всё это, так его сразу накрыли. Не расскажешь, почему?       Гоуст, до того сидевший неподвижно, всем телом наклонился навстречу итальянцу, спокойно уложил обе ладони на стол:       — То, что ты ей даже не позвонил, — он продолжил свою прерванную фразу, разделяя каждое слово, спокойно и мягко. — То, что альфы сломали тебя настолько невозвратно, что ты настолько привык быть кому-то принадлежащим, что выбрал совершать преступления против незнакомых тебе людей, таких же родителей и чьих-то братьев. Но не позвонил матери.       Нерон поморщился, отвернулся:       — Глубоко ковыряешь. Только вот хочешь ты от меня — что? Я сознался. Дельце закрыто. Радуйся.       — Мне твои признания не упёрлись, — Гоуст опустил одну руку под стол и зашуршал одеждой, вытащил из разгрузки вытянутый чёрный мобильный и положил между ними, экраном вверх. — У тебя последний шанс поговорить с этой женщиной, пока она не увидит тебя за решёткой. Нам дали очень мало времени.       Итальянец горько ухмыльнулся, не проявляя энтузиазма:       — Она жила спокойно и думала, что я мертв, а вы вытащили ей из могилы вместо сына переломанную шалаву с кровью на руках. Думаешь, я этому рад? Думаешь, я хочу, чтобы она меня видела?       — Ты выбрал быть переломанной шалавой сам, Нерон. И почему-то для тебя это звание дороже родины.       — Выбрал? Может, я их спровоцировал тогда, на улице? Сам виноват, да? Ну конечно. Хорошо. Как скажешь. Только это всё, — он неопределённо пошевелил рукой. — Гораздо больше одного меня. По меркам того места, где я “выбрал быть” я был уже просроченным товаром. Тринадцатилетки тоже выбрали там быть, да?       Гоуст издал долгий вздох, словно собираясь с силами. Дал словам повиснуть в воздухе между ними, осесть на стенах, упасть на стол. Некоторое время он смотрел не на омегу, а на его руки — все в старых, толстых шрамах от трения кандалов или наручников. Потом плавно откинул маску и приподнял балаклаву по шее и выше: показал грубые розовые рубцы, охватившие шею как шипастая верёвка, порванную губу и шрамы на подбородке. Оставил так.       — Я выбрал быть военным и бороться с картелями. На одной из миссий нас предали свои же, меня и моего сослуживца несколько месяцев держал у себя Мануэль Роба, и, я думаю, ты хорошо знаешь, что такое для омеги — попасть в плен к картелю, — голос Гоуста чуть охрип, но в этом рассказе не чувствовалось эмоций, как не болели давно зажившие шрамы. — Однажды мы ему наскучили, и он запер меня в одном гробу с его трупом. Потребовалось время, чтобы вырвать товарищу челюсть, вскрыть ей крышку и сбежать.       — Ты соревнуешься со мной, кому было хуже? А может, стоило бы признать, что перед нами двоими были виновные? Альфы. Альфы всегда будут хотеть насилия, грязи и страданий вокруг себя, это звери, и им нравится быть зверьми, — Нерон скосил глаза вниз. — Я однажды сбежал. Дошёл до полиции, представляешь? А теперь я хромой, вот и всё. Они хотят, чтобы омеги жили как я, они не позволят это прекратить. Их надо истребить, иначе всё останется на своих местах. Как ты не понимаешь?!       Под конец он уже перешёл на громкий шёпот. Темные круги под глазами делали вид итальянца маниакальным, как будто никаких иных идей в этой голове просто нет:       — Я мечтал, когда был молодым и глупым, что у меня будут семья и дети. Знаешь, что они мне оставили? Десяток меток и пару десятков выкидышей.       Лейтенант слушал его молча, не прервав ни разу. Он выдержал с полминуты тишины, дав итальянцу продышаться, прежде чем его хриплый голос снова зазвучал в переговорной:       — Мои соратники считали, что я сломался под пытками, выдал важную информацию. Поэтому, когда я дополз до помощи, допрашивали меня уже они, круг за кругом, пока затягивались раны. Они могли бы вытащить головы из задницы и прислушаться, но считали, что омега бы не выдержал, — Гоуст хрустнул сильной шеей, моргнул, и упёрся локтями в столешницу, удерживая контакт глаза-в-глаза. — И когда меня наконец отпустили, я уже четыре месяца как числился мёртвым по всем бумагам. А дома вместо запаха маминой запеканки пахло мертвечиной. Одного меня картелю было мало: они убили всех, даже моего маленького племянника.       Лейтенант наклонился ближе, и стул под ним чуть скрипнул, под яркой белой лампой чётче выделились тенями все шрамы на бледной коже:       — Я не соревнуюсь с тобой, просто говорю о выборе. Я тоже всегда хотел свою семью. Но то, с чем альфы меня оставили — это номера в телефоне, по которым никто больше не ответит. И я очень хотел бы позвонить на них снова.       Гоуст чуть нахмурился в прорези балаклавы и моргнул снова; Джонни мог бы поклясться, что его выразительные ореховые глаза, совсем яркие в этом свете, были влажными.       — У тебя остались те, кто заплачет от счастья, увидев тебя живым. Но ты выбрал оставаться поломанной шалавой, делая вид, что совершаешь нечто великое, хотя на самом деле… — он продолжил с твёрдой, сочувственной грустью. — Ты ничем не отличаешься от Робы, кроме текущей дырки. Ты так за неё вцепился, что покрываешь производство наркоты типа той, из-за которой мой отец избивал мою мать. И из-за которой в Британии вчера какую-то омегу изнасиловали на улице.       Нерон дёрнулся, как будто его ударили, сжал зубы, но смолчал. Вздохнул несколько раз, посмотрел в потолок, сильно задирая голову.       — Что ты хочешь от меня за этот звонок? Что?       Гоуст взял со стола телефон. Он некоторое время молча тапал по дисплею, пока не развернул его к арестованному. На экране красовалось фото с сайта полицейского департамента Мехико — женщина с густым каре чёрных волос и подписью: “Агент федеральной прокуратуры, специализированный отдел по преступлениям против личной свободы, Валерия Гарза Фернандос”.       На одно жалкое, на ничтожное мгновение лицо Нерона, уже утомлённого и заведённого на эмоции, озарилось ужасом, прежде чем он взял себя под контроль и отрубил напрочь всю мимику, играя безразличие. Этого было достаточно. Гоуст поднялся, накрыв итальянца чёрной тенью. Он снова посмотрел в телефон, но только чтобы после бросить его возле скованных рук, уже с открытым контактом — Клементина Тесситоре.       — У тебя пять минут.       С этими словами лейтенант вышел из переговорной, но к Джонни не присоединился. Нерон нажал вызов трясущимися руками ещё до того, как за ним хлопнула дверь.       — Pronto?— чуть возрастной, немного нервный женский голос зазвучал из динамиков. — Pronto, chi parla?       — Mamma... Sono io. Sono vivo. Sto tornando a casa, — он старался не звучать плачущим или жалким, чтобы не мучить её ещё сильнее, чем она уже натерпелась.       На том конце провода разразились рыданием, смесью счастья и горя:       — Non aver paura del tribunale, racconta tutto, so che non sei un criminale. Tuo padre ed io ti stiamo aspettando.       — Per favore, non piangere. Ho raccontato loro tutto. Hanno ottenuto ciò che volevano.       Он крепко сжимал трубку, глядя в стол. Его разрывало на две части, и это было невыносимо. Тут, в Мексике, его держал долг, но дома был долг ничуть не меньше. Дома был шанс. Его не забыли, не похоронили. Ему верили.       — Se verrai in prigione, verremo a trovarti. Non ci arrendiamo. Torna. Torna da noi. — и через два удара сердца: — Ti vogliamo bene.       — Io voglio bene a te e a tuo padre.       Когда время вышло, фальшивого Jefe трясло как осиновый лист, а с носа капали незадавленные слёзы, крупно и почти гротескно. Воссоединение, которого он запретил себе ждать за эти четырнадцать лет.