Call-Of-Doggy

Соуп.

      Доставить алкоголь в конспиративную квартиру было целой скрытной операцией. А вызвался исполнить столь ответственную задачу, разумеется, Соуп. С самым неподозрительным на свете видом он выскользнул наружу, а вернулся через час, с триумфальными пакетами пива, которые со счастливой рожей и предельной осторожностью потряс, как добытых кроликов. Алкоголиком он не был, как и все остальные парни, но между нечеловеческими стрессами немного выпить им всем было только на пользу.       Джонни принял деловитый вид отца-кормильца и прошёлся до кухни, поставил пакеты на пол между ног — стеклянно звякнули бутылочки светлой Короны. Уж чем был богат ближайший магазин.       — Всем по две, детишки. Давайте в очередь.       В “очередь” ломанулись только Роуч и Газ, но Соуп не сбавил деловитость ни на грамм и очень пафосно, как награду, выдал им на руки по заслуженной доле. Сам себе цапнул четыре, собираясь оттащить и Прайсу заодно.       Гоуст стоял, прислонившись поясницей к гарнитуру, и держал за ручку кружку, чисто по-мексикански помпезную — с внушительно выступающим рельефом женского бюста; внутри дымился чёрный чай, конкурирующий по ароматности с подостывшей уже пиццей. Есть без Соупа никто не стал, гору коробок для сохранения температуры прикрыли несколькими большими полотенцами, и как только шотландец ввалился на кухню, Катюша торжественно их снял.       — Bist du hungrig? — он покосился на австрийца. Роуч с Газом сделали Соупу большие глаза, первый поиграл бровями, а русский не обратил на это никакого внимания: не дождавшись ответа, он нагрузил на огромную плоскую тарелку по куску каждой и отнёс на журнальный столик к облюбованному Ленцем креслу.       Там уже стояла схваченная Корона, и одну из бутылочек Кёниг рассматривал с явным отвращением:       — Nur Snacks können dieses Bier noch retten, — он скосил глаза на шотландца, словно снял ему за это кощунство сразу десять очков социального рейтинга. — Trinkst du das? Роуч, глядя на это, с хитрой рожей подобрался к Соупу поближе и полушепотом стал “переводить” немецкую речь:       — Ах, милый, ты был великолепен в душе! Да-да, ты тоже, уже жду следующей встречи… — он получил локтем в бочину от МакТавиша, который едва сдержал ржач.       Газ, честно, был уже в курсе про эту сплетню и прицепился к ним двоим с не менее понимающей физиономией:       — Дикая природа удивительна. Волки-одиночки решили понюхать друг другу зад, — он воздел палец, словно вёл передачу на Дискавери. — Редкое явление, друзья.       Немецкая же речь шла своим чередом.       — Die Krone ist bitterer Urin, — согласился Саша после первого глотка. Он пристроился на подлокотнике, хмуро глядя на британцев. — Du hörst sie doch auch, oder?       Кёниг насмешливо скосил взгляд на говорящих, потом вернул его Саше.       — Neid ist die höchste Form der Anerkennung. Stört Sie das? — для вида он отхлебнул немного пива, видимая часть переносицы сморщилась от неудовольствия.       — Gibt es hier Ihrer Meinung nach etwas, worauf man neidisch sein könnte?       Из-под снайперского капюшона раздался хитрый смешок. Тон австрийца стал каким-то тёплым:       — Ja, habe ich, — он пояснил, а в голосе слышалась улыбка. — Schließlich mögen wir beide keine Menschen.       Катюша неопределённо повёл плечом и отставил пиво на столик. Он перешёл на громкий английский:       — Куда ты положил визитку?       — В тумбочку.       Русский встал, и несчастное кресло, не предназначенное для двоих мужиков разом, со скрипом качнулось. Он вышел из кухни, по пути толкнув Роуча плечом.       — Эй, мудила! — Газ возмутился за напарника, пока тот давился и кашлял от пошедшего носом пива.       — Так… — Прайс поднял обе руки. — Парни, вам ещё спины друг другу прикрывать. Никаких ссор.       — Когда? — подал голос Гоуст из своего угла.       — Завтра, — Прайс отклонился на спинку барного стула, сцепив пальцы в замок на плоском животе.       — А база картеля? — элти отставил кружку и опёрся на столешницу обеими ладонями.       — Её держат на прицеле с тех пор, как мы узнали местоположение, — Алехандро щедро откусил от своего куска острой пепперони и подтолкнул коллегу локтем. — Наши койоты, а?       Родольфо кивнул. Они оба устроились за стойкой рядом с кэпом, и ссутулившегося мексиканца почти не было видно из-за пирамиды коробок. Соуп с интересом спросил:       — Кого из наших отправят?       Алехандро криво усмехнулся поверх запотевшего горлышка бутылки, открыл рот для ответа…       — Сэр, — Катюша возник, как чёрт из табакерки, склонился над кэпом и вручил ему визитку. — Это дала нам владелица Сомбрерии. Очень рекомендовала обратиться, если встретимся с дискриминацией или угрозами.       Брови Прайса приподнялись, пока он вычитывал название департамента, мозолистые пальцы перевернули прямоугольник обратной стороной, и он серебристо моргнул в свете жёлтой лампы. Алехандро заинтересованно протянулся через стойку, приподняв тёмную бровь:       — Валерия? Tu propia persona, — он хмыкнул, вернулся в удобное положение, закинув руку на плечо Родольфо; вся поза мексиканского альфы выражала спокойствие и уверенность. — Редко встретишь в Мехико полицейского, которого невозможно подкупить. Много лет боремся с вонючим ветром от картелей.       — Мы проверим, — Прайс отозвался сухо; он явно ожидал от русского большего и слышал сплетни парней, но прямо говорить бы об этом не стал.       Катюша кивнул и собирался уже отойти, но голос кэпа остановил его:       — В 4 утра тебя заберёт Николай.       — Куда? — серые глаза удивлённо расширились.       — В горы, амиго, — Алехандро блеснул клыками, хлопнул Сашу по спине. — Любоваться на фавеллу нашего барона.       Ещё пара хлопков, и Алехандро встал, вздыхая почти лениво:       — Ладно, нам пора. С вами весело, но у нас свои отчёты, да, Родольфо?       — Sí, lamentablemente.       — До встречи, amigos!       Оба мексиканца бодро направились на выход, вполголоса что-то обсуждая, а Прайс хлопнул в ладоши, привлекая внимание:       — Ложитесь сегодня пораньше, я подниму вас в половину пятого, итоговый брифинг будет в аэропорту перед вылетом на штурм. От себя скажу, что мексиканская сторона пойдёт первой, мы все — группа поддержки. Гоуст и Соуп, вы входите в особняк с парнями Алехандро, когда дорога будет расчищена.       Он, уже изрядно намотавшийся за ночь, был окончательно утомлен неудачным результатом вылазки до шляпной и совсем потерял настроение.       — А теперь я спать. Не шуметь, — на этом кэп поднялся. По пути потрепал Соупа по макушке — взъерошил и был таков.       Когда дверь его комнаты хлопнула, Джонни тихонько протянул:       — Папа не в духе, ребятки. Не шалим.       Вопреки собственным словам, он цепанул взглядом Гоуста. Тот, кажется, уходить вслед за Прайсом пока не собирался. Взвесив все “за” и “против”, сержант подкатил прямо к молчаливо стоящему элти. Для предлога — с пивом, которое ему причиталось.       — Будешь? — Соуп с предовольной улыбочкой поставил бутылки на тумбочку позади затянутой в чёрное поясницы.       Гоуст качнул головой:       — Не люблю, — он проводил внимательным взглядом прямую спину русского. Тот наверняка ощущал на себе и недовольство кэпа, и раздражённые взгляды британцев.       Может, это было и неприятно, но вида Катюша не подавал; сцапал доверху полную тарелку, оба пива и мотнул австрийцу головой в сторону их комнаты, совершенно не сомневаясь, что тот последует за ним.       Роуч плюхнулся на освободившееся место кэпа:       — Я не доверяю этому уроду, — буркнул он, как только парочка одиночек скрылась в коридоре. — Одни проблемы от него, ещё и еблище недовольное вечно.       — Сцепились с этим типом в мешке… — Газ щедро глотнул из горла. — И как ты с ними ночевать не боишься, а, Соуп?       МакТавиш закатил глаза наигранно, погрозил пальцем:       — Сплетники вы, ребята! Да нормально я сплю, как убитый. Ну нервные парни, так они нас и не знают совсем. Хоть друг с другом зацепились, и то хорошо. Лишь бы работали, не зря же их к нам прикомандировали, — и хлебнул после такого спича щедро.       Пиво он хоть и сам выбрал, но как явление его не жаловал. Слабовато для шотландцев.       Повернулся к Гоусту:       — А ты элти, что думаешь?       Гоуст молча смотрел в окно. Проследив траекторию, Соуп поймал момент, когда за складками тюля, в проёме меж толстых зелёных штор загорелись фонари.       — Я доверяю решениям Прайса, — элти отозвался сухо. — Если проблемы перевесят пользу, мы его больше не увидим.       Он хлопнул себя по бедру и ничего там не нашёл, тихо вздохнул. Сигареты заперты с Прайсом. Будить заебавшегося кэпа не хотелось, и Гоуст цыкнул Газу, показал двумя пальцами жест к своим скрытым под балаклавой губам. Сержант понял без слов — порылся в ветровке и перекинул через стол вскрытую пачку.       Элти кивнул и включил вытяжку над старенькой пузатой плитой, прежде чем чиркнуть зажигалкой. Соуп в это время махнул рукой:       — Да не будет от них проблем. Кёниг мужик вообще чёткий, с утра меня так скрутил, ой мама,— Джон одобрительно осклабился. — А Катюша нервный чёрт, оттого и бесится. Я к комнате шёл, так он подумал, что это враги к нему крадутся. Умудрился же проснуться.       — Поосторожнее там спи, мало ли, его ещё какими флэшбеками въебёт, и он тебя придушит, — Роуч заржал, а Газ ловко схватил в полёте возвращённую пачку. Гоуст затянулся прямо через балаклаву, неторопливо и с кайфом; на приподнявшейся груди натянулась чёрная футболка, выделяя округлые грудные мышцы. Под навесными шкафчиками тускло горела рыжеватая подсветка, и когда элти потянулся, чтобы стряхнуть пепел в раковину, на бледной коже чётко выделился забитый рукав. До этого у Соупа не было возможности рассмотреть его, а сейчас элти стоял так близко, что можно было проследить каждую линию: черепа, какое-то поле боя с накренившимся танком, насаженная на палку каска, чуть искажённая рельефом вен родная Гоустова Химера — всё это успело выцвести под палящим зноем бесконечных миссий, стать зеленовато-серым.       Гоуст выдохнул, и сизый дым с оттяжкой просочился сквозь обтянувшую лицо ткань, устремился вслед за потоком воздуха к гудящей вытяжке.       — Двойной фильтр? Правильно, лёгкие надо беречь, — Соуп приблизил бесстыжую рожу поближе к татуированной коже, поднял на Гоуста глаза любопытного щенка. — А что она значит? Когда набил? Много времени заняло?       Вопросы лились из него не из вредности, а из странного желания узнать своего начальника поближе. Такой он весь из себя загадочный, что так и тянет разворотить в стороны хотя бы немножечко кокон — посмотреть, что же творится в нарочито холодной голове.       Газ с Роучем с интересом уставились на них двоих: они сами давно забросили идею разговорить лейтенанта, и наблюдать потуги ещё не отчаявшегося Соупа обещало быть интересным шоу.       Карие глаза смерили его искоса, тёмные, с отсветами тлеющей сигареты.       — Набил за один увал. Давно, — Гоуст кивнул на его правую руку, где красовалась эмблема с мечом и коронованным рыцарским шлемом на помпезном фоне — то ли щит, то ли оливковые ветви. — Что насчёт твоей?       — Не признал? Это же наша TF, — Соуп гордо показал предплечье, чтобы сероватый, такой же выцветший как у элти рисунок было видно во всей красе.       Гоуст медленно качнул головой:       — Не похоже.       Джонни улыбнулся уголком губ, как-то ностальгически вздохнул. Продолжил:       — Я когда в армию пошёл, то не умел толком ничего. Подумал, какая разница, пусть меня кормят да спать укладывают, плохо, что ли? А потом втянулся. Дорос, понимаешь? И дослужился до SAS, вот как бумажку получил, так сразу и побежал набивать.       Он сделал паузу, хитровасто покосился на черепа, которые зубоскалили с лейтенантского рукава и которым прикрывал он своё лицо.       — Ты не обижайся, но черепуху не захотел. Я не для смертей служить остался, а чтобы защищать. Для напоминания, смекаешь? Вот кем надо быть, МакТавиш, и не вздумай сворачивать, — он одухотворённо потряс кулаком. — Паладин я, короче.       Джонни мог бы поклясться, что увидел под балаклавой очертания ухмылки.       — Рыцарь, значит, — хрипло хмыкнул элти и протянул ему наполовину дотлевшую сигарету, зажатую меж пальцев в перчатке. Соуп благодарно промычал, принял ядовитую палочку и наклонился ближе к вытяжке. Вдохнул дым пару раз и вернул назад. Курить он был горазд только чуть-чуть и за компанию.       — Служу её величеству и всё такое.       Роуч отбросил корочку пиццы в горку её собратьев и сыто выдохнул:       — Братишка, а это правда, что вы все трусы не носите? — он потянулся, поглаживая расслабленный живот. — Говорят, типа, после килтов привычки нет.       Газ докончил своё второе пиво и посмотрел на товарища как на идиота:       — Ты рофлишь? Это обычай такой, а не привычка, — он утвердительно поднял палец. — Исторически-военный! Да, Джонни?       Гоуст едва заметно прищурился, а сигарета тут же была безжалостно затушена в раковине.       Соуп скривил возмущённое лицо, брови его приподнялись, а лоб наморщился:       — Бриташки. — Он выдал осуждающее. — Килт с трусами — это юбка, а штаны без трусов — это мерзко. Да, Газик, обычай такой.       — Газик?! — мулат аж глаза выпучил, пока Роуч уссывался, откинувшись на стуле так, что чуть не упал.       — Джонни?! — Соуп осуждающе ткнул пальцем прямо в кощунца.       — Кэп поднимет вас рано, — подал голос элти, и всё внимание парней тут же обратилось к нему. — Идите по кроватям, чтобы я не слышал утром нытья.       Он развернулся всеми плечами, чтобы вымыть кружку, и едва парни отозвались вялым “Да, сэр…” — добавил:       — Уберите за собой.       Британцы, судя по лицам, снова поминали благим матом Катюшу и его двухметрового “охранника”, которые в уборке участия не принимали. Но приказ лейтенанта — это приказ лейтенанта: пустые стекляшки звякнули в мусорку, коробки были утрамбованы и связаны в пачку рядом, остатки еды отправились в холодильник, а крошки — в раковину.       Когда дверь парней закрылась с тихим щелчком, они с Гоустом остались вдвоем. Он выключил вытяжку, и кухня прогрузилась в гудение холодильника. Соуп приблизился, понизил голос, и как бы невзначай посмотрел не на элти, а в потолок:       — Мне нравится, когда ты называешь меня Джонни.       И вперился своими двумя добрыми и голубыми, ловя реакцию.       Гоуст неторопливо установил сисястую кружку на сушилку, опёрся ладонью о стойку и взглянул в ответ. Его рост давал преимущество, делал присутствие давящим, нависающим, но шотландец вместо священного ужаса опустил глаза пониже. Видимо, смотрел в душу.       — Мои глаза выше, — Гоуст окликнул негромко, с едва считываемой насмешкой.       Шаловливый взгляд послушно упёрся прямо в красновато-карий.       — Я тебя смущаю? — ухмыльнулся Джонни, впрочем, совершенно самоуверенно.       — Нет, — элти склонил голову набок, и тусклые косые лампочки под гарнитуром высветили его ресницы молочно-белым ореолом. Соуп никогда не видел у альф таких ресниц. — Но это неприлично.       А Джону было искренне всё равно, что прилично, а что нет. Нельзя было от него скрыть слишком гибкую для начальника границу дозволенного, как нельзя было скрыть от пытливых, цепких глаз, что Гоусту нравится подпускать его всё ближе и ближе.       Он же не просто так сказал, что в человеке главное — душа. Альфа Гоуст, бета или единорог — неважно. Соупу нравилось то, что он смог разглядеть глубоко в элти никому неочевидное, светлое “что-то”, ради которого стоило и было необходимо постараться. Он любил силу, любил, когда чужой характер не прогибался, а давил с равной отдачей. Любил, когда не надо осторожничать и всегда есть риск проиграть. Не все могли потянуть его темперамент, и Джонни всегда прикипал к тем, кто получал от этого процесса удовольствие.       А Гоуст получал.       — “Неприлично” значит, что нельзя при лицах.       С этим словами Соуп отвернул грудастую кружку к ним спиной. Чтоб наверняка.       А Гоуст лениво мазнул взглядом по выходу в коридор, по видимой закрытой двери британских коллег, по занавешенным окнам, слишком высоким, чтобы их было видно с улицы. Джонни, привыкший наблюдать и зеркалить все его движения, упустил момент, когда высокая фигура элти ссутулилась над ним, и кончик фигурного британского носа тронул бритый висок.       Гоуст глубоко вдохнул. Гоуст понюхал его. И выдохом опалил даже через балаклаву, сдавленным, с коротким грудным подрыком, который разом приподнял все волосы на теле шотландца дыбом. А было их немало, стоит отметить.       У Джона моментально расширились зрачки, а верхняя губа слегка, лишь для большей чуткости, приподнялась, когда он ответно повёл носом вдоль рельефного плеча, к шее. Элти не пах почти ничем, кроме какого-то свежего геля для душа и стирального душка от футболки; тейп надёжно перехлёстывал трапецию — всегда на месте, как маска.       Пальцы шотландца — длинные, с ровными костяшками, нарочито медленно легли на британское запястье и пошли выше, очерчивая массивные мышцы предплечья до самого локтя. Почти интимно.       Соуп хитро наклонил голову, позволяя и пуская дальше. Проурчал:       — Нравишься.       — Ты поразительный идиот, Джонни… — пророкотало над ухом, как далёкая гроза. Рельефный торс элти притиснул его к стойке, заставил прогнуться в пояснице, чтобы не въехать затылком в шкафчик.       Гоуст ощущался весь — как лёгший на грудь горячий валун. Джонни чувствовал скрытое балаклавой лицо, вжавшееся в подставленную шею; размеренные, глубокие вдохи чужих лёгких, впитывающие жадно любые отголоски его собственного запаха — и не находящие ничего. Джонни вдруг пожалел, что напялил на себя тейп после сегодняшнего душа.       — И у тебя отвратительный вкус, — в хриплом урчании лейтенанта ему почудилась горечь.       Осмелев окончательно, Соуп несогласно протянул:       — Если это плохой вкус, — его ладони, широкие и горячие, с нажимом скользнули вниз по лейтенантским бокам, крепко подхватили объёмные ягодицы снизу, на стыке с бедром. — То у меня на голове растут рога.       Большими пальцами сержант пригладил элти по внешней стороне бёдер, а потом бесстыже накрыл и сжал обе ягодицы, примял выше, зарычал совершенно по-звериному, довольно, голодно.       Гоуст напрягся весь, в крепком горле его зародился и был задушен звук такой беззастенчивый, требующий, какой и представить от сурового лейтенанта было нельзя. Тренированная задница под пальцами была упругой и тяжёлой — хотелось стиснуть, раздвинуть, вжаться между идеальных круглых мышц хоть чем-нибудь. Но они были в полной людей квартире и могли довольствоваться лишь малым.       — Рогов у меня, как видишь, нет.       — Блядь, Джонни… — Гоуст осел на него, словно потеряв опору, оскользнулся ладонями по гладкой столешнице, одной для опоры стиснул его плечо. Он прятал взгляд у Соупа на шее, мощное сердце загнанно колотило в рёбра, и шотландец чувствовал его сквозь мясо и ткань.       Джонни показалось, что пальцы элти сейчас вырвут ему бицепс, когда тупая боль отдалась в ухе — крепкие зубы вцепились в мочку прямо так, через балаклаву, прихватили и оттянули. Сильные бёдра в цепкой хватке двинулись, притираясь к жёсткой ширинке и дразнящим ладоням одновременно.       Он ощущался под руками так твёрдо, требовательно, правильно, что хотелось на укусы и подставиться, и ответить своими, и валяться с ним по полу, разрывая друг на друге одежду.       Соуп шипяще выдохнул сквозь зубы, ногой отодвинул ботинок Гоуста в сторону, прижал ближе, теснее. И позволил себе оборзеть окончательно: его сильные ладони сперва опустились на задницу элти в кратком синхронном шлепке, отчего тот вздрогнул весь, а потом правая прошлась по шву серых спортивок, прямо над всем самым интимным, почти без нажима, но нагло до смерти. Нехватку прикосновений пришлось компенсировать языком:       — Если бы мы сейчас были одни, — голос его охрип и опустился из-за естественной тяги урчать перед партнёром. — Я бы нагнул тебя на эту ебучую тумбочку и вылизывал, пока пасть не пересохнет.       Член под плотной джинсой уже отзывчиво наливался кровью, фоня жаром, и элти вместо ответа проехался по нему своим, тесно, голодно, до поджавшихся от удовольствия пальцев на ногах. Он возбудился куда быстрее Джонни, удивительно быстро для обычно демонстрируемой каменной невозмутимости и — немаленький такой болт, элти… — упирался стояком в напряжённый пресс Соупа.       А сам Гоуст грелся как ёбаная доменная печь, укусил ещё раз: вцепился в мышцу под ухом и сдавленно зарычал, пропитывая балаклаву наполнившей рот слюной. Шотландская рука между ног в ответ проехалась плотнее, по-собственнически, и тихий звук обильной влажности предательски раздался в их маленьком кусочке кухни. А потом ноздри Соупа расширились, пока клыкастый рот жадно распахнулся, ловя мельчайшие частицы феромона, который осел по нёбу тонкой, приятной мятной плёнкой.       Вот же блядь. У него в руках сейчас голодно кусался возбуждённый, горячий и восхитительно злющий омега — от самого этого осознания альфу затрясло. Не требовалось никаких глупых вопросов. Элти сам подставился, позволил увидеть, узнать, и как же это было хорошо. Джонни уже не мог заткнуться:       — Много же тут работы для моего рта, да? Ты бы держал меня за волосы?       — Заткни свой ёбаный рот, — прошипел Гоуст, и Соуп наконец увидел его глаза — совершенно бешеные, чёрные от затопившего радужку зрачка, пьяные.       Он сжал запястье шотландца в стальные тиски, оттащил от задницы наверх, к эластичному краю спортивок, направил под него.       — Заткнись и вставь в меня пальцы, — Гоуст уцепился за край столешницы и за Джонни, обняв его левой рукой, прижался виском к виску, так, чтобы тот слышал каждый рваный вздох. Боги, если и дальше так продолжится, запах Гоуста разбудит здесь, нахрен, всех.       Так казалось Соупу, окутанному Гоустом, его обжигающе свежим феромоном. Так казалось Соупу, который почувствовал под подушечками пальцев ложбинку горячей плоти, гладкую, скользкую от растёкшейся смазки. Джонни отодвинул тяжёлую ягодицу в сторону и огладил по мокрому, податливому краю. Мышцы послушно расслабились, горячие, тесные стенки растянулись на безымянном и среднем, которые в пару круговых движений нашли скрытый и текущий по-омежьи вход во влагалище.       О, Соупу безумно повезло с его толстыми, длинными пальцами. Они прошли глубоко, проехались по чувствительной и возбуждённой слизистой, раздражая и без этого раздраконенные нервные окончания. Джонни действительно проглотил свой ёбаный язык, потому что в глотке у него сейчас стоял только рык и скулёж без капли осмысленности.       Второй рукой элти прихлопнул его губы, прижался лбом ко лбу. Нежный под рукой и тесно сжимающийся вход тёк по-сучьи, по скользящим внутрь и наружу костяшкам, до самого запястья.       — Быстрее, — сумел выдохнуть Гоуст, отрывисто, осипше. Его трясло, каменно-твёрдый член тёрся о живот шотландца, пока элти насаживался на трахающие его пальцы, требуя большего; Джонни чувствовал, как и его футболка промокает тоже от предэякулята, сочащегося из головки, давно пропитавшего спортивки до тёмного пятна. До чего же голодным был этот омега… Его омега?.. Боги, Саймон, насколько же давно тебя нормально не трахали? Слепые ослы.       Альфа подчинился, пальцы, прежде лишь скользящие от сгибания, врезались вдруг вновь, размашисто, в движении от самого локтя, и смазка вокруг них пошло хлюпала, капала, срывалась. Так хотелось дать достаточно, дать даже больше, чем достаточно, чёрт. Если бы только был шанс, Соуп посадил бы эту восхитительную дырку на узел, но в его распоряжении была только рука.       Указательный плотно протиснулся вдоль лежащих внутри пальцев с очередным глубоким движением. Гоуст подавился всхлипом, выгнулся было, но Джонни вцепился свободной рукой в чужую поясницу с силой, прогибая, прижимая мокрый член к своему животу. Чтобы дать наконец Саймону оргазм и заставить эти мощные бедра разъехаться, а колени — дрожать. Язык по-звериному мазнул зажимающую рот ладонь, Джонни было мало, он хотел касаться этого красивого, большого омеги везде и всем.       Пальцы в перчатках поймали его язык, сжали меж тех же, которые Соуп просунул в него первыми. Светлые брови Гоуста изломились почти болезненно. Глаза, до того неотрывно смотревшие в осоловевшие синие омуты, закатились, зажмурились, и Гоуст сжался на его пальцах, алчно вжался членом в ребристый живот, вздрогнул и застыл. Футболка Джонни пропиталась тёплой влагой, прилипла к пупку, облепила пресс, и спустя, кажется, вечность с его рта соскользнула дрожащая ладонь элти.       Тот так и не открыл глаз, не перестал упираться лбом в потный лоб Соупа. Потряхивало Гоуста мелко, по-болезненному, горячая задница продолжала жадно стискивать вставленные по костяшки пальцы, выдаивая несуществующий узел.       Джонни успокаивающе пригладил поясницу, поцеловал подбородок, губы — прямо через влажную балаклаву — раз, второй, слегка лишь прижимаясь в маленьких, исступленных касаниях. Он не отбирал изнутри пальцев, надавливал круговым движением, чтобы омега пережил весь спектр ощущений до конца.       — Как же ты красиво кончаешь, Саймон. Блять.       Собственный член забылся за неинтересностью и ненадобностью, гораздо важнее было сделать как можно приятнее и слаще Гоусту, доверившему что-то личное, важное, уязвимое и ценное ему, Соупу.       Обнимать себя тот позволил недолго: ещё какие-то жалкие, практически ничтожные несколько секунд. Потом отстранился от проникших пальцев, отшатнулся назад, на подкосившихся ногах почти врезался поясницей в стойку. Выглядел элти совершенно по-блядски разбитым: в насквозь пропитавшихся смазкой и спермой штанах, пахнущий сексом и совсем немного — самим Джонни.       Гоуст поправил съехавшую на тазовые косточки резинку спортивок, задрал влажную балаклаву до носа и тыльной стороной руки утёр припухшие, пересечённые шрамом губы. И только потом поднял взгляд на Соупа. А выглядел тот не менее затраханно — вся футболка мокрая, потемневшие до синевы глаза, и гордо торчащий член. Он медленно поднес к лицу измазанные в смазке пальцы и всосал в рот, слизывая всё подчистую.       Глаза Саймона расширились в немом шоке, как заворожённый он следил за языком Джонни, провожал каждое движение. Выдохнул рвано, мотнул головой, возвращая себе контроль. Мозг шотландца тоже уже включился. Им надо застираться и скрыть следы преступления, особенно запах. Поможет им что? Правильно, пиво.       Прежде чем Соуп успел додумать свои грандиозные мысли, Гоуст вылетел из кухни тёмной тенью, оставляя его разбираться со всем в одиночестве; в дальнем конце коридора щёлкнула дверь ванной. Соуп, с самой преступной рожей в мире открыл окна на проветривание, постирал футболку прямо в кухонной раковине, а потом щедро облил и тумбочку, и пол, и весь их уголок разврата дрянной Короной. Выждал, пока всё провоняется, и только после этого оттёр без лишней тщательности. Критически обнюхал — чисто. Ни капли мяты, только противный солод. Миссия успешна, сержант.

Кёниг.

      Уже с полчаса Сашечка (а именно так называл его теперь в своей голове Кёниг) сосредоточенно копался в своих вещах. По-турецки устроившись на полу, он паковал в армейский рюкзак бесчисленные магазины крупнокалиберных патронов, разворачивал и сворачивал провода, докладывал к небольшому прорезиненному планшету зарядный блок, наушники, тёплые носки и протеиновые батончики. Зато теперь Ленц точно знал, чем набита здоровенная чёрная спортивная сумка русского — ведь его пара наборов шмоток и банки для душа помещались в один вещмешок, — когда тот вытряхнул на пол бесформенную песочно-травяную груду тряпок, она оказалась снайперским плащом для лёжки. Оттуда же вывалились пустынные берцы и плотные штаны с кучей карманов.       По полу к ногам Кёнига откатился большой термос на два отсека. Он поднял тяжелый предмет, которым при желании можно было бы разбить чью-то голову, повертел его в руках и в каком-то странном умилении наблюдал, как русский уподобляется запасливой белке. Сашечка, казалось, предусмотрел при сборах всё. Ленц не удивился бы, увидь он сейчас на полу карту Венгрии или набор юного химика.       Он наклонился и поставил термос на дно, чтобы не укатился больше и был на виду. Полюбопытствовал:       — Repellentien взял?       — Йеп. Ненавижу всю эту жужжащую, ползающую, кусачую… Фу. — Катюшу передёрнуло. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он подхватил подмышку термос и бодренько поднялся. — Надо кипятка намутить на завтра.       Бета приподнял дверь на петлях, пока открывал, чтобы не разбудить никого, и бесшумно выскользнул в коридор. Вернулся, на удивление Кёнига, почти сразу же — с непередаваемым выражением травмы на побледневшем лице.       — Потом кипятка намучу, — он просипел как-то слабовато и, обняв термос, осел в гнездо из разбросанных вещей.       Ленц встал на колени напротив, принагнулся к напарнику — взгляд на две тысячи ярдов, как бывает после боевых действий в первый раз. Что же там на кухне такое? Только дёрнулся встать, чтобы посмотреть, как передумал. Слабый, едва различимый для нормальных альф запах мяты, острый и резкий, царапнул по нёбу. Покосился на товарища. Прохрипел:       — Откуда у нас тут омега?       — Там клоун с ирокезом черепа пялит, — прошептал Саша, по ходу дела одной рукой изображая на голове хохолок, а другой, у глаз — бинокль. — Ёбаный ужас, я будто снова родаков трахающимися застал.       Кёниг закусил обе губы, чтобы не заржать. Не сдержались мужики, с кем не бывает. Они вот вообще-то тоже с Сашечкой… ну ладно. Сейчас не об этом.       — И давно это было? — Ленц вдруг задумался и добавил: — Сколько тебе вообще лет?       Вопрос этот внезапно оказался немаловажным. Не в первый раз он замечал за бетой наивный шок от всяческих плотских тем.       — Ну, мне тогда лет семь было, сейчас — двадцать пять, — русский вытащил из-под себя маскировочный плащ, принялся скручивать его в плотный жгут. — А тебе?       И вот тут-то Кёниг выпучил глаза. То есть всё это время у них тут разница была не три и даже не пять лет, как он ожидал в самом крайнем случае.       — Тридцать пять, — и схватился за голову. Ой мама, что же делается.       Саша оторвался от насилия над рулетом ткани, который до того увязывал верёвкой, и поднял на напарника не менее охреневший взгляд.       — А… — снова это “А”, как тогда, когда Ленц в душе признался, что увлекается лёгкой содомией. — И… Ну?..       Он подначил и отвернулся, чтобы затолкать маскировку в рюкзак. Взял паузу, закидывая поверх каску и бинокль. Ситуация была внезапная. И тем не менее, Ленц для себя уже решил, что Сашечка ему правда очень нравится. С этой его очаровательной тревожностью, с тем, как он всё время поминает свою семью и как при всей своей колючести приятен, если знать, как подступиться. И как понятен в том, что с ним можно и нельзя.       Раз уж он тут самый взрослый и большой, то и инициативу тоже брать ему:       — Ты ведёшь себя на больший возраст, я удивился. Не обращай внимания. Думал, тебе лет тридцать.       Плечи Катюши затряслись, пока он перепроверял комплектацию рюкзака и застёгивал замки:       — Ох, детка, ты не такая, как другие девочки! — сказал он, беззвучно смеясь — боялся, видимо, спугнуть ебущихся на кухне. — Ты умнее своего возраста…       Оставшиеся вещи были утрамбованы в спортивную сумку и засунуты под кровать; пол опустел от лишнего, остались только термос, берцы, бронежилет да Наташа, гордо возлежащая чехлом на подушке. Собирался Саша с таким знанием дела, которое и у европейских солдат возраста Кёнига встречалось не всегда. Неужели прямо так, с самых восемнадцати лет выходит на поле, и вся его взрослая жизнь — одни пули и… Что? Окопы?       Риск сдохнуть в них, если не вылезешь на позицию снайпера или того, кто умеет внедряться шпионом?       — В каком ты звании?       — Ни в каком, — Саша пожал плечами и пересел на постель. — При Макарове до капрала дослужился, но когда его сгребли, то и меня чуть не посадили — и похрен было, что я там, вроде как, работал на благое дело. Из страны пришлось свалить, благо Прайс помог.       Саша помолчал немного, копошась в большом Наташином чехле, хоть и знал, что там всё в порядке — пушку свою он вылизывал ежедневно, то ли от скуки, то ли по привычке. Может, успокаивала его эта близость с оружием и возможность проконтролировать, в каком оно состоянии. При Макарове нервно должно было быть до шизы. Ублюдок он очень знаменитый в военном кругу, сложно найти организацию, которой не было известно про его химическое оружие там, за чертой влияния НАТО. Неужели свои не заступились при облаве? А они были вообще?       — Ты разве не был под прикрытием? Зачем им тебя сажать?       Прежде чем заговорить, Саша вздохнул глубоко пару раз, нахмурился.       — Моя родина с террористами не сотрудничает. Так что я там был, мягко говоря, неофициально. А чтобы тусоваться с Макаровым, приходилось притворяться восторженным малолеткой, быть как он, — эта тема явно нервировала Катюшу, судя по тому, как громко он клацнул затвором. — Наделал я штук себе на три срока вперёд, но при любой возможности сливал кэпу местоположение уёбка. На ссыкичах таких, что аж поседел, — он попытался пошутить, ткнув в свои волосы.       Ленц шутливый настрой не перенял. Если этот юнец сбежал из страны по криминалу, значит, назад ему хода уже не было. Значит, мать осталась одна, возможно, даже без возможности связаться с ним как следует, увидеться. Это было как минимум печально, как максимум — раздражающе несправедливо. Шероховато, неправильно, не так, как должно быть в жизни у этого ехидного и неунывающего несмотря на некоторое дерьмо парня.       — Du wurdest reingelegt. Сейчас на Британию работаешь?       Поддерживать после чего-то по-настоящему тяжёлого Кёниг не умел. И учиться смысла не видел. Он либо мог и хотел решить, либо нет. Соплями дело — а делом становились все мало-мальски важные части его жизни, — не решить.       Саша отмахнулся:       — Куда позовут, туда и еду, зарабатываю бабки, — он ответил уклончиво. — Прайс по старой памяти с вами зацепил, приятно было, что помнит.       Дела у беты наконец закончились, и он сгорбился на постели, в последний раз окидывая взглядом собранную экипировку, а потом и Кёнига.       — А ты государственный или частник? Я как-то не спрашивал.       — ЧВК KorTak, полковник. Можно сказать, и то, и другое, — Кёниг прошёлся деловито-оценивающим взглядом по фигуре напротив. — Какие, по-твоему, деньги стоят свеч?       — Ты?! Полковник?! — от изумлённого восклицания кто-то из британцев пнул стену, и Катюша нагнулся к Кёнигу, опёршись руками о кровать, перешёл на возбуждённый шепот: — Что ты здесь, нахрен, делаешь? На достопримечательности приехал посмотреть?       Ленц усмехнулся под капюшоном, терпеливо пояснил:       — Госзаказы — это престиж. И для них лучше отправлять тех, кто всё сделает perfekt. Это маркетинг, — он демонстративно провёл пальцами по нарисованным на ткани капюшона слезам. — Мой позывной тоже часть маркетинга. Ich bin ein Maskottchen, узнаваемый персонаж. Die Reichen любят, когда с ними работает кто-то такой. У них свой Angeberei. А персонажу нужно внушительное резюме.       Саша захохотал, и в стену заколотили снова, злее. По коридору протопали — наверное, Соуп закончил развлекать лейтенанта и пошёл смывать с себя следы неуставных преступлений.       — Ты просто бомбический мужик, я балдею, — русский давился хихиканьем и вытирал слёзы. — Боже…       Он так до конца и не успокоился, завалился набок, опёршись на локоть, и оглядел Кёнига новым взглядом. Шутливо отдал честь:       — Какая гордость меня разбирает, австрийского полковника за хуй потрогал, — он разразился новой порцией хохота и укатился лицом в подушку. — Мама…       — Ты не ответил. Я хочу тебя. Нянять.       Сказав это, Кёниг присел на край чужой кровати, подсогнувшись над смеющимся напарником. Мало того, что бриты кого попало не нанимают, так ещё и нравится. Грех не увести кадр.       — Дешевле десяти тысяч евро я даже из дома не выеду. Мне ещё мать кормить, — Саша лениво закинул длинные ноги поверх чужих коленей, искоса поглядывая на здоровенного австрийца на своей постели. — Если спрашиваешь за ночь — бесценно, товарищ полковник.       Ленц, явно довольный, прижмурился. Ручищей осторожно поправил Сашину ногу, вкрадчиво засоблазнял:       — Оклад пятнадцать, снайпер с уникальным опытом всё-таки. За рисковые Missionen из серии здешних — десять сверху. Будешь очень хорош — больше. Munition с нас. Подумай.       Да так и остался сидеть, разглядывая русского. Думал, а не флиртом ли была эта ремарка про расценки за ночь.       — С каким это я таким, ебать, уникальным опытом? У Макарова посасывать два года? Реально стоит надбавки, спасибо, — Катюша шутливо пихнул его пяткой в живот. Потом он улёгся на спину, прищурился на яркую лампу под потолком. — А если серьёзно, то ты вообще не знаешь, как я по-настоящему работаю… Не спеши разбрасываться обещаниями. А то я поверю.       Краешком губ он улыбнулся Кёнигу из-под козырька ладони.       — Раз ты настаиваешь, посмотрю в деле. Только вот бриты на кого попало не тратятся, поэтому зря прибедняешься.       — Ой, да иди ты в задницу, — Саша снова хихикнул; странно это было, но при разговоре за деньги у него сделалось донельзя хорошее настроение. А может, бутылочка пива сделала своё дело: бета улыбался, демонстрируя белые зубы с остро сколотым клыком. — Полковники так себя не ведут.       — Где это ты их столько видел? — Ленц приподнял капюшон, чтобы было видно выгнутую по-смешному бровь. — Sollte ich anfangen, eifersüchtig zu werden?       — Es lohnt sich nicht, — русский показал ему средний палец. — Видел дохрена, но у всех кислые ёбла и маленькие пенисы. И на миссии они не ходят.       Ленц понятливо промычал, а потом выдал легкомысленно:       — Они дослужились, это ясно. А я акций у KorTak купил, мне нарисовали через три звания. Für Stabilität.       — Пиздец, — заключил Александр с кивком. — Искал наркобаронов, а нашёл папика.       Кёниг подфыркнул от смеха, атмосфера между ними стояла очень сюрная. Не то от дня открытий, не то от алкоголя. Рискнул уточнить:       — Ну хоть с пенисом порядок?       — Не-а, ужас и кошмар. Только если ты не используешь его для ближнего боя, — кажется, в скорый контракт с австрийскими силовиками Саша не поверил, как и в звание Ленца: вести себя хоть сколько-нибудь прилично он не начал. Напротив — подвинул вытянутую ногу вверх по накачанным бёдрам альфы, поддел пальцами выпуклость под его брюками. — Это незаконно, ты в курсе? У кого-то из встреченных мной полковников явно убыло в твою пользу.       Ленц же, бессовестно пользуясь преимуществами бесстыдства из-за опыта и возраста, с лёгкостью Катюшу успокоил:       — К вашему общему счастью, я им не пользуюсь.       На этом загадочно опустил на лицо свой капюшон.       — К чьему — нашему? Сейчас в мире минимум три омеги заплакали от горя.       — Омегам ничего не светит, — рука Кёнига вкрадчиво коснулась чужого колена. — Особенно когда рядом такой красивый бета.       Сашина улыбка стала вдруг какой-то хрупкой, смущённой, совсем юношеской. Он нежно выдохнул русское “долбоёб” — и сцапал необъятное австрийское запястье, потянул к себе.       — Быстрее, пока я не передумал.       Альфа действительно грузно улёгся рядом, позволяя утащить себя по прихоти Сашечки.       — Пока ты что не передумал?       “Сашечка” ударил по выключателю коленом и завозился под боком уже в темноте: вылез из штанов, стянул футболку. Едва успел Кёниг спросить что-то ещё, как цепкие пальцы принялись возиться с его ремнём:       — Zieh diesen ganzen Scheiß aus.       Пробормотав смешливое “Jawohl”, Ленц стащил верхнюю одежду и ткань с лица. Теперь в постели они валялись исключительно уютным образом. Тёплая кожа австрийца мягко прижималась, поддаваясь из-за скрытого под ней объёма расслабленных мышц. Тесная койка плотно стиснула их вместе, без шанса уйти от контакта голеней, плеч и бёдер.       — Доволен?       — М-м… — Саша рывком высвободил одеяло, комфортно притиснулся к широченной грудине, укрыл их обоих. — Теперь да.       В таком тесном контакте до Кёнига наконец дошла причина его раскрепощённости: Сашу знатно поддало, даже с совсем небольшой порции совсем некрепкого пива. От него пахло горьковатым хмелем, тело ощущалось горячим, и Катюша прижался им весь, прильнул, обнял за спину.       — Не пизди мне никогда, — он выдохнул альфе в подбородок. — Пообещай.       В ответ получил кивок, ощутившийся, а не видимый.       — Не врал, — Ленц приобнял его осторожно, запирая крепкое тело в медвежьей ласке. — Обещаю. Спи.       А потом Саша почувствовал короткий, маленький чмок губ по переносице.

Катюша.

      — Погода — штиль, — Николай высунулся из кабины, щурясь на предрассветную мглу. — Доберёмся быстро.       Он уже прогревал двигатель, когда из служебной машины с хмурым, невыспавшимся мексиканцем за рулём вывалился Катюша. Внутри вертолёта было темно, только приборная панель светилась тусклым зелёным, пахло керосином и холодным бетоном. Снайпер осторожно выставил в грузовой отсек тяжеленный кейс с “подарком” от Алехандро и только потом сунулся поздороваться.       — Дядь Коль, да ты загорел!       — Нужно же пользоваться моментом, — Николай оглянулся, сдвинул наушники на шею, и они хлопнули крепкое рукопожатие. — Шурик, кофе будешь?       — А у тебя есть? — младший упал на откидное сиденье и широко зевнул.       — Для хороших людей всегда есть.       Николай протянул ему термос — старый, помятый, с облупившейся краской. Первый глоток обжёг глотку горечью; этот мужик пил не кофе, а долбаный дёготь, и ещё называл его гордо так — авиационный. Катюша, впрочем, не жаловался: после короткого приступа головокружения мозг его живо включился во всё вокруг разом.       — Как там твоя дочка? — снайпер спросил, подавляя кашель после следующего глотка.       Николай усмехнулся, кликая пару стёртых кнопок, покачал головой:       — Вчера звонила. Говорит, папа, приезжай скорее, я котёнка нашла. Мама против, ты уговори её оставить, — вертолёт отозвался нарастающим рокотом.       Катюша представил, как этот серьезный мужик с руками, которые сжимали штурвал в Афгане и Чечне, держит на ладони крошечный пушистый комочек. Усмехнулся:       — Так что, уговорил?       — Куда я денусь, — Николай хохотнул, подтягивая сайдстик. Полозья плавно оторвались от полосы. — Теперь у меня дома котячьи ясли. Жена ругается, зато дочка счастливая.       Они летели в темноте, над горами, которые только начинали проступать из ночи. Саша сидел на откидной скамье у распахнутого борта, пристёгнутый одной лямкой, и смотрел вниз.       Холодный воздух лизал лицо, а внизу, в долинах, ещё спал пригород. Только редкие точки — фермы, заправки, дорожные посты — светились жёлтым, как глаза ночных зверей. Земля, которую он никогда не видел, но тщательно изучил по снимкам.       До высадки оставалось минут десять, выброс будет в глушь, впереди примерно полтора часа до точки установки мексиканской игрушки и ещё час — по пересечённой местности, вверх на холм, где снайпер наметил себе гнездо. Рюкзак стоял между берцами, и Саша в который уже раз мысленно перебирал его содержимое, успокаивая себя этим ритуалом. Он намеренно откладывал думы обо всём “прочем”, большую часть которого занимал влезший вдруг в его личное пространство австриец, усевшийся там настолько прочно, что выкурить его возможным не представлялось.       Наташа спала в разобранном виде рядом, пристёгнутая вертикально, упакованная в ударопрочный чехол, который Катюша самолично обмотал поролоном и скотчем так, чтобы даже при падении с высоты ни одна линза не сдвинулась. Винтовку он знал до последнего винтика, до микроскопической царапины на ствольной коробке, которая появилась ещё на полигоне в Солнечногорске, когда Саша учился работать с крупнокалиберной отдачей. Когда ещё всё было нормально, а мысли о переезде казались пугающе страшной сказкой.       Она — его Наташенька, весила под двенадцать килограммов в сборе, а дульную энергию имела такую, что плечо в то время помнило каждый выстрел ещё неделю. Много раз снайперу пытались всунуть в руки что-то чужое, иностранное, “более новое” или “простое в обслуживании”, но ни разу Саша не соглашался. Он любил свою подругу за многолетнюю службу, за надёжность, неизменную способность вытягивать до двух километров дальности, пробивать даже бронированную технику и оставлять в бетоне дыры, в которые можно просунуть кулак.       — Три минуты, — крикнул Николай сквозь шум винтов. — Порядок?       — Как в аптеке, — снайпер отстегнул себя и Наташу, сдул с переносицы мотытяемую ветром пепельную прядку, подтянул поближе рюкзак. Кейс из грузового отсека вытащил последним. — Готов.       Вертолёт завис, и безлюдные предгорья качнулась навстречу.       — Ни пуха! — махнул ему пилот.       — К чёрту!       Саша спрыгнул, не дожидаясь, когда машина прижмётся к земле. Ноги приняли удар, пружинисто согнулись в коленях, и стрелок перекатился в тень ближайшего дуба, сразу сливаясь с ней. Снаружи гул винта казался оглушительно громким, и когда “девочка” старшего товарища плавно взмыла вверх, чтобы исчезнуть в чернильном небе, в ушах остался неприятный писк.       Игнорируя его, Катюша достал планшет, вывел на экран точку высадки и точку назначения. Семь километров по прямой, десять по рельефу. С востока на запад, через гребень, к ложбине, откуда открывался вид на долину и комплекс зданий, который по снимкам разведки и утечкам от химиков был главным гнездом картеля. Семь коттеджей на склоне, длинная грунтовая дорога, небольшое хозяйство в низине.       Саша убрал планшет, поднял рюкзак, затянул лямки по груди и на поясе, чтобы ни один ремень не болтался. Проверил нож на бедре, глушитель, пристёгнутый к бронежилету. С Наташей и приколами от мексиканцев выходило килограмм двадцать пять, но, к счастью, второе он скинет по дороге.       — Ну чё, народ, погнали нахуй… — снайпер в последний раз вдохнул свежий, влажный предрассветный воздух, подхватил догрузку и пошёл на восток, держась теневых сторон склонов.       Местность была жёсткая, горная, с перепадами высот, с каменистыми осыпями, на которых нога скользила, если ступить не туда, с колючими кустами, которые цеплялись за штанины, с оврагами, которые приходилось обходить по пологому краю, теряя время и силы.       Но Саша не спешил. У него было два часа до рассвета и ещё примерно час-два после, до того момента, когда по плану начнётся штурм. Он должен занять свою позицию до 6:46 утра. Тогда солнце начнёт подниматься у него за спиной, и увидеть лёжку снайпера будет сложнее.       Первый час шёл в гору, не сбавляя шага. Дышал ровно, глубоко, ноги сами находили опору, руки работали в такт, помогая держать равновесие на крутых участках. Груз тянул к земле, бронежилет давил на грудь, лямки врезались в плечи, но Катюша давно научился не замечать веса. Когда-то, в первой своей командировке на Кавказ, он таскал на себе по сорок килограммов сутками, спал в горах без палатки, жрал шишки и не жаловался. Сейчас было легче. Он был старше, умнее и знал, что самое тяжёлое — не подъём, а ожидание.       К намеченному заранее гребню Катюша вышел, когда небо на востоке начало становиться чуть менее чёрным и чуть более глубоким, синим, как чернила, разведённые водой. Он нашёл расщелину между камнями, заросшую низким кустарником, скинул вещи и залёг сам, вытащил планшет. Подарок от Алехандро — “Мавик” с грузом взрывчатки, остался спрятанным в трёхстах метрах ниже по склону, чтобы не найти было точное местоположение оператора на старте.       Саша сверил координаты, подполз к краю гребня, выглянул.       Внизу, в ложбине, лежала долина. Он видел её на снимках десятки раз, но сейчас, живая, она казалась другой — меньше, уютнее, опаснее. На склоне, поросшем соснами и дубами, белели крыши коттеджей. Семь штук, как и говорили. Два побольше наверху, пять поменьше пониже, все с черепичными кровлями, все с патио и верандами, все обнесённые каменной оградой, поверх которой шла колючка. От ворот вниз, к главной дороге, уходила узкая полоса грунтовки, петляющая между деревьями. Никакого движения.       Он отполз назад, за колючие кусты, достал из рюкзака снайперский плащ. Песочно-травяное полотнище из дышащей ткани, нашитое поверх тонкого термопокрытия, призвано было маскировать человека и блокировать тепло живого тела от тепловизоров. Оно привычно укрыло порядком взмыленного Сашу, и следом тот расстелил на сырых камнях спальник, устроился на левом боку, поджав ноги, чтобы не торчать из-под плаща. Проверил, видно ли его с дороги. Нет. Только кусты и тень, и он внутри неё, ещё один корень, ещё один камень.       Наташу снайпер собирал медленно, со спокойным, почти медитативным тщанием: ствольная коробка к прикладу, ствол к коробке, поворот на четверть круга, щелчок фиксатора. Оптический прицел — тяжёлый, с переменной кратностью и сеткой, которая на максимальном увеличении позволяла разглядеть пуговицу на кителе за полтора километра.       Глушитель накрутил сразу, чтобы не возиться потом, когда руки наверняка замёрзнут и будут дрожать от адреналина.       Полный набор своих родимых магазинов Катюша разложил слева, в прямом доступе: Б-32, бронебойно-зажигательные и МДЗ, с зарядом мгновенного зажигания — каждого по два; стандартные 7Н34, для точного поражения целей — десять. Саша проверил каждый, глянул на маркировку, отложил в сторону. Итого четырнадцать магазинов, семьдесят выстрелов, семь минут непрерывной стрельбы. Для снайпера дохуя, но у них тут и операция — не шубу в трусы заправлять. Сейчас слетится к комплексу половина мексиканской авиабазы, и картельные чмони по суете побегут в горы. Его цель в том, чтобы убежали недалеко.       Саша улёгся на живот, подтянул к себе винтовку, прижал приклад к плечу. Разумно было бы перекусить хоть батончиком, но тело уже переключилось в режим охоты, и русский знал, что кусок в горло ему сейчас не полезет.       Глаз нашарил окуляр, и мир в нём стал другим — приближенным, чётким, безжалостным.       Катюша медленно, очень медленно повёл стволом слева направо, изучая каждый метр склона. Коттеджи, веранды, окна, двери, машины, ворота. Дорога, идущая снизу, от садов и хозяйственных участков. Он отметил для себя два домика охраны с горящим внутри светом, пару бронированных пикапов с открытой крышей, которые он поднимет на воздух первыми, как только начнётся заварушка. Нашёл небольшой ход под холм, замаскированный под канализацию, но слишком натоптанный вокруг, чтобы быть ей всамделишно.       Когда закончились окна для пересчёта комнат за их темнеющими стёклами, Катюша, наконец, признался себе, что пора подумать об Этом. О том самом.       Моментально захотелось зарыться в землю и не вылезать на свет ближайшую пару сотен лет.       Саша чувствовал себя ужасным идиотом, а под черепом, словно назло, сами собой всплывали все его неудачные фразы, все невозможно неуместные решения относительно одного конкретного мужика.       Что теперь о нём думает Кёниг? Сначала зашкварился при нём, публично изображая омегу, потом в рот плюнул, но австрийцу, вроде бы, даже понравилось, после — предъяву кинул за свой первый поцелуй и от нервяков пошутил про кольцо. И всё это под соусом дебильных интернациональных шуточек, частушек и какого-то совершенно ебучего желания обниматься.       Саша поморщился, кринжуя, и натянул капюшон на глаза, на время оставив прицел. Ёбаный. Мать его. Пиздец. Он ведь вчера спать Ленца с собой затащил, как будто не одно пиво выпил, а целую бутылку водки — вот настолько это было… Ну… Нетипично, что-ли. Вообще всё это.       В особенности — то, что австриец с ним пролежал, как послушный большой лабрадор, до самого утра. Даже не придавил ни разу своими ста сорока тоннами чистой богатырской силы.       Вдобавок растолкал совершенно нежнейше, в пятнадцать минут четвёртого, чтобы сослуживец умылся и набрал в термос кипятка перед трансфером. Пробормотал ещё что-то типа “СашьОчка” своим урчащим-гудящим австрийским говором, отчего русский впал в блаженный ужас и сделал вид, что спросонья не расслышал. Лапищей махнул на прощание, моргнул грустно как-то.       Снайпер резко, раздражённо выдохнул и снова прильнул к прицелу.       Это всё было плохо? Неприятно? Нежелательно? Хуй его ебёт, Катюша такими мерками в принципе не мыслил. У него в голове среди тревожек, мыслей о матери и армейских дел существовали только “надо” и “не надо”, и вот половые отношения всегда относились ко второму. Тело не просило ни то что живого тела под боком, а даже и дрочки чаще раза в месяц, мозг — не требовал никаких приливов слащавого дофамина, взгляд глаза-в-глаза — служил только для установления иерархии внутри армейской “стаи”, чаще всего состоящей из альф. Они Саше и не нравились никогда, как и омеги, и беты, и небинарные, и леприконы с ебучими эльфами. Никто ему не нравился, кроме Наташи. А тут вдруг дожил. Дослужился, допизделся.       Не то чтобы союз беты с альфой как-то осуждался обществом европы, и не то чтобы сам Катюша как-то хейтил такие союзы, просто одно дело — проявлять понимающее, толерантное неучастие к окружающим, а другое — когда у тебя самого, стабильного и равнодушного, убеждённого девственника без либидо и мыслей о плотском, хлебальник растягивается улыбкой, а коленочки подозрительно трясутся при приближении двухметровой тестостероновой машины с добрыми глазами. Да не просто трясутся, а под сердцем ещё сосёт так мерзотно, отвратительно, хоть на пузо ложись и ножками болтай мечтательно.       На первом посту, у въезда, зашевелились, и Саша с облегчением прервал мыслительный поток, навёл резкость. Прицел показал фигуру в кепке и тёмной куртке, с автоматом на груди. Человек вышел из машины, потянулся, закурил. Постоял, посмотрел на дорогу, на горы, на небо, где уже разгорался рассвет. Потом второй, с другого пикапа, тоже вышел, перекинулся парой слов с первым, оба засмеялись чему-то. Обычная утренняя рутина людей, которые не знают, что всевидящее око наблюдает за ними с темнеющих холмов.       — Когда-то и меня вела дорога приключений… — пробормотал Саша, чуть трогая пальцем курок. — А потом мне прострелили колено.       Тяга нажать пальцем присутствовала каждый раз, как шальные мысли о падении, когда выходишь на балкон пятиэтажки. Что-то неконтролируемое, глупое и заставляющее внутренне трепетать. Делать этого он, конечно же, не будет — не дурак.

Кёниг.

      На контраст с Сашечкой Ленц не брал с собой ни еду, ни рюкзак, ни прочие мелочи. Каждый килограмм был на счету, каждый — тратил силы. Ему, тяжёлой боевой единице, на поле было отведено окно в три-четыре часа взрывной аннигиляции всего живого, но не дольше.       Огромное тело устанет и захочет жрать. А если его загнать, то может отказать стандартное, лишь слегка усиленное альфа-гормонами сердце, и так на износ пашущее ради сохранения ста сорока кило чистого боевого мяса.       Что можно сделать за три-четыре часа штурма?       Кёниг может превратить в руины небольшой городской район. Со всеми авто, зданиями и людьми. Потому что в его руках — пулемёт Mk 48 Mod 1 с подствольным гранатомётом M320, это чудовище любого другого солдата просто завалит вперёд и переломит отдачей, если тому вздумается стрелять от плеча. Зато им можно превращать укрытия в смертельные завалы и уничтожать противника толпами. Патроны на ленте в сотню штук обеспечивали долгий град очереди без перезарядок и передышки.       Стоит ли говорить, что с мобильностью, которую дарил Кёниг, ствол превращался в чудовищную штуку, от которой нет спасения?       Важнее всего, тем не менее, было не это. Важнейшей частью был нетипично для спецназа, полно укомплектованный бронежилет, со всем ажуром: от плиток на плечах до фартука по середину бёдер. Кевлар у тела и нутро из карбида бора в каждом отведённом под броню отсеке. Они могли остановить бронебойный снаряд за седьмой калибр— четвёртый класс защиты, превосходящий некоторые корпуса бронетехники. Плитки были самым люксом рынка — при весе на треть меньше, они прочнее всех соседних материалов.       В скудных карманах: только ленты патронов и гранаты, лицо глухо укрыто "Мандибулами" и капюшоном. Судя по разведданным, дольше часа они там не проведут. Новое командование картеля, ещё неокрепшее, свежее, замахнулось представлять ту угрозу, которую армии были готовы пресекать на международном уровне. Между ними — пропасть боевого опыта, финансирования, психологической подготовки. Это ощущалось почти как планирование штурма кукольного домика.       Суета на взлётке полностью это подтверждала. Восемь военных вертолётов выстроились перед ангарами, приземистые, хищные, с приспущенными лопастями, похожими на сложенные крылья. Техники в синих комбинезонах сновали между ними, и негромкие переговоры на испанском смешивались с шипением гидравлики, щелчками креплений и криками птиц, которые просыпались где-то в эвкалиптах за забором.       — Готовность — тридцать минут, — бодро объявил Прайс в наушнике.       Они с Алехандро провели брифинг на двух языках, дублируя информацию каждой стороне, и теперь регулировали подготовку. Роуч с Газом протащили мимо Кёнига один из многочисленных ящиков боеприпасов, парясь в полной экипировке, зато наконец-то при деле.       — Нихрена себе, — пропыхтел Гарри, глядя на Кёнига, в полной амуниции весящего пару центнеров, и его огромную пушку. — Ты что, грёбаный Терминатор?       — Ja. Джаггернаут.

Катюша.

      Склоны затопил неотвратимо нарастающий гул вертолетных лопастей, и база под прицелом оживилась как муравейник, на который направили раскаляющую лупу. Саша начал действовать раньше, чем авиация показалась из-за холмов: бойцы картеля высыпали из построек, таща за собой бесчисленные стволы и гранаты, и пытаясь сгруппироваться под стенами. Они же приняли на себя первые два магазина.       — Девочкой своею ты меня назови… — в отлаженной череде перезарядок Катюша раз за разом спускал курок, ровно дыша животом и прижавшись щекой к прикладу. — А потом обними… А потом обмани…       Снайпера игнорировать невозможно, и под его зорким взглядом невозможно развернуться в полную силу: ссыкотно, если по-простому.       А потом в помощь ему пришёл ковровый обстрел, который начался прямо с подлётов в зону досягаемости: мексиканцы лупили с неба пулеметными очередями, от которых взрывалась черепица, и сеялась такая паника, что добрая половина целей хаотично разбежалась, попадая под осколки.       Это дало Катюше время скормить Наташе магазин бронебойных патронов.       — Прикрой меня, Falke, — зашуршал в ухе сигнал радиосвязи, искажённым, но знакомым голосом.       — Я на позиции, — сухо отозвался русский, стараясь не пропустить в голос тупую улыбку.       Прицел он держал ровно, сетка мягко плыла по крыше коттеджа, куда рискнули сунуться двое, вооружённые толстой трубой. Ага, щас. Саша выдохнул. Плавно нажал на спуск.       АСВК приглушённо выплюнула снаряд, глушитель съел звук, только механизм лязгнул, перезаряжаясь. Пуля ушла, и через долю секунды голова одного из картельцев исчезла — просто перестала быть, растворилась в красном тумане. Второй завалился рядом сам, на пару мгновений уходя из-под центровки, подхватил укатившуюся пушку товарища, уже зная, что сейчас умрёт. И всё-таки успел, ублюдок, кособоко выпустить ракету Стингера, одновременно с тем, как следующая пуля пробила ему грудину. Тело под силой выстрела проскользило по крыше и свесилось с края, зацепившись ногой за рейку.       Неровно закрутилась траектория выпущенного снаряда, ища цель и теряя скорость на лишних манёврах, но всё равно влупилась в корпус толстобокого МИ штурмовиков. Вертолёт не рухнул, уже близкий к земле, а просто тяжело сел, ломая полозья и высекая пузом искры из брусчатки.       — МИ-8, не выходите, — Катюша провёл прицелом по округе первого поста, возле которого вынужденно приземлились союзники. За бетонным кубом охраны мелькнула какая-то суета, и снайпер навёлся на намеченные ранее пикапы. Шарахнул взрыв бензобака, из укрытия под обстрел силовиков вывалились несколько картельщиков. Выстрел во второй бензобак. Вороной пикап красочно взлетел на воздух, перевернувшись на крышу и отправив в долгий полёт пухлое колесо. — Можно.       Едва снайпер успел задаться вопросом, откуда же просил прикрытия Кёниг, как тот вышел под прицел из принявшей Стингер вертушки.       Вернее, прежде Кёнига из набекренившегося МИ вышла убойная линия пуль, сразу разрезавшая стену ближайшего особняка, как это делают тупые канцелярские ножи с бумагой. Здание сломало очередью, и массив стройматериала рвано обвалился, потянув за собой и крышу, завалил ко всем чертям всех, кто мог прятаться внутри. Те, кто укрывался позади дома, выкатились было для перебежки, надеясь на перезарядку, но их встретило несколько гранат. Снайпер вскользь заметил, как на разломанную крышу залетела обгоревшая башка.       Саша подзавис на пару секунд, едва дыша, а австриец шёл вперёд, зачищая мексиканцам путь до основной цели и давая время, чтобы пулемётчики заняли позиции. Не успела осесть пыль от залпа гранат, и он уже превращал в груду булыжника соседнее здание, расстреливая к ебеням стены — насквозь и дальше. Из-за третьего коттеджа, от самой стены, вне поля зрения Катюши, сорвалась автоматная очередь, но выстрелы невидимого картельщика не принесли ничего. Он метил на нормальный рост, в грудь Кёнига, и пули винтовки не смогли даже пошатнуть штурмовика — отлетели рикошетом, а потом отлетел от гранаты и стрелявший, которого, впрочем, сразу похоронило под обломками.       Главное здание под трассерами пулемётов было охвачено облаками пыли: вертолёты давали залпы по всему, что шевелилось в зоне видимости; с подвесок уже успела сорваться пара ракет, снося основания стрелковых вышек.       Картель предсказуемо и почти всухую сдавал позиции, кольцо спецовиков сужалось вокруг имений, загоняя добычу, которая не ушла в лес заранее, к центральному коттеджу.       Солдаты, по-волчьи слаженные, отрезали картельным все пути. Они метались и панически пытались отстреливаться. В ужасе от взрывов и разрухи, бойцы барона пытались обойти зону поражения и поле зрения Кёнига, который сейчас развернулся и прошагал дальше от зданий, контролируя позицию по пути к кромке деревьев.       — Бегут к люку, восемьдесят метров на восток, — отдача толкнула Катюшу в плечо — привычно, тяжело, как рукопожатие старого друга.       Наташа после выстрела дёрнулась, но ствол сразу вернулся на место, глушитель срезал звук до сухого кашля, который потерялся в общем шуме боя. В оптике Саша видел, как первый из бегущих сложился — пуля вошла в корпус, разорвала его изнутри, вспыхнула зарядом, и тело упало, не добежав до укрытия трёх метров. Следующее тело рухнуло на землю рядом с австрийцем, и тот мгновенно дал очередь на звук, ещё не успев осознать, что происходит.       — Teddybär, ещё сорок метров, ход под холм, — Катюша окликнул Кёнига, заодно передразнив то, как тот не называет его по позывному. — Осторожно, я взял зажигательные.       Поверхность указанного люка тут же превратилась в труху, комья земли взлетели вверх от пулевой змейки, которая безошибочно настигла часть целей. “Медвежонок” особо не целился.       Если людей много — это дело взрывов. Пара гранат по дуге влетела сперва вплотную к людям, а потом — прямо в пробитый лаз, и земля просто осела от своего веса там, где прежде было подобие хода. Пули сплошным градом поливали свежую яму и всех, кто под ней сидел, создавая воронки, без всякой помехи прошибая и ближайшую стену здания. Из леса было вышло прикрытие, чтобы отбиться, пока Ленц перезаряжал ленту патронов, но их скосила почти подчистую новая очередь. Из-за деревьев начали отстреливаться, бесплодно и дрожащими от ужаса руками попадая Кёнигу только в броню, пока он в пару движений заполнял гранатомёт.       Катюша провёл сеткой вдоль кромки деревьев, успел выцепить пару высунувшихся голов, и когда стрелка прицела указала в лоб следующему — они встретились взглядами.       Посмотревший ему в глаза упал без дыхания, но под сердцем у снайпера легче не стало.       Он не изменил тактики, не медлил — проследил фигуры своих, снова отыскал Кёнига. Целый. Хорошо. Выстрелил ещё раз, другой, третий, на время оставил присмотр за австрийцем, чтобы подорвать машины у главного поместья.       Волосы на загривке вдруг поднялись, как перед ударом молнии. Гул в ушах перекрыл даже стрельбу. Сначала Саша подумал — вертолёт с пулемётчиком заходит на новый круг, слишком уж низко и близко свистел безжалостно взрезаемый воздух. Но потом земля под ним дёрнулась, окуляр прицела ударил в глаз, Катюшу отшвырнуло от винтовки, и камни, на которые он обвалился, клацнули челюстями, будто хотели откусить ему локти.       — Ёбаный в рот, — выдохнул снайпер, одеревеневше поднимая голову, как раз чтобы увидеть кривой столб второй ракеты, летящий к холмам.

УУУУУУУУУУУ-ХУЯЯЯЯЯЯЯСЬ!

      Саша вжался в холм, перекатился, уходя с позиции, и вовремя — через секунду там, где он лежал, взметнулась земля. Заряд РПГ прилетел со стороны особняка, выбил фонтан камней и пыли, и в ушах зазвенело от близкого разрыва. Осколки камней защелкали по скале, один чиркнул по бронежилету, сорвал с плеча плащ, другой оглушил ударом в голову.       В наушнике захрипело:       — Falke, доклад.