Помурлычь меня тихо по имени

Над лесом занимался рассвет: серый, мокрый, холодный. Печь догорела до углей, баня остыла, и первым, что я увидела, открыв глаза, было лицо Волха. Он сидел на полу, рядом с моим спальником, спиной к лавке. Не спал — сидел. Всю ночь. Караулил. Его глаза: усталые, тёмные, с красными прожилками на белках, — смотрели на меня с выражением, от которого внутри всё сжалось. — Не гудели, — сказал он тихо. Утренний голос был ещё ниже, ещё глубже, вибрирующий в регистре, который я ощущала костями. — Всю ночь — тихо. Впервые за неделю. — Барьер на реке, — сказала я. — Отрезал подпитку. Тварь экономит силы. — Или ждёт, — сказал Яр. Он лежал на лавке, на животе, одна рука свисала вниз — та, которая вчера прижимала мою ладонь к своей груди. Рыжие волосы сбились колтуном, глаза были мутные со сна. Он спал. Впервые за несколько суток. Его зверь позволил, потому что Волх караулил, потому что я была рядом, потому что стая была целой. Я села. Каждая мышца ныла: пол, холод, напряжение. Бинт на руке нужно было менять, но перевязочные пакеты кончились, и я прикинула, хватит ли старого до реки. Хватит. Потом можно будет попросить в деревне, всё равно может потребоваться новый. Или уже не потребуется совсем. — Собираемся, — сказала я. Сборы были короткими, надевать было нечего, я и так спала одетой. Кинжал. Кобура. «Грач» — бесполезный против потусторонней твари, но привычная тяжесть на бедре успокаивала, как чётки. Волх вышел первым, втянул воздух. Его лицо не изменилось, значит, ничего нового он не учуял. Та же гниль. Тот же фон. Тварь — там, за деревьями, за мембраной, в чёрном лесу. Ждёт. Яр вышел следом, Потянулся всем телом, и в движении проступил зверь: позвоночник выгнулся слишком сильно, лопатки разошлись слишком широко, и на секунду его силуэт в утреннем тумане был не человеческим. Рысь. Крупная, рыжая, с кисточками на ушах. — Красивая, — сказала я. Вслух. Не подумав. Яр замер. Повернулся. Его лицо: утреннее, помятое, без единого слоя защиты, — вспыхнуло. Не румянцем — светом. — Запомни, что только что сказала, — произнёс он тихо. — Я буду припоминать до конца жизни. — Идём, — сказал Волх, но правый уголок его рта, неповреждённый, тот, где шрам не доставал, дрогнул. Микродвижение, призрак улыбки. Я поймала его и спрятала внутрь, в то место, где хранила вещи, которые стоило помнить, но которым было не время и не место.

***

Туман накрывал тропу к реке, мокрые ветви хлестали по плечам по плечам. Стояла абсолютная, ватная, словно заложило уши, тишина. Я шла первой, они — за мной. Две тени, два жара тел, два сердцебиения за спиной. Я слышала их, не ушами, чем-то другим, тем, что проснулось во мне за эти двое суток, что развернулось, как цветок в грязи, и тянулось к ним, к обоим, с жадностью, которую я не хотела признавать и не могла отрицать. Наконец ветви расступились и показалась Чёрная речка. Барьер еле заметно мерцал розоватой линией вдоль кромки, хотя, конечно, увидеть его мог лишь тот, кто знал, как правильно смотреть или обладал потусторонним зрением. Вода за ним стояла мёртвая, плоская, непрозрачная. Обычная торфяная жижа. Никаких лиц. Никаких отражений. Я присела у кромки и достала кинжал, нарушая обещание не резать себя рядом с ними. — Когда открою проход, — сказала я, не оборачиваясь, — смотрите на воду. Она изменится. Станет… другой. Не чёрной — прозрачной. Вы увидите дно, и на дне — лес. Чёрный. Без коры, без листьев. Это изнанка. Нужно войти в воду и идти вниз. Не нырять — идти. Вода будет держать. Она не мокрая, не холодная. Она — дверь. Просто шагайте вперед, словно по дороге. — Просто шагайте в потустороннюю реку, — пробормотал Яр. — Нормально. Обычный вторник. — Яр. — Молчу. Я полоснула по руке. Привычно, точно, новый порез, параллельно старому, ниже бинта, по свежей коже. Боль — короткая, чистая, знакомая, почти привычная. Как только кровь пошла, вспыхнуло свечение. Волх за спиной издал тихий рык. Контролируемый. Он держался. Я чувствовала, чего ему это стоило: его зверь бился внутри, как птица в клетке, рвался к моей крови, к моей боли, ко мне, — и Волх стискивал его веками воли, но воля трещала по швам. Я опустила руку к барьеру, кровь коснулась мерцающей линии и она дрогнула. Как живая. Как шов, из которого выдёргивают нитку. — Не ломаю, — сказала я сквозь стиснутые зубы, потому что барьер сопротивлялся, он был сделан из моей крови, с намерением отгородить этот мир от изнанки фундаментально, и не хотел подчиняться новой команде, — разворачиваю, как шлюз или клапан. Внутрь — да. Наружу — через кровь. Только через кровь, — кто-то из ритуалистов предпочитал стихотворные заговоры, кто-то даже танцевал при этом с бубном или барабаном, я предпочитала грубую силу и простые слова. В чём-то это было менее аккуратно и эффективно, зато быстро. И скорость нередко спасала мне жизнь там, где полный ритуал сожрал бы все мои силы и открыл бы для прямой атаки врага. Кровь не требовала сложных мысленных и словесных конструкций, она сама была этой конструкцией. Кровь продолжала течь, свечение разрасталось от пальцев к запястью, к локтю, к плечу. Барьер менял форму, розовая линия изгибалась, перестраивалась, складывалась сама в себя, как оригами из света. Больно. Не физически — глубже. Дар выворачивался наизнанку, работая против собственной природы и приказа, и каждый стежок, каждый узел, который я перекраивала, отзывался внутри коротким жёстким спазмом. Наконец я закончила. Барьер, перестроенный и перевёрнутый, мигнул и погас. Визуально — ничего. Та же река. Та же вода. Та же кромка. Но вода изменилась. Торфяная чернота стекла как краска, и под ней открылась изнанка. Глубокая, бездонная, невозможная для реки шириной в пять метров. Я видела далеко внизу дно, неправдоподобно далеко, будто речка была колодцем в километр глубиной. А на дне — лес. Чёрные стволы, без коры и листьев, уходящие наверх — ко мне, к поверхности воды, к моему миру, и теряющиеся в мутной прозрачности илистого берега. — Ебать, — сказал Яр. Благоговейно. — Видите? — Вижу, — ответил Волх, оказавшийся рядом. Его рука легла мне на плечо, тяжёлая и как всегда невозможно горячая. Мой якорь. — Лес. Чёрный. Без… без жизни. Он смотрит. Да. Лес смотрел. Не глазами — всей массой, всем пространством. Я чувствовала взгляд: снизу вверх, из глубины, как давление воды на барабанные перепонки при погружении. Я стояла на коленях у кромки, кровь всё ещё текла, обильнее, чем нужно было для шлюза, и я знала это, а они нет. — Дайте минуту, — сказала я. Ровно. Деловито. — Стабилизирую проход. Волх кивнул. Яр — тоже. Удобно, когда твоему экспертному мнению доверяют, можно незаметно провернуть что-то ещё, спрятав за правдой маленькую спасительную ложь. Оба смотрели на воду, на чёрные стволы внизу, на невозможную глубину речки, и их глаза — чёрные и янтарные, — горели тем особым светом, которым горят глаза хищников перед прыжком в неизвестность. Они не смотрели на меня. На то, что мои руки делали прямо под их носом. Я опустила пальцы левой руки в воду, медленно, бесшумно, пока правая продолжала держать кинжал над барьером, создавая видимость работы. Кровь с пореза потекла по пальцам, по ногтям, в воду — тонкими розовыми нитями, как акварель в стакане. Прозрачная вода приняла её жадно, впитала и растворила. Я чертила. Не по поверхности — под ней. Пальцами, кровью, в толще воды, которая была уже не водой, а мембраной между мирами. Узор был простой, древний, из тех, которым научила меня та женщина в деревне, когда мне было четырнадцать и я ещё не знала, что кровь умеет строить. Круг. Два полумесяца внутри. Линия, разрезающая их пополам. И по краям, мелко, торопливо, пока не заметили, имена. Не буквы. Сущности. Я не знала настоящих имён их зверей — имён, которыми рысь зовёт себя внутри, в темноте, на языке без слов. Но я знала запах. За двое суток в тесноте бани, в одном воздухе, в сплетении трёх дыханий, я пропиталась ими. Волх — дым, камень, мокрая хвоя, железо. Яр — сосновая смола, мускус, кровь, что-то пряное, перечное, от чего сводило челюсть. Я вписала эти запахи в узор, не словами, собой, перевела их в линии крови под водой, и линии замкнулись, вода приняла. Это был щит. Нет, скорее — скафандр. Оболочка, которая обнимет каждого из них в момент перехода, невидимая, неощутимая, тонкая, как вторая кожа, но непроницаемая. Изнанка будет давить, тянуть, грызть, но щит не пустит. Их звери останутся внутри, как воздух в водолазном колоколе. Чёрный лес сможет касаться оболочки, но не прокусит. Не доберётся, чтобы выпить. А если что-то пойдёт не так, если тварь окажется сильнее, если я не справлюсь, если случится… «если» — щит сработает как поплавок. Архимедова сила, только не для тел, а для сущностей: чужеродная оболочка в чужеродной среде, и среда вытолкнет их обратно, вверх, через воду, в свой мир. Выплюнет. Как поплавок. Они выживут. Они останутся собой. Даже если я — нет. Узор замкнулся. Кровь в воде вспыхнула на секунду, тускло, розовым, и погасла. Впиталась. Чёрный лес виднелся на дне. Никаких следов. Я вынула пальцы из воды. Вытерла о штанину. Незаметно. Привычно. Как человек, который всю жизнь прячет от других то, что делает ради них. Порез на левой руке кровоточил сильнее, чем следовало. Двойная работа, шлюз и щит, выпила больше, чем я планировала. Голова кружилась. Чуть-чуть. Терпимо. Я стиснула зубы, подождала, пока мир перестанет плыть, и встала. — Готово, — сказала я. — Проход стабилен. — Долго возилась, — заметил Яр. Не подозрительно, лениво, между делом. Он стоял у ближайшего ствола, прислонившись плечом, и крутил нож между пальцами, нервная привычка, я уже выучила. — Тонкая работа, — ответила я. — Не когтями махать. — Ай, — он приложил свободную руку к груди. — Больно. Прямо в сердце. Волх стоял у кромки и смотрел вниз. В лес. Его лицо было непроницаемым, но ноздри мелко подрагивали, он принюхивался к той стороне, и по тому, как медленно, тяжело ходила его грудная клетка, я понимала: зверь внутри выл. Не от страха. От предчувствия. — Берёмся за руки, — сказала я. — Не отпускаем. Что бы ни увидели. Что бы ни услышали. Не отпускаем. Волх повернулся. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, нечитаемым взглядом. Потом шагнул ближе и взял мою левую руку. Его пальцы сомкнулись поверх бинта, поверх шрамов, поверх всего — и я почувствовала, как щит, невидимый, спрятанный в воде, откликнулся на его прикосновение. Узнал запах. Дым. Камень. Железо. Потянулся к нему, готовый обнять и защитить. «Мой», — подумала я. И тут же: «Нет. Не сейчас». Яр взял правую. Пальцы переплелись с моими, горячие, крепкие, и его большой палец лёг на костяшку, и он сжал — один раз, коротко. Я здесь. Щит потянулся и к нему — смола, мускус, перец. Они не чувствовали, я знала, что не чувствовали. Переход, тем более первый, всегда оглушает: слишком много нового, слишком много неправильного, все чувства перегружены, и тонкая, как паутина, оболочка на коже — последнее, что заметит даже берсерк. Потом… может быть. Потом, если будет потом, они поймут. Учуют чужое. Зададут вопросы. Разозлятся, может быть. Волх будет молчать и смотреть тем невыносимым взглядом. Яр будет орать и размахивать руками. Потом. Если оно наступит. Сейчас они не знали, что женщина, стоящая между ними, только что отдала кусок себя, чтобы им не пришлось отдавать всё. Я шагнула в воду. Ощущения были странными, не мокро и холодно, а как шагнуть через занавес из плотного воздуха. Ступня коснулась чего-то, не дна или не земли, я сделала ещё несколько шагов вниз, и мир перевернулся, верх стал низом, вода стала небом, и я всё ещё стояла ровно. В чёрном лесу. Стволы уходили вверх: бесконечно, в серую муть, в ничто. Земля под ногами, если это была земля, пружинила, как живая ткань, тёплая, влажная, пульсирующая. Воздух пах сладким и мёртвым. Тишина была не отсутствием звука, а его противоположностью. Анти-звук, что-то, что поглощало даже звук мыслей. Давление на уши было столь чудовищно, что хотелось кричать. Я обернулась. Волх — справа. Яр — слева. Оба изменились. Волх — рябь по коже шла непрерывно, крупными волнами, его силуэт двоился, мерцал: человек, зверь, человек, зверь. Глаза стали полностью золотые, без белка, без зрачка. Его зверь рвался наружу, потому что чувствовал — это место хочет его сожрать, и единственная реакция, которую знало многовековое животное, — драться. Яр — клыки выпущены, уши заострились, по скулам пошёл рыжий мех, тонкий, короткий, как бархат. Его глаза горели двумя кострами, и в них был ужас. Чистый, звериный, инстинктивный. Рысь внутри орала: беги. Яр не бежал. Яр стоял. Его пальцы, переплетённые с моими, дрожали, но не разжимались. Рука Волха на моём запястье рефлекторно дрогнула, хватка усилилась до боли, и я почувствовала, как щит сомкнулся вокруг него. Мгновенно. Беззвучно. Вторая кожа, прозрачная, невесомая, обнявшая каждый сантиметр, от макушки до пяток, от шрама на лице до когтей на руках. Его зверь внутри дёрнулся, ощетинился, почуяв что-то и тут же успокоился, потому что это что-то пахло мной. Моей кровью. Моим теплом. Знакомое. Безопасное. Зверь лёг. Зверь Яра успокоился следом. Его щит замкнулся с тихим, неслышным щёлк, и Яр моргнул быстро, удивлённо, будто проглотил что-то неожиданное. Мотнул головой. Поморщился. Списал на переход. Мы стояли в чёрном лесу. Я ощутила разницу мгновенно. На меня давление навалилось в полную силу. Тяжёлое, жадное, ищущее. Оно скользнуло по коже, по волосам, по лицу своими холодными пальцами и попробовало на вкус. Кровь. Дар. Имя. На них — ничего. Давление касалось щита и скатывалось. Как вода с гусиного пера. Изнанка не видела их настоящими, видела оболочку — гладкую, нейтральную, безвкусную. Неинтересную. Барьер работал. Волх стоял рядом, рябь всё ещё шла по коже, силуэт двоился, мерцал, но был целый. Зверь был на месте. Рысь — на месте. Века ярости и нежности — на месте. Изнанка не тронула их. Яр: клыки, мех по скулам, горящие глаза, — тоже целый. Его зверь не скулил, не рвался, не таял. Сидел внутри, ощетинившийся, злой и живой. — Странно, — пробормотал Яр. Огляделся. Его ноздри раздулись, и он повёл головой — влево, вправо, принюхиваясь. — Я думал, будет хуже. Отец говорил — давит, сразу, с первого шага. Сдирает, как кожу с… — Может, мы крепче него, — сказал Волх. Но его глаза, золотые, звериные, скользнули ко мне. Задержались на секунду, не дольше. И я увидела в них вопрос. Маленький. Тихий. Зверь, его зверь, что-то чуял. Не понимал ещё, но чуял. Знакомый запах на собственной коже. Чужое тепло, обнявшее его, как ладони. Я выдержала его взгляд, не моргнула. Лицо — каменное, маршальское, рабочее. «Потом», — сказали мои глаза. — «Потом всё объясню». Волх отвёл взгляд. Кивнул. Еле заметно. — Нити, — сказала я. Голос звучал странно: плоско, без эха, как в безвоздушном пространстве. — Ищу нити, — я проговорила это больше для себя, чтобы вернуть иллюзию нормальности и рабочего плана. Я подняла кинжал и лезвие вспыхнуло белым огнём в сером мраке. Я наконец увидела. Шестнадцать серебристых паутинок, протянутых между чёрными стволами, уходящих вглубь леса, туда, где стволы смыкались, где серая муть густела, где ждало что-то, от чего пружинящая земля под ногами пульсировала чаще и жаднее. — Вижу, — прошептал Яр. Его хватка на моей руке стала крепче. — Вижу их. Паутина. Серебро. Ведут туда, — он мотнул подбородком в глубину леса. — Туда, где воняет. Волх зарычал. Тихо, утвердительно. Мы пошли. Но лес не хотел, чтобы мы шли. Он не сопротивлялся — менялся. Стволы, стоявшие прямо, начинали крениться: медленно, градус за градусом, как стрелки на циферблате, — и расстояние между ними сужалось, чёрная кора, которой на них не было, появлялась, мокрая, бугристая, пульсирующая мелкими узлами, похожими на закрытые глаза. Земля под ногами пружинила сильнее. Влажнее. Теплее. Идти по ней было как идти по языку. Нити вели вглубь. Шестнадцать серебристых паутинок, натянутых между стволами, дрожащих, живых. Кинжал в моей руке горел белым, освещая дорогу, и нити откликались: звенели тонко, на самой границе слышимости, как хрустальные бокалы, по которым провели мокрым пальцем. — Смыкается, — сказал Волх. Тихо. Его плечо задело ствол, и ствол отшатнулся. Кора на нём пошла рябью, бугорки-глаза раскрылись на мгновение: мутные, серые, слепые, — и закрылись. Волх не вздрогнул. Я видела, как его золотые глаза зафиксировали, оценили, отбросили. «Угрозы нет. Идём». Яр шёл слева, его дыхание стало частым, не от страха, от работы. Его тело боролось с изнанкой на уровне, которого он сам не осознавал: щит принимал на себя давление, и давление было чудовищным, оболочка из моей крови трещала, гнулась и каждая трещина отзывалась во мне. Не в нём. Щит тянул силу из источника, а источником была я, и с каждым шагом, с каждой секундой в этом мёртвом лесу, я чувствовала, как что-то внутри — тёплое, светящееся, моё, — убывает. Медленно. Как песок в часах. «Терпимо. Пока — терпимо». Нити сходились. Из шестнадцати параллельных линий они стягивались в пучок, как провода в кабель, и пучок уходил вперёд, в то место, где стволы стояли так тесно, что между ними не протиснулся бы ребёнок. Тупик. Стена из чёрного дерева, живого, мокрого, дышащего. — Дальше некуда, — сказал Яр. Его клыки блестели в свете кинжала. — Стена. Я подняла лезвие. Свет скользнул по стволам и стена раздвинулась. Не расступилась — разъехалась, как рёбра грудной клетки на вдохе, медленно, с влажным хрустом, с чавканьем, с тем звуком, который издаёт живая ткань, когда её тянут в стороны. За стволами открылась поляна. Нет, не поляна. Нора. Круглая, метров двадцать в диаметре. Земля здесь была другой, не пружинящей, а мягкой, проседающей под ногой, как плоть. Тёплой, влажной, розовато-серой, с прожилками, с капиллярами, живой буквально. Стены — стволы, сросшиеся в сплошную массу, — пульсировали, и пульс был ровный, медленный, тридцать ударов в минуту. Знакомый ритм. Ритм тел в заколоченном доме. Нити сходились в центре и там же стояла тварь. Стояла — неправильное слово. Она была. Присутствовала. Занимала пространство, но не так, как занимает его тело, а так, как занимает его отсутствие. Дыра в воздухе. Прореха в ткани мира, даже на изнанке. Контуры были размытые, перетекающие, меняющиеся, — силуэт, который мог быть человеком, мог быть деревом, мог быть ничем. Высокий, узкий, текучий. И всюду были лица. Они облепляли тварь, как чешуя. Сотни. Слои — один поверх другого, старые под новыми, истёртые под свежими. Глаза моргали, рты шевелились, лица жили, каждое отдельно, каждое в своём ужасе, в своей немой мольбе, приклеенное к чужеродной поверхности, как бабочка к смоле. Снизу были самые бледные, полупрозрачные, с провалами вместо глаз. Старые. Столетние. Те, кто был «до». А сверху — свежие. Шестнадцать. Баба Зина — с краю, её морщинистое, доброе лицо, сплющенное, натянутое на чужую плоть, как маска из кожи. Глаза открыты. Рот — в беззвучном крике. — Твою мать, — выдохнул Яр. Тварь повернулась. Я увидела, как все лица, все сотни лиц, одновременно обратились к нам. Сотни пар глаз моргнули синхронно. Сотни ртов открылись — тоже синхронно, — и из них вышел звук. Не гудение. Имя. — Ра-а-а-а-ада-а-а… Протяжно. Многоголосо. Мужские, женские, старческие, детские, — все голоса, все украденные связки, все похищенные тембры звали в унисон. Моё имя, произнесённое сотней мертвецов. И — под именем, глубже, на частоте, которую слышала только я: «Пришла. Наконец пришла. Голодно. Так голодно. Дай». Тройное давление обрушилось на меня как кулак. Изнанка стиснула, и я почувствовала, как тварь потянула: жадно, грубо, без разведки, без осторожности. Она тянула за дар. За ту часть меня, которая светилась, которая резала, которая строила барьеры и чертила щиты. Она хотела это. Она хотела меня. Колени подогнулись. Волх поймал мгновенно, его рука на моей талии, горячая, железная, удержала, не дала упасть. Его рычание: низкое, утробное, боевое, — заполнило нору, и стены дрогнули, и лица на твари заморгали. — Не трогай, — прорычал он. Не мне. Ей. Твари. Стоя перед существом, которое пожирало лица и жило на изнанке мира, берсерк рычал на него, как на конкурента, забравшегося на его территорию. — Не трогай её. Тварь замерла. Лица — все разом, — уставились на Волха. Оценивающе. Любопытно. И она засмеялась. Не ртами — всем телом. Дрожь прошла по контуру, лица затряслись, и звук, который вышел, был не смехом, скорее скрежетом, высоким, вибрирующим, от которого кровь из-под бинта на моей руке потекла быстрее. — Котёночек, — сказали сто голосов. — Котеночек пищит, мяукает… Смешно. Голодно. Дай. Нити — шестнадцать серебряных паутинок, — натянулись. Задрожали. Тварь дёрнула их, все разом, и я почувствовала это через кинжал, через дар и через кровь — рывок, и где-то далеко, наверху, в заколоченном доме, шестнадцать тел выгнулись дугой и загудели. Времени не было. — Держите, — сказала я. — Держите меня. И шагнула вперёд. Волх не отпустил, его рука лежала на моей талии, Яр сомкнул пальцы на правом запястье. Два якоря. Два живых костра. Я шла к твари, они шли со мной и их тепло текло по моим бокам, по рёбрам и позвоночнику. Кинжал вспыхнул ярче, ослепляя, и я полоснула по руке. Снова. Третий порез за день, и этот — глубже, боль была хорошей, чистой, белой, она выжгла туман из головы и вернула ясность. Кровь хлынула по пальцам, по лезвию, по свету, окрашивая свет алым. Кинжал стал факелом, и я увидела нити так, как не видела раньше. Не паутина. Корни. Они росли из твари, из её основания, из того места, где размытый силуэт уходил в пульсирующую землю, и тянулись вверх, сквозь мембрану, в мой мир, в тела. Корни, которыми тварь питалась. Высасывала лица, как сок из фруктов, оставляя оболочку. Я ударила. Кинжал, алый, горящий, рассёк первый корень. Серебристая нить лопнула с тонким, пронзительным визгом, как струна. Тварь дёрнулась. Все лица на ней разинули рты. Крик — беззвучный, оглушающий, — прошёл через нору, и стены затряслись. Второй корень. Третий. Тварь взвыла. Теперь — голосом. Своим, не чужим, не украденным. Низким, древним, идущим из-под земли, из тех пластов, где нет ни времени, ни памяти. Она ударила, не физически, всей собой, швырнула себя на меня, и давление возросло стократно. Я почувствовала, как дар трещит, словно фундамент под слишком тяжёлым зданием. Я рухнула на колени, чувствуя тёплую, пульсирующую плоть под ними. Кинжал горел, и четвёртый корень разлетелся под лезвием, следом — пятый, и каждый удар стоил мне куска — куска дара, куска меня, — а щиты на Волхе и Яре жрали ещё, и я чувствовала, как пустею, как свет внутри мигает, тускнеет, как песок в часах сыплется быстрее… — Рада! — Яр. Его голос звучал сорванно, хрипло. Он стоял на коленях рядом, его рука лежала на моём запястье, и его глаза — рыжие, безумные, звериные, — метались между мной и тварью. — Ты тускнеешь! Твоя кожа… свечение… оно уходит! Шестой корень. Седьмой. — Держи. Меня, — прошелестела я сквозь зубы. Сквозь кровь на губах, из носа текла теплая алая струйка. — Не. Отпускай. Волх был за спиной: оба колена на земле, его грудь прижата к моей спине, его руки обхватили меня, сомкнулись на животе. Горячий. Тяжёлый. Якорь. Его непрерывное, вибрирующее рычание шло через его грудную клетку в мой позвоночник, и от этой вибрации дар отозвался, вспыхнул чуть ярче, продержался чуть дольше, как угольки, в которые дунули. Восьмой. Девятый. Десятый. Тварь визжала. Лица на ней отваливались — старые, нижние, бледные, истёртые, — сыпались на пульсирующую землю и растворялись. Земля под ними проседала, нора сужалась, и стволы-стены смыкались, медленно, неумолимо, как челюсти. Одиннадцатый. Двенадцатый. Я уже не видела. Мир стал мутным, размытым, как за мокрым стеклом. Кинжал в руке весил тонну. Кровь из носа текла по губам, по подбородку, капала на колени. Щиты на берсерках тянули, тянули, тянули, и я отдавала: молча, добровольно, не задумываясь, потому что так было правильно, потому что они — мои, и я не позволю этому месту забрать их, не позволю, даже если… — Волх, — Яр. Его голос — шёпот, сорванный, страшный. — Волх, она… она гаснет. Она гаснет, а мы нет. Почему мы нет? Почему я не чувствую… Почему изнанка меня не трогает? Тишина длилась секунду-две. Волх за моей спиной замер. Его руки на моём животе окаменели. Рычание оборвалось, как перерезанная струна. — Потому что она нас закрыла, — сказал он. Тихо. Мёртво. Голосом, в котором понимание и ужас сплавились в одно. — В воде. Когда «стабилизировала проход». Она… щит. На нас. Из своей крови. Она платит за нас. За обоих. Всё, что изнанка должна была содрать с нас, жрёт её. Яр повернулся ко мне. Его лицо было белое, мокрое, перекошенное, и в янтарных глазах стояло что-то, чего я никогда не видела ни у кого, ни за все годы службы, ни за все трупы и пули: чистый, неразбавленный, кислотный ужас за другого человека. — Сними, — выдохнул он. — Сними это с нас. Сейчас. Рада. Сними. Пусть жрёт. Пусть забирает зверя, плевать, плевать… — Нет, — сказала я. — РАДА! Тринадцатый. Кинжал рухнул, поднятый усилием воли. Корень лопнул. Четырнадцатый. Лезвие скользило уже не в моей руке — в руке Волха, его пальцы легли поверх моих, потому что мои пальцы не держали, не слушались, и он вёл мою руку, и его кровь из вспоротой когтями ладони смешалась с моей на рукояти, потекла по стали, кинжал взвыл, вспыхнул, потому что в нём теперь горели двое. — Не та кровь, — прошептала я. — Ключ… только моя… — Пусти. Меня. Внутрь, — прорычал Волх. Его губы у моего уха. Его дыхание — рваное, горячее, яростное. — Раздели. Мы выдержим. Раздели... — Ваш зверь… — ПЛЕВАТЬ НА ЗВЕРЯ, — взревел Волх, переходя на крик. Первый крик за всё время, что я его знала, может, за всю его долгую нечеловеческую жизнь, так неестественно он звучал. Он кричал, и нора затряслась, тварь отшатнулась, лица на ней заморгали, потому что этот крик был старше неё, злее неё, и в нём была не ярость зверя, а ярость мужчины, который смотрит, как умирает то, ради чего он жил. — Плевать. Открой. Щит. Или я сорву его сам. Зубами. Сейчас. Яр — с другой стороны. Его рука на моей щеке, горячая, мокрая, и он поворачивал моё лицо к себе, и его янтарные глаза были в десяти сантиметрах, и в них стояли слёзы — звериные, жгучие, яростные. — Ты не умрёшь за нас, — сказал он. Голос — шёпот. Стальной, ломкий, окончательный. — Не имеешь права. Слышишь? Ты наша... Ты не имеешь права умирать без разрешения стаи. Пятнадцатый корень дрожал под лезвием. Шестнадцатый, последний, натянулся, как струна, тварь взвыла, и нора смыкалась, я гасла. Я посмотрела на Яра. На Волха — через плечо, на его лицо, мокрое, перекошенное, нечеловеческое, прекрасное. И открыла щит. Не сняла. Разделила. Как он сказал. Оболочка: гладкая, цельная, непроницаемая, — треснула, и трещина стала дверью, изнанка хлынула в них, в обоих, разом. Яр закричал, коротко, сквозь стиснутые зубы, его тело выгнулось, и мех по скулам встал дыбом, и зверь внутри взвыл, потому что его рвали, тянули, жрали. Волх зарычал так, что пульсирующая земля лопнула трещинами, и его силуэт раздвоился окончательно: человек и зверь, рядом, одновременно, чёрная рысь размером с лошадь, оскаленная пасть, горящие глаза, но давление ослабло. На меня. Разделилось на троих. Песок в часах замедлился. Свет мигнул — и вспыхнул вновь. Ровно. Ярко. Алым и белым. Кинжал рассёк пятнадцатый корень. Раздался визг нечеловеческий, запредельный, на частоте, от которой лопнули капилляры в моём левом глазу и мир окрасился розовым. Тварь сжалась, контур, и без того размытый, схлопнулся, уплотнился, стал меньше и плотнее, и лица на её поверхности начали вдавливаться внутрь, утопая, как камни в трясине. Она втягивала их, прятала, последнее, что у неё осталось, шестнадцать свежих лиц, шестнадцать якорей в мир живых. И один корень. Последний. Шестнадцатый. Он был толще остальных. Не серебряная нить — канат, пульсирующий, багровый, вздувающийся и опадающий в ритме сердцебиения. Корень Бабы Зины — последний, самый свежий, ещё не до конца поглощенный, и тварь вцепилась в него, как утопающий в трос, тянула, и где-то наверху, в заколоченном доме, старушечье тело без лица билось на матрасе так, что доски пола трещали. Я замахнулась. Тварь посмотрела на меня. Всеми лицами разом. И сквозь сотню чужих глаз проступило своё: древнее, нечеловеческое, голодное до такой степени, что голод стал сутью. Не злоба. Не жестокость. Голод. Чистый, слепой, безличный, как гравитация. — Дай, — сказали сто ртов. Тихо. Просяще. Жалобно. — Голодно. Так долго голодно. Так долго под землёй. Дай. Кинжал дрогнул в моей руке. Рука Волха поверх моей сжалась плотнее. — Руби, — прорычал он. Сквозь зубы, сквозь боль, изнанка жрала его зверя, рвала клочьями, и я чувствовала это через разделённый щит, чувствовала, как чёрная рысь внутри него скулит и огрызается, и шерсть с неё слезает лоскутами, как кора с берёзы. — Руби. Я рубанула. Лезвие вошло в корень и застряло на полпути. Багровая плоть сомкнулась вокруг стали, обхватила, стиснула, и тварь рванула — всей собой, всей массой, меня дёрнуло вперёд, и я бы упала лицом в пульсирующую землю, если бы не Волх — стена за спиной, гора; и не Яр — рука на запястье, хватка до хруста, до белых костяшек. Корень держал. Кинжал тонул в нём, увязая, тварь тянула на себя, и я тянула в ответ, это было перетягивание каната на краю бездны, и бездна выигрывала. — Не хватает, — выдохнула я. Кровь с губ — на подбородок. Кровь из носа — на кинжал. Кровь из пореза текла по пальцам, по стали, по руке Волха, перемешиваясь с его кровью. Не хватает. — Нужно… больше… — Нет, — Яр. Сквозь стиснутые зубы, сквозь мех, растущий по скулам, сквозь трансформацию, которую он едва удерживал. — Ты не режешь себя больше. Хватит. — Тогда — не дорублю. Не хватит силы. Один корень, и он толще, и она держит, и… — Возьми у меня. Волх. За спиной. Его голос — не рык, не крик. Шёпот. Спокойный, ровный, решённый. Как голос человека, который уже всё взвесил и поставил на кон всё. — Щит открыт. Связь — есть. Возьми. Через щит. Мою силу. Зверя. Всё, что нужно. Я отдаю. — Волх, ты потеряешь… — Я отдаю, — повторил он, и его руки на моём животе сжались, и его грудь прижалась к моей спине, и жар его тела — четыреста лет огня — потёк в меня. Не через кровь. Через кожу. Через кости. Через ту связь, которая возникла, когда он впервые коснулся моей руки и зверь внутри него лёг. — Забирай. — И мою, — сказал Яр. Хрипло. Быстро. Без раздумий. Его рука переместилась с моего запястья на ладонь, пальцы переплелись с моими, и через переплетение потекло: горячее, электрическое, пряное, живое. Его зверь — рыжая рысь, потрёпанная изнанкой, ободранная, но яростная, — прыгнула в меня, через связь, через открытый щит, и её сила влилась: острая, как перец, как ожог, как первый глоток Бехеровки. Двое. Два зверя внутри меня, рядом с даром, рядом со светом, чёрный и рыжий, огромный и гибкий, — они не конфликтовали, не рвали друг друга, не дрались за территорию. Они легли — по бокам. Как в бане. Как у спальника. Один слева, другой справа. Стая. Кинжал взорвался светом. Не белым. Не алым. Золотым. Цвет их глаз — чёрное золото Волха и яркий янтарь Яра, — сплавился с моей кровью, и клинок стал чем-то, чего эта изнанка не видела за все свои тысячелетия. Оружием, выкованным из трёх жизней. Из двух зверей и одного дара. Из стаи, которой не должно было существовать. Я рубанула. Корень лопнул. Взрыва не было. Был вздох: огромный, всемирный, как будто вся изнанка разом выдохнула. Тварь раскрылась. Её контуры разошлись, как лепестки, как рёбра, и лица посыпались с неё градом: старые и новые, бледные и свежие, — и каждое, отрываясь, кричало коротко, на одной ноте, и гасло, растворяясь в воздухе, возвращаясь домой. И я знала, что где-то наверху, в заколоченном доме, шестнадцать гладких розовых поверхностей сморщиваются, сминаются, и из-под них проступают черты: носы, губы, глаза, лица, — настоящие, возвращённые. Тварь стояла голая. Без лиц. Без чешуи. Без ничего. И она была — маленькой. Без украденных жизней, без накопленных столетиями масок она была ростом с ребёнка. Тёмный, сморщенный, дрожащий силуэт. Пустой. Высосанный. Древний. Она посмотрела на меня своими глазами, единственными, тусклыми. Как у рыбы на дне самого глубокого колодца. — Голодно, — прошелестела она. Тихо. Одним голосом. Своим. Тонким, скрипучим, старческим. — Голодно… Нора начала схлопываться. Стволы-стены рухнули внутрь с треском со звуком, который издаёт мир, когда в нём закрывается дыра. Пульсирующая земля провалилась, и я почувствовала, как ноги уходят вниз, как тёплая, мокрая плоть смыкается вокруг лодыжек. — Выход! — заорал Яр. — Сейчас! Кровь. Нужна кровь. Пролитая здесь. На изнаночной земле. Я подняла кинжал — тяжёлый, потухший, обычную тусклую сталь — и поняла, что не могу. Не физически. Руки работали. Пальцы слушались. Но сила — та, что превращала кровь в ключ, — кончилась. Я была пуста как пересохшая река. Выжженное поле. Два зверя, которых я впустила, вернулись к хозяевам, и без них внутри было пусто, холодно, темно. Я смотрела на кинжал. На свои руки в крови — чужой и своей. На стены, рушащиеся вокруг. — Не могу, — сказала я. Тихо. Удивлённо. Как человек, который впервые в жизни произносит эти слова и не узнаёт собственного голоса. — Пустая. Я… пустая. Яр оказался передо мной. Его руки легли мне на плечи. — Нет, — сказал он, безумие плескалось в его глазах. — Нет, нет, нет, нет… Волх перехватил кинжал. Вынул из моих пальцев, осторожно, как из рук спящего ребёнка, и полоснул себя по ладони. Глубоко. До кости. Его кровь — тёмная, густая, горячая, — хлынула на изнаночную землю. Ничего. Земля впитала, чавкнула… И — ничего. Не тот ключ. Дар был моим. Только моим. Кровь без дара — просто жидкость. Волх посмотрел на свою ладонь. На бесполезную кровь, уходящую в чужую землю. На рушащийся мир вокруг. И на меня. На лице Волха было отчаяние. Не ярость. Не упрямство. Отчаяние — чистое, детское, раздавленное, то, которое бывает у людей, когда сила, и воля, и когти, и века — ничего не значат. — Рада, — сказал он. Голос звучал сломано. — Рада, скажи, что делать. Скажи. Нора проседала. Стволы падали. Земля разверзалась. «Щит», — подумала я. — «Щит. Оболочка. Из моей крови. На них. Она всё ещё была — тонкая, потрёпанная, почти прозрачная, но была. Моя кровь. Мой дар. Вшитый в их кожу, обнимающий каждую клетку. И — поплавок. Я проектировала его как спасательный круг. Чужеродная оболочка в чужеродной среде. Среда вытолкнет». — Обнимите меня, — сказала я. — Что? — Обнимите. Меня. Оба. Сейчас. Крепко. Так, чтобы между нами не было воздуха. Ни миллиметра. Щит на вас — из моей крови. Если я буду внутри щита, вплотную, он вытолкнет всех троих. Но ни сантиметра зазора. Иначе меня срежет. Волх шагнул. Его руки обхватили меня поперёк спины, поперёк поясницы, и сгребли, прижали к себе, я вдавилась в его грудь, его подбородок лёг мне на макушку, и его тело: огромное, горячее, дрожащее, — обернулось вокруг меня, как панцирь. Его сердце стучало в мои рёбра. Его дыхание — в мои волосы. Яр — сзади, его грудь приникла к моей спине. Его руки легли поверх рук Волха, лицо уткнулось в мою шею, в изгиб, в то место, где стучал слабеющий пульс. Его губы коснулись кожи, не поцелуй, не ласка, печать, отчаянная, мокрая, со вкусом крови и слёз. Ни миллиметра. Ни сантиметра. Три тела слились в одно. Жар — невыносимый, плавящий. Щит почувствовал меня внутри. Своя кровь, свой дар — внутри оболочки, а не снаружи. Контур замкнулся, и я потянулась к нему с приказом. Поплавок — сработал. Нас рвануло вверх, сквозь рушащуюся нору, сквозь чёрные стволы, сквозь серую муть — вверх, как пузырь воздуха из глубины, как пробку из бутылки. Изнанка выплёвывала нас с отвращением, мембрана воды разорвалась…