Помурлычь меня тихо по имени

Проснулась я от ощущения. Не от звука. Не от прикосновения. От ощущения: горячего, тягучего, идущего по связи, как патока по узкой трубке. Сначала не поняла, в полусне мир вокруг размыт, тело ватное, границы собственной кожи нечёткие. Потом — поняла. Желание. Не моё. Их. Оба. Одновременно. Во сне или наяву, я не знала, но связь несла это в меня непрерывным потоком, и разделить было невозможно. Волха: тяжёлое, тёмное, как расплавленный металл, льющийся по жёлобу в форму. И Яра: острое, звенящее, как перетянутая струна, которую вот-вот сорвёт с колков. Оба — направленные ко мне. И моё тело, спящее, расслабленное, распахнутое, отвечало. Предательски. Честно. Жаром внизу живота, тяжестью между бёдер, участившимся пульсом, который стучал в виски и в горло. Я открыла глаза. Было темно. Печь прогорела до углей. Красноватые отсветы ползали по покрытым странными выцветшими обоями стенам, подрагивали, слабели, снова наливались тусклым багрянцем. Пахло дымом, остывшей хвоей, тёплой кожей и чем-то ещё, чем-то мускусным, звериным, густым, чего раньше я в этом воздухе не замечала. Дождь барабанил по крыше, ровно, монотонно, будто весь остальной мир существовал где-то за пеленой, отделённый от этого дома тысячей вёрст. Волх не спал. Он лежал рядом, на боку, лицом ко мне, и его глаза были открыты. Золотые. Звериные. В темноте они светились мягко, как два уголька, в которые кто-то осторожно дунул. Его рука всё ещё лежала на моём животе, ладонь плашмя, широкая, горячая сквозь ткань, но пальцы уже не были расслаблены. Чуть согнуты. Чуть сжаты. Ткань футболки собралась мелкими складками под его пальцами, словно он вцепился в неё во сне и не сумел разжать хватку, когда сон ушёл. Он смотрел на меня, не только глазами, но и через связь. Без фильтров, без каменного лица, без сотен лет контроля. Он хотел меня. Густо. Тёмно. Каждую клетку, каждый шрам, каждый вздох. Хотел с такой силой, что воздух между нашими лицами, казалось, дрожал и плавился, и мурлыканье зверя в его груди опустилось ниже, перешло в регистр, который я чувствовала не ушами — нутром, самым дном живота. — Не сплю, — прошептал он. Хрипло. Как признание. Как извинение, которое застряло на полдороге и осталось чем-то средним. — Не могу. Ты… пахнешь. Иначе. Через связь. Близко. Яр — слева. Его тёплая, тяжелая нога лежала на моей ноге, его лицо уткнулось мне в плечо, и его дыхание, частое, горячее, влажное, проходило сквозь ткань и ложилось на кожу. Он тоже не спал, я чувствовала это через связь: его сердцебиение, частое, рваное, как у загнанного зверя; жар его кожи, на градус выше обычного; и то, как его бёдра прижимались к моему бедру, и там было горячо, твёрдо, откровенно. Он не отодвигался. Не прятал. Не извинялся. Не мог. Связь не позволяла лгать, и тело — тем более. — Я тоже, — прошептал Яр. В моё плечо. Губами в ткань, так что слова пришли приглушёнными, вибрирующими. — Не сплю. Слышу. Тебя. Его. Обоих. Всё. Я лежала между ними. Желание: тройное, закольцованное, усиливающееся с каждым оборотом, — текло по связи, как ток по замкнутой цепи. Моё — к ним. Их — ко мне. Их — друг к другу, через меня, через мою нервную систему, через моё тело, которое превратилось в проводник. Петля. Резонанс. Нарастающая амплитуда, от которой кожа горела, и дыхание сбивалось, и в низу живота пульсировало — тяжело, настойчиво, требовательно, как второе сердце. — Со всем вытекающим, — прошептала я. Голос сиплый, севший от сна и от того, что происходило по ту сторону сна. — Я говорила. — Говорила, — согласился Яр. Его губы шевельнулись на моём плече. Поднялись. Медленно — по ткани, вверх, к шее. К тому мягкому месту под ухом, где пульс бьётся близко к поверхности. Остановились в миллиметре. Его дыхание — горячее, влажное — осело на моей коже крошечными каплями. — Говорила. Помню. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый… Его губы коснулись пульса. Легко. Сухо. Всего одно касание — невесомое, вопросительное. Волх зарычал. Не от ревности — я поняла это мгновенно. Рычание шло из самой глубины его грудной клетки, непроизвольное, утробное, как рокот далёкого землетрясения, и через связь я увидела: он почувствовал. Губы Яра на моём пульсе, фантомное касание на его собственной шее, на том же самом месте, мокрое, горячее, невидимое. Его рука на моём животе сжалась, ткань футболки смялась в кулаке, и он подвинулся ближе. Его тело — вплотную к моему правому боку, жар сквозь одежду, тяжесть и присутствие. Его бедро прижалось к моему бедру, и он был — там, твёрдый, горячий, большой, я ощутила это и через ткань, и через связь, двойным ударом. Воздух застрял у меня в горле. — Не ревность, — сказал Волх. Глухо. Подтверждая то, что я уже знала через связь. — Чувствую. Его губы. Твою кожу. Через тебя. Как будто… — Как будто я целую его, — закончил Яр с усмешкой. Его губы по-прежнему лежали на моей шее, не отрываясь, и слова прошли вибрацией прямо в кожу, в сухожилие, в кровь. — Потому что так и есть. Мы чувствуем друг друга, всех троих. Одновременно. Я закрыла глаза. Открыла. Потолок дома — тёмные, отсыревшие доски, покрытые безвкусными обоями в цветочек. Красные отсветы от печи. Тень от печной трубы наискосок, тянущейся к душевой. — Если мы начнём, — прошептала я, — мы не остановимся. Связь не даст. Петля. Резонанс. Чем больше мы… тем сильнее будет нести. Всех троих. Вы понимаете? — Да, — сказал Волх. Просто. Тяжело. Как ставят печать на приговор. — Да, — сказал Яр, и его голос сорвался на последнем звуке, соскочил с ноты. И он прижался губами к моему пульсу: открыто, горячо, уже не касание — поцелуй, мокрый, с языком, с лёгким присасыванием, от которого по коже побежал электрический разряд. Мой пульс подпрыгнул под его ртом. Он это почувствовал, я знала, потому что его губы растянулись в подобие улыбки, и выдох из его ноздрей обжёг мне мочку уха. Волх почувствовал это тоже. Его тело дёрнулось: рефлекторно, мощно, как у зверя, которого ткнули под рёбра. Его бёдра прижались крепче, и его член, через штаны, через мои штаны, через два слоя ткани, толкнулся мне в бедро, тяжёлый, горячий. И через связь пришла его реакция на поцелуй Яра, отдельным потоком, без фильтров: жар, прилив крови, пульсация в паху, что-то тёмное, давящее, голодное. И тут же — реакция на мою реакцию, потому что я ощутила его возбуждение и возбудилась сильнее, и это пошло обратно по связи, и петля сделала первый полный оборот. — Нн-х… — я стиснула зубы. Между ног — мокро. Уже. Мгновенно. Тройное желание — собственное и отражённое, — сделало то, на что обычно уходили долгие минуты предварительных ласк и собственных рук в темноте. Яр поднял голову. Его глаза: янтарные, с вертикальными зрачками, расширенными до чёрных озёр, — смотрели на меня сверху. Его губы: мокрые, покрасневшие, блестящие от слюны, — приоткрылись. — Можно? — сказал он. Не вопрос. Просьба. Последняя. Перед тем, как просить станет незачем. Я подняла руку — правую, не забинтованную, — и положила ему на затылок. Пальцы зарылись в рыжие волосы, влажные от пота, спутанные. Притянула. Его рот накрыл мой. Не мягко. Не осторожно. Голодно. Его губы: горячие, жёсткие, обветренные, — раздвинули мои, и его язык вошёл между ними. Он целовал так, как дышал: жадно, полной грудью, забирая весь воздух из моих лёгких и вкладывая взамен свой. Вкус — кровь, дождь, мускус, и что-то травяное, горьковатое, от чая, который они пили вечером. Его ладонь обхватила мою шею, большой палец лёг на челюсть, наклоняя голову, удерживая, направляя, и в этом жесте было столько уверенного, спокойного владения, что у меня подогнулись колени, хотя я лежала. И через связь раздался взрыв. Его ощущение от моих губ: мягкие, солёные, раскрывающиеся, впускающие. Мой вкус на его языке. Жар моего рта. И одновременно ощущения Волха, наложенные вторым слоем: фантомный поцелуй на его губах, мокрый, глубокий, чужой язык — уже неразличимо чей, — скользящий по нёбу, и возбуждение, от которого потемнело в глазах и поплыл потолок. Волх зарычал. Уткнулся лицом мне в шею — с другой стороны, справа, — и его рот лёг на кожу, горячий, приоткрытый; и зубы, острые, нечеловеческие, чуть удлинившиеся, царапнули сухожилие. Легко. Контролируемо. Ровно настолько, чтобы не прорвать кожу, но чтобы нерв под ней вспыхнул. Меня выгнуло. — А-ахх… Звук раздался из самого горла, в рот Яра, и он проглотил его, выпил с моих губ, и застонал в ответ низко, протяжно, и этот стон вибрацией прошёл по языку, по зубам, по нёбу, и отдался между ног тупым, сладким, тянущим ударом. Я сжала бёдра. Волх почувствовал: моё сжатие, пульсацию, влажность. Всё прошло через связь, как через собственное тело, и глухой звук, который вырвался из его груди, был не рыком — скулежом. Голодным. Раненым. Звуком зверя, который наконец учуял воду после бесконечного перехода через сушь. Яр оторвался от моего рта. Дыхание было рваное, прерывистое, грудная клетка ходила ходуном. Нитка слюны блеснула между его нижней губой и моей в красном свете печи, натянулась и порвалась. — Футболка, — сказал он. Голос — сорванный. Севший на октаву. — Сними. Пожалуйста. Пожалуйста, Рада. Я села. Руки были непослушными, дрожащими, как после адреналинового выброса. Подол футболки я рванула вверх, через голову. Майку под ней — тоже. Одним движением, не разделяя, скомкав вместе и отбросив куда-то в темноту. Воздух дома — тёплый, влажный, напитанный жаром и запахом древесины — обнял голую кожу, и соски встали мгновенно, стянулись, затвердели. Яр уставился на меня, Волх тоже, и я почувствовала их взгляды физически, через связь, двумя разными текстурами. Яров — раскалённый луч, скользящий по груди, по рёбрам, по животу, обжигающий каждый сантиметр, по которому проходил. Волхов — тяжёлое, плотное давление, как ладонь из нагретого воздуха, от ключиц до пупка. — Ох… — выдохнул Яр. Тихо. Благоговейно. Почти беззвучно. — Ты… — Шрамы, — сказала я зачем-то. Руки вдоль тела, ладони на покрывале, пальцы чуть сжаты. Левая — забинтованная, исполосованная. Живот — три старых рубца, длинных, побелевших от времени, от ребра до бедра. Работа. Давняя. Не я наносила — мне нанесли, и нанёсшего я потом убила, но шрамы остались, потому что шрамы всегда остаются. — Ты, — повторил Яр. Упрямо. Игнорируя моё слово, перечёркивая его своим. Он стянул свою рубаху через голову, одним коротким рывком, и его тело в свете догорающей печи было линиями. Длинными, текучими, перетекающими одна в другую. Рыжий пушок от пупка вниз, по средней линии живота, узкой дорожкой к поясу штанов. Мускулы не бугрились, как у Волха, а были тросами, канатами под золотистой, почти медовой кожей. И шрамы — тоже были. Несколько. На рёбрах — рваный, зигзагообразный. На плече — круглый, аккуратный, похожий на ожог. На боку — длинный, тонкий, хирургически ровный. Четыреста лет в теле берсерка. Регенерация заживляла многое, но не всё. Кое-что оставалось напоминанием, меткой, доказательством, что боль была настоящей. Он взял мою забинтованную руку. Поднёс бережно к губам, как хрупкую вещь, и поцеловал бинт. Там, где под тканью проходил самый глубокий порез. Нежно. Медленно. Волх был справа. Он молча стянул рубашку, и его тело — горы, массивы, тектонические плиты мышц, сдвинутые и спрессованные в нечеловеческую, избыточную мощь, — заслонило свет печи. Шрам на лице змеился вниз — по шее, по ключице, по левой стороне груди, расходясь рваными ветвями, как русло пересохшей реки. Старый. Белый. Глубокий. И другие, десятки, может, больше, вся карта столетий, вычерченная на коже чужими когтями, зубами, лезвиями. Он не стеснялся. Он, кажется, не умел стесняться или разучился так давно, что не помнил, как это. Он просто стоял на коленях, голый по пояс, огромный, изрезанный, смотрел на меня, и ждал. Я протянула руку. Правую. Положила ему на грудь. На сердце, чуть разведя пальцы, точно так же, как Яр вчера положил мою руку на своё. И Волх — сломался. Тихо. Беззвучно. Снаружи ничего не изменилось: его лицо осталось прежним, его тело не дрогнуло, ни один мускул не дёрнулся. Но через связь пришла волна, и волна была — всем. Всем, что он держал в себе, утрамбовывая слой за слоем, давя гранитным контролем, загоняя вглубь. Одиночество — чёрное, бездонное, как колодец без дна. Ярость — белая, слепая, бессмысленная, направленная ни на кого и на всех сразу, на мир, который заставил его быть этим — камнем, стеной, опорой. Страх не за себя, за Яра, за то, что однажды не успеет, не удержит, не закроет собой, и останется один, совсем один, последний. Нежность, которую некому было отдать, кроме Яра, и он отдавал, каждый день, каждый час, молча, тяжело, неуклюже, но этого было мало, и вина за то, что мало, и стыд за вину, и снова ярость, и снова одиночество, круг за кругом, год за годом, век за веком. И — я. Серебристый свет в темноте. Руки в шрамах. Жвачка. Кобура. Голос, который говорил «ведро», «порешили» и «обнимите меня», и от которого зверь — чёрная рысь, матёрая, страшная, несущая на себе четыре столетия крови, — ложился на спину и подставлял горло. Впервые. Добровольно. Всё это хлынуло в связь одним потоком, неразделимым, обжигающим, и я приняла. Не отшатнувшись. Не закрыв глаза. Приняла, как принимают реку в русло: позволив течь через себя, не пытаясь запрудить. Его рука накрыла мою на его груди. Прижала. Большая, шершавая ладонь поверх моей, пальцы сплелись с моими замком. Его сердце под моей ладонью стучало гулко, мощно, неровно. Века метрономной точности — и вот, сбой. Из-за моей руки на его коже. Из-за пяти пальцев на рёбрах. — Иди сюда, — сказала я. Он навалился. Не упал — навалился, контролируемо, бережно, на локтях, распределяя вес, но всем телом, и меня впечатало в спальник. Его тело было везде: жар, мускулы, тяжесть, запах кожи, дыма и мускуса. Его рот нашёл мой, не сразу, сначала скользнул по щеке, по уголку губ, задел нос, и этот поцелуй был другим. Не как поцелуй Яра. Не голодный. Тонущий. Он целовал как человек, который тонет и нашёл воздух. Как человек, которому долго не давали дышать, и вот — первый вдох. Медленно. Глубоко. Полностью. Его язык — осторожный, горячий, настойчивый — прошёлся по моему нёбу, по зубам, по нижней губе, обводя её контур, запоминая. Я впустила, и он занял мой рот, заполнил, и мне пришлось дышать носом, потому что рот принадлежал уже не мне. Я чувствовала его вкус — дым, железо, соль, и что-то хвойное, смолистое, будто он жевал еловую ветку. А через связь — яров отклик: тихий стон, горячая рука, легшая мне на талию сзади, и губы — на лопатку, на выступающий позвонок, целующие каждый костный бугорок, как чётки, один за другим, сверху вниз. Трое. Одна кровать. Связь — распахнутая, пылающая, гудящая, как высоковольтный провод в грозу. Я — между ними. Их руки — на мне. Волхова — левая, большая, шершавая, с мозолями от оружия и работы, — скользнула от ключицы вниз. Медленно. По груди. Между грудей. Костяшки пальцев задели правую, невесомо, почти случайно. Остановились. Я чувствовала его вопрос, не словом, не взглядом, а давлением, лёгким, пробным нажимом подушечек пальцев на кожу. — Да, — выдохнула я ему в рот. В горячую, мокрую темноту между его губами и моими. Его ладонь накрыла правую грудь. Целиком, от основания до соска, который упёрся точно в центр его ладони. Пальцы сомкнулись бережно, но плотно, и от прикосновения, от того, как его шершавая кожа легла на мою, нежную, тонкую, я застонала. В его рот. И стон вибрацией прошёл через связь в Яра, и Яр за спиной задохнулся коротко, резко, потому что ощутил фантомно, на собственной груди, тяжёлую горячую ладонь и сжатие, и его бёдра, уже прижатые к моей пояснице, рефлекторно толкнулись вперёд. Его член упёрся мне в поясницу через ткань, и я почувствовала его возбуждение собственным телом, кольцо замкнулось, петля раскрутилась ещё на один оборот. — Ох, бля-а… — Яр. Сквозь стиснутые зубы. Его лоб — в мою лопатку, горячий, мокрый от пота. Его дыхание — рваное, влажное, обжигающее кожу. — Я чувствую… его руку… на тебе… как на себе… это… Рада… Волх сжал. Мою грудь. Чуть крепче — не больно, но ощутимо, весомо, по-настоящему. Его большой палец лёг на сосок — и провёл по нему. Один раз. Медленно. Широкая подушечка — по твёрдому, стянувшемуся бугорку. Три тела издали одновременный звук. Мой стон — высокий, сорванный. Яров — низкий, грудной. И волхов — утробный, звериный, рокот из самого нутра, от которого задрожали доски пола и звякнул ковш в ведре. — Штаны, — сказала я. Не узнавая собственного голоса — хриплый, рваный, требовательный, командный. — Снимите. Оба. Сейчас. Яр оторвался от моей спины. Я слышала шуршание ткани, щелчок кнопки, звяк пряжки ремня, рывок, ещё один, тихое ругательство сквозь зубы, когда штанина зацепилась за щиколотку. И сдавленно хихикнула. Волх приподнялся надо мной на руках, упираясь сбоку от моей головы, он смотрел вниз, и его золотые глаза были расплавленные, без зрачков, без дна, одно сплошное горячее золото. И он ждал, пока я стяну свои. Я сняла. Штаны. Бельё — простое, хлопковое, бельё женщины, которая утром шла убивать тварь и не планировала то, что происходило прямо сейчас. Одним движением вниз, ногами сбросив с щиколоток куда-то в сторону, в темноту. Холод лизнул мокрую кожу и тут же сменился жаром, потому что они были рядом, голые, горячие, и через связь я получила то, что они видели. Себя. Распростёртую. Голую. Беззащитную: ни ткани, ни кобуры, ни футболки, ни маршальского тона. Грудь — маленькая, острая, с торчащими, стянувшимися в горошины сосками. Живот — плоский, со старыми шрамами, побелевшими, но всё ещё выпуклыми на ощупь. Бёдра — узкие, жилистые. Между ними — мокро, и это было видно, в красноватом свете углей, кошачьими глазами Волха. Яр громко сглотнул, а Волх перестал дышать. Просто перестал. Грудная клетка замерла, рёбра застыли, и три секунды тишины были оглушительнее любого крика. Через связь — их восприятие. Двойное. Наложенное друг на друга, как два прозрачных слоя, каждый со своими оттенком и температурой. Волх видел святыню. Не метафора. Не преувеличение. Буквально. Его зверь — чёрная рысь, огромная, с бакенбардами и кисточками на ушах, — лёг на брюхо и прижал уши, и в этом не было покорности. Преклонение. Века одиночества, стен и гранита сжались в одну точку, и точкой была я. Яр видел пламя. Живое. Танцующее. Манящее. То, вокруг которого хочется свернуться клубком и никогда, никогда не уходить. Его зверь — рыжая рысь, молодая, гибкая, — мурлыкал так, что вибрация шла по связи постоянным фоном, и я чувствовала это мурлыканье у себя внутри, в животе, ниже, как ладонь, положенную на лобок. Я посмотрела вниз. На них обоих. Волх надо мной, на вытянутых руках, и его член стоял, чуть отклоняясь влево, тёмный от прилива крови. Большой. Пропорционально телу, пропорционально всему в нём — основательный, массивный, избыточный. При взгляде на него у меня сжалось всё: и внизу живота, и в горле, и где-то под рёбрами. Яр — длинный, поджарый, золотистый от печного света, как статуя из старого мёда. Его член — тоньше волхова, но длиннее, изящнее, стоящий ровно, прижатый к животу, с выступившей каплей на кончике. Рыжие волоски у основания — тёмные, медные. Его правая рука лежала на собственном бедре, пальцы впились в кожу до белых пятен, удерживая, не позволяя коснуться, не позволяя себе потянуться ко мне без разрешения. — Ты первый, — сказал Яр Волху. Хрипло, но ровно. Без обиды, без ревности, без надлома, через связь я чувствовала: правильно. Он знал, что это правильно. Что Волх ждал дольше. Молчал больше. — Ты первый. Я — здесь. Волх посмотрел на брата. Секунду. Две. Через связь — импульс, горячий, тёмный, благодарный. Не словами — образом: рысь, чёрная, прижимается лбом ко лбу рыси рыжей. Коротко. Сильно. Потом — на меня. Вниз. Его взгляд прошёлся медленно, тяжело: по моему лицу, по губам, припухшим от поцелуев. По шее, красной от его зубов слева и от яровых губ справа. По груди. По животу, по каждому из трёх шрамов, задержавшись на мгновение, будто читая. По раздвинутым бёдрам. — Рада, — сказал он. Голос — разрушенный. Ничего от гранита. Ничего от камня. Ничего от стены. Живой, рваный, обнажённый, как содранная кожа. — Если больно — скажи. Через связь. Или вслух. Или… просто подумай. Я пойму. Я остановлюсь. В любой момент. — Ты не сделаешь мне больно, — сказала я. — Я большой, — без хвастовства. С тревогой. Настоящей, хрупкой, детской тревогой, которая не имела права жить в этом огромном, боевом теле — и жила. Его уши, самые кончики, покраснели, и это было так нежно, что у меня что-то оборвалось в груди. Что-то, что я считала давно оборванным. Оказалось — нет. Осталась ещё одна нитка. Для него. — Я знаю, — прошептала я. — Иди сюда. Он опустился. Медленно, на локтях, контролируя каждый сантиметр, каждый грамм своего чудовищного веса. Его кожа коснулась моей кожи, и связь вспыхнула. Каждая точка контакта — пожар. Грудь к груди, его твёрдая, плоская, горячая, к моей, мягкой. Живот к животу — мускулы, шершавая дорожка волос, шрамы, и мои шрамы под ними. Бёдра к бёдрам. Его член лёг мне на живот, тяжёлый, горячий, и влажная дорожка осталась на коже, когда он чуть шевельнулся. Я почувствовала его пульс через связь: быстрый, рваный, неровный, на самой грани. Его правая рука скользнула вниз по моему боку, по рёбрам, по изгибу талии, по бедру. Внутрь. Между ног. Пальцы: осторожные, большие, с мозолями и шершавыми подушечками, — нашли влагу, и его дыхание оборвалось на полувдохе, застряло в горле, через связь пришло его ощущение: «горячо, мягко, много, как много». Его средний палец прошёлся от клитора до входа, медленно, собирая влагу на подушечку, и я выгнулась, бёдра дёрнулись навстречу его руке, сами, без разрешения. И Яр рядом застонал, потому что почувствовал это на собственной коже, фантомно, остро, невозможно, его рука метнулась к своему члену и сжала, рефлекторно, туго, у самого основания, и его бёдра дёрнулись вперёд, в собственный кулак, и стон, хриплый, сломанный, сорвался с его губ. Через связь я получила его ощущение: тугое кольцо пальцев вокруг ствола, и одновременно — мою влагу на чужих пальцах, наложенное, двойное, невозможное. Волх ввёл палец. Медленно. Один сустав — пауза, давая привыкнуть. Второй — ещё пауза. Целиком — до основания, до последней фаланги, до ладони. — Нн-хаа… — Моя голова откинулась. Затылок в спальник, и мокрые волосы разметались по ткани. Его палец — большой, как всё в нём, толстый, горячий, — заполнил меня, и стенки сжались вокруг, обхватили. Волх застонал, тихо, сквозь стиснутые зубы, его лоб упал мне на ключицу, тяжёлый, мокрый от пота, и его рваное, влажное дыхание обожгло кожу. — Тесно, горячо, — прошептал он в ключицу. — Рада. Он двинул пальцем. Внутрь — наружу. Медленно. Нащупывая. Читая меня изнутри, не только пальцем, но и связью, каждый нерв, каждый отклик, каждое микроскопическое сокращение. Его большой палец лёг на клитор, точно, безошибочно, как будто связь вела его руку, как будто он чувствовал моё тело изнутри и знал — вот так, здесь, вот эта точка, вот этот нажим, — и провёл. Кругом. Медленно. Один оборот. Петля зациклила нас вновь. Я кричала, не громко, сквозь сжатые зубы, сквозь закушенную до крови нижнюю губу, и каждый звук уходил в связь и возвращался обратно усиленным. Яр принимал его всем телом, каждой клеткой, и его рука на собственном члене двигалась в ритме волховых пальцев внутри меня, а его стоны ложились поверх моих. Волх слышал обоих, чувствовал обоих, и его контроль, казавшийся нерушимым, крошился, как лёд по весне. Второй палец вошёл рядом с первым, плавно, но настойчиво, растягивая, заполняя, я выгнулась, и мои ногти впились ему в плечи, в горячую кожу. Через связь пришло его ощущение: боль — на его плечах, острая, мелкая, сладкая. И ему понравилось. Его зверь заурчал из глубины грудной клетки, и член дёрнулся, тяжело, ощутимо, и капля с головки упала мне на живот, горячая, тягучая. — Ещё, — сказала я. Не попросила — приказала. Маршальским голосом. Тем самым голосом, которого слушались. — Ещё, Волх. Он поднял голову. Его лицо: влажное, искажённое, красивое в своей разрушенности, как обрушенная стена, за которой обнаружился сад. Золотые глаза — жидкое пламя без берегов. Он вытащил медленно вытащил пальцы, и звук, мокрый, пошлый, повис в горячем воздухе. Мне должно было быть стыдно, но стыд сгорел где-то на первом обороте петли. Волх опустился ниже. На локтях. Его член, тяжёлый, набухший, пульсирующий, лёг между моих разведённых бёдер. Головка упёрлась во вход, скользкая от моей влаги, от его собственной, горячая, тугая, широкая. Гораздо шире двух пальцев. Замер. Я чувствовала через связь: жар и страх. Настоящий. Хрупкий. Нелепый в теле существа, способного переломить хребет лосю. И оттого ещё более настоящий. Страх причинить боль. Сила, которую нужно контролировать каждую секунду каждого дня. Тело, которое ломает стены и несёт на себе крышу, когда она рушится. И я. Маленькая. Почти человек. Со шрамами, которые не зарастают полностью. С бинтами на руке. С лопнувшими капиллярами в левом глазу, от которых белок до сих пор был розовый. Хрупкая, по его меркам. По звериным меркам — добыча, которую можно сломать одним неосторожным движением. — Не сломаюсь, — прошептала я, прочитав его страх через связь, не слово, не образ, а ощущение, ледяное, сжимающее, идущее из живота вверх, к горлу. Обеими руками обхватила его лицо, и шрам от его виска до челюсти лёг мне в ладонь. — Волх. Я не сломаюсь. Я убиваю тварей на изнанке мира. Я прошла через вещи, о которых ты ещё даже не спрашивал. Я выдержу тебя. Он повернул голову. Чуть-чуть, на долю градуса. Прижался губами к моей ладони — левой, забинтованной. Поцеловал бинт. Там, где под ним был порез. Так же, как Яр целовал минуты назад. Он толкнулся. Головка вошла туго, с сопротивлением, с тягучим, долгим давлением, которое раздвигало, раскрывало, заставляло тело подстраиваться, принимать, уступать. Ощущение — на грани: растяжение, наполненность, давление на стенки, нервные окончания, о которых я не знала, что они существуют, вспыхивали одно за другим. Я вцепилась в его плечи, зубы сжались, и выдох — длинный, дрожащий, — вытек из горла, как вода из опрокинутого сосуда. Волх остановился. Мгновенно. Считывая. Через связь он чувствовал моё тело, изнутри: натяжение, заполненность, боль на грани удовольствия и удовольствие на грани боли, и мокро, и хочу, и ещё, и… — Дальше, — выдохнула я. Он вошёл. Одним длинным, медленным, непрерывным движением, как прилив, как восход, как что-то неизбежное и неторопливое. До конца. До упора. Лобок к лобку. Полностью. Мир остановился. Связь распахнулась как океан, границы стёрлись. Я была — собой. И им. И Яром. Одновременно, наложенно, неразделимо. Чувствовала всё: его член внутри себя, снаружи, как давление, как заполненность, как тугое горячее присутствие в самой середине тела. И изнутри было его ощущением: тугие, горячие, пульсирующие стенки, мягкие и сильные одновременно, сжимающие, обхватывающие, втягивающие, и каждое сокращение — отдельная вспышка удовольствия, от которой темнело в глазах. И моё ощущение — заполненность, тяжесть, глубина, распёртость, как будто он занял не только тело, но и что-то внутри, за телом, за рёбрами. И ярово — фантомное давление в паху, горячее, тугое, чужое и одновременно своё, и его рука на собственном члене замерла, сжатая, потому что ощущения хватало и без движения. Через связь шло столько, что любое прикосновение было бы избыточным. — Да... — выдохнул Яр. Его глаза были огромные, мокрые, ошалевшие, с расширенными до предела зрачками, в которых отражались отсветы печи. — Я чувствую тебя. Внутри неё. Чувствую, как ты… какой ты… и она… как она тебя сжимает… Его голос сорвался на последнем звуке, и через связь я получила его ощущение, вторичное, фантомное, но от этого не менее реальное: тугое, горячее, обхватывающее давление вокруг члена, которого в нём не было, и пульсация, и жар. Всё — чужое, и всё — своё. Волх двинулся. Назад. Медленно. Головка почти вышла, растянутые стенки сомкнулись за ней, неохотно, цепляясь, не желая отпускать. Пауза. Полсекунды. Вечность. И он двинулся обратно, внутрь. Глубоко. Тяжело. До конца. Его бёдра встретили мои бёдра с глухим, влажным звуком, и звук — мокрый, правильный, первобытный, — заполнил дом, отразился от стен и вернулся. — А-ахх! Ещё. И ещё. Ритм был медленный, тягучий, как его шаги. Как его голос. Как всё в нём — основательное, неторопливое, неизбежное. Каждый толчок — до конца, до самого дна, с паузой наверху, и тяжесть его тела — сверху, вокруг, внутри, — была абсолютной, я скулила, тонко, жалко, не стесняясь, потому что стесняться было нечем и некого. Скулёж уходил в связь и возвращался обратно: усиленный, утроенный, пропущенный через ещё два тела и три нервные системы. Яр подвинулся. Ближе. На коленях, рядом, его бедро — у моего плеча. Его горячая левая рука легла мне на левую грудь, накрыла ладонью, пальцы обхватили её бережно, но ощутимо, и его большой палец нашёл сосок, перекатил между подушечкой и фалангой, сдавил коротко, точно, и меня выгнуло. Тело рефлекторно сжалось: каждая мышца, включая те, что обхватывали Волха внутри. И Волх почувствовал это сжатие, инстинктивное, вызванное пальцами Яра на моей груди. Его ритм сбился, впервые, и он толкнулся резче, глубже, жёстче, чем до этого. Стон, который вырвался из него, был звериным. Не человеческим. Низкий, вибрирующий рокот из самого нутра, из того места, где человек кончался и начинался зверь. — Яр, — сказала я. Задыхаясь. Между толчками, в те мгновения, когда Волх отодвигался и воздух ненадолго возвращался в лёгкие. — Яр… Иди сюда… Ближе… Он склонился надо мной. Его волосы — рыжие, мокрые от пота, потемневшие, слипшиеся, — упали мне на лоб, на виски. Я схватила его за затылок, запуская пальцы в волосы, сжимая, притягивая и целуя. Жадно. Грязно. С языком, с зубами, с хриплым стоном в его рот. И одновременно Волх вошёл, глубоко, до звёзд, до позвоночника, до того места, где заканчивалось тело и начиналось что-то другое, и стон превратился в крик. Яр проглотил его, вобрал с моих губ, и его язык скользнул по моему, горячий, мокрый. Его рука на моей груди сжалась крепче. Тройная петля раскрутилась до белого каления, до звона в ушах, до вибрации в костях. Они нашли ритм. Не сговариваясь. Не договариваясь. Через связь, молча, инстинктивно, как стая, которая охотится слаженно, не потому что научилась, а потому что не может иначе. Резонанс. Возрастающий, уплотняющийся, неостановимый. Каждый оборот — сильнее предыдущего. Каждый — ближе к краю. Мокрые шлепки бёдер о бёдра отражались от стен, кровать жалобно скрипела под нами. Запах — секс, пот, дым, хвоя, мускус. Красный свет углей на мокрой коже, на их спинах, на плечах, на моей груди, поднимающейся и опускающейся. Волхова тень на потолке — огромная, движущаяся. — Я близко, — выдохнула я. Оторвавшись от губ Яра. Нитка слюны блеснула и порвалась. Мокрый подбородок, мокрые губы, мокрые щёки… И не от слюны только, от слёз тоже, они текли сами, я не чувствовала, когда они начались. — Близко, я… ннхх… — Чувствую, — прорычал Волх. Его темп ускорился, медленная тяжесть сменилась мощной, ритмичной силой, массивные бёдра вколачивались в меня, и влажные шлепки заполнили помещение, ритмичные, непристойные, пружины скрипели, ткань под нами сбилась складками, его руки — по бокам моей головы, локти упирались в подушку, — впились в матрас, и удлинившиеся когти прорезали ткань. — Чувствую. Ты сжимаешься. Внутри. Пульсируешь. Рада. Я не… долго не… — Вместе, — сказал Яр. Хрипло, сорванно, его голос был почти неузнаваем. Его рука — на собственном члене, быстро, туго, в ритме волховых толчков внутри меня, и головка — багровая, мокрая — мелькала в его кулаке. — Через связь.Все трое. Одновременно. Волх ударил. Глубоко. Замер внутри, целиком, его лобок на моём клиторе, давление, жар, тяжесть всего его тела, и он ещё раз качнул бёдрами, медленно, плавно, контролируемо, и головка внутри прошлась по передней стенке, по тому самому месту, по скоплению нервов, о котором знали только мои собственные пальцы в три часа ночи. Я сломалась. Оргазм пришёл не волной. Стеной. Обрушился на меня, через меня, из меня чёрной, слепящей, всепоглощающей стеной, от которой выгнуло спину, свело ноги, пальцы на ногах скрючились, ногти вонзились ему в спину, и крик — настоящий, во всё горло, без попытки сдержать, — вырвался наружу, ударил в стены, и тут же хлынул в связь. Яр вскрикнул коротко, сорванно, его тело выгнулось, и он кончил, в собственный кулак, горячим, густым, длинными, мучительными толчками, и его сперма выплеснулась на мой живот, на рёбра, на волхову руку, горячими каплями. Его оргазм пришёл в меня поверх моего, через связь, накрывая вторым слоем, и я кричала, не стесняясь, не сдерживаясь, сжимаясь вокруг Волха ритмично, жёстко, требовательно, как кулак, как тиски, как всё моё тело, пытающееся удержать его внутри. И Волх… Волх рухнул. На меня. Последний толчок: глубокий, рваный, отчаянный, почти жестокий в своей неконтролируемости… И он кончил с рыком, который содрогнул стены. Рык перешёл в вой, а вой — в скулёж. Дом вздрогнул, угли в печи полыхнули, и я почувствовала его оргазм, изнутри и снаружи одновременно. Горячее. Пульсирующее. Заполняющее. Толчок, ещё один и ещё… Каждый рывок его члена внутри посылал новую волну, его рык переходил в скулёж. А затем я почувствовала влагу на своей шее. Слёзы. Он плакал. И держал меня так, будто мир рушился — а он рушился, каждую ночь, каждый день, — а я была единственным фундаментом, единственной точкой опоры, единственным, что удерживало его на этой стороне реальности. Яр упал рядом. На бок. Его рука — мокрая, испачканная собственным семенем, — легла мне на живот, поверх волховой руки, их пальцы соприкоснулись, и ни один не отдёрнул. Его лицо — тоже мокрое. Слёзы — по вискам, в рыжие волосы, в матрас. И его слёзы тоже — не от боли. Не от горя. От чего-то, для чего не было слова на языке. От того, что петля замкнулась. Что связь гудела тихо, ровно, золотисто. Три дыхания. Сбитые. Рваные. Постепенно замедляющиеся. Синхронизирующиеся — вдох, выдох, вдох, — три грудные клетки в одном ритме, как три маятника, которые в конце концов всегда начинают качаться в такт. Волх не выходил. Лежал на мне, во мне, тяжёлый, горячий, мокрый, обмякший, с лицом в моей шее. Его член внутри, всё ещё большой, всё ещё заполняющий, медленно обмякающий, но ни один из нас не шевельнулся. Его губы шевелились на моей коже беззвучно. Слова — беззвучные, бесформенные, слишком большие для голоса, слишком тяжёлые для воздуха. Я не слышала их, но чувствовала через связь. Не слова даже. Значение. Чистое, неогранённое, идущее из тех времен, когда язык ещё не был изобретён. «Моя. Наша. Нашёл. Наконец. Нашёл». И за этими значениями — образы, не выбранные сознательно, а просто всплывающие, как пузыри со дна. Серебристый свет в темноте — я в его восприятии, серебристая, прохладная, яркая, как луна в безлунную ночь. Руки в бинтах, пахнущие порохом и жвачкой. Голос, говорящий обнимите меня, и мир, становящийся не местом, которое нужно выдержать, а местом, в которое хочется вернуться. И рысь — чёрная, огромная, матёрая, — свернувшаяся клубком, с закрытыми глазами, с расслабленными лапами, впервые не караулящая, не сторожащая. Спящая. Рядом с серебристым светом. Рядом с рыжим теплом. Дома. Я подняла руку — правую, единственную, которая ещё слушалась, — и положила ему на затылок. Пальцы зарылись в тёмные волосы, мокрые от пота, и я провела ладонью по загривку, по шее, по тому месту, где позвонки выступали под кожей. Погладила. Медленно. Так, как гладят зверя, который наконец позволил к себе прикоснуться. Раздалось мурлыканье из его груди. Тихое, низкое, непроизвольное, не человеческий звук, но и не совсем звериный. Что-то среднее. Вибрация прошла через его грудную клетку, через мою, через связь, и отозвалась в Яре тёплым, сонным откликом, рыжая рысь в его нутре зевнула и потянулась, и тоже замурлыкала, тише, выше, вторым голосом. Яр медленно, лениво повернул голову, тело после оргазма было ватным, тяжёлым, благодарным, и каждое движение давалось с тем приятным усилием, которое бывает только после полного, абсолютного опустошения. Его губы коснулись волхового плеча, мокрого, солёного от пота и слёз. Лёгкий поцелуй. Сухие, обветренные губы на горячей коже, на перекатывающейся под ней мышце. Поцелуй, в котором были все ночи, когда они спали спина к спине, и все бои, когда прикрывали друг друга, и все минуты молчания, когда слова были не нужны, потому что связь говорила за них, и все рассветы, встреченные вдвоём, когда казалось, что больше никого на свете нет и не будет. И вот — стало. Кто-то стал. Кто-то лёг между ними, маленький, шрамированный, пахнущий жвачкой и порохом, и мир перестал быть местом, которое нужно перетерпеть. — Стая, — прошептал Яр. Одно слово. В волхово плечо, губами в кожу. Не требующее продолжения, не допускающее возражений. Стая. Больше не двое. Трое. Замкнутый контур. Треугольник, в котором каждая сторона держит две другие. Волх, не поднимая головы, не открывая глаз, не отрываясь от моей шеи, от моего тепла, от того пространства между моим плечом и ухом, которое он занял и, кажется, намеревался занимать до конца времён, — протянул руку. Левую. Вновь нашел руку Яра на моём животе — на ощупь. Накрыл ладонью. Сжал. Я лежала в кровати, в доме на краю тайги, на краю мира, на краю всего. Пустая, выпотрошенная, выжатая, вычерпанная до дна, до чистого, звенящего ничего. И полная одновременно, невозможно, противоречиво, как сосуд, который сначала разбили, а потом собрали из осколков и налили в него что-то новое, что-то, чего раньше не существовало. Два зверя под рёбрами: чёрная рысь и рыжая, свернувшиеся клубками, нос к носу, мурлыкающие на два голоса. Два мужчины на коже — один сверху, тяжёлый, обмякший, дышащий в шею; другой сбоку, прижавшийся, обхвативший, уткнувшийся губами в плечо. Потолок — потемневшие обои, проступающие доски, старые, с трещинами, в которых давно поселились пауки. Печь — угли, последние, багровые, подёргивающиеся серым пеплом, как закрывающиеся глаза. Дождь по крыше — ровный, монотонный, мягкий, как ладонь, гладящая деревянный скат. Запах — дым, хвоя, секс, пот, слёзы, мокрая шерсть, ночной лес за стеной. Весь мир сосредоточился в этих стенах. За ними — ничего. За ними — потом. За ними — утро, и твари, и работа, и бинты, которые нужно менять, и люди, которых нужно защищать, и изнанка мира, куда нужно возвращаться. Но это — потом. Сейчас — только это. Только эти доски, и эти угли, и этот дождь, и это дыхание — три, в одном ритме, — и связь, гудящая тихо, золотисто, как натянутая струна, нашедшая свою ноту и не желающая замолкать. Связь разлилась за пределы дома, я чувствовала это краем сознания, тем самым краем, который ещё не заснул: она шла через стены, через мокрую землю, через корни деревьев, через ночной воздух, и ложилась на дом, как одеяло. Тёплая. Тяжёлая. Защищающая. Впервые за неделю посёлок спал.