Помурлычь меня тихо по имени

Я проснулась от мурлыканья. Не от их — от своего. Звук шёл из грудной клетки, низкий, вибрирующий, непроизвольный, я лежала в темноте, прислушивалась к собственному телу, и не узнавала его. Два зверя под рёбрами — чёрный слева, рыжий справа, — мурлыкали в унисон, и моё тело подхватывало в унисон, и грудная клетка вибрировала, и это было — странно. И хорошо. И странно, что хорошо. Утро. Или не утро — свет сочился сквозь плотные пыльные шторы, серый, неуверенный. Дождь кончился. Печь остывала. Воздух: прохладный, пахнущий золой, потом, близостью, ими. Волх лежал справа. На спине. Одна рука — под моей головой, вместо подушки; вторая — на моём бедре. Тяжёлая. Собственническая даже во сне. Его грудь поднималась и опускалась ровно, медленно, и шрам на лице в утреннем свете был бледным, жемчужным. Мирным. Его лицо во сне было другое. Без многовековой каменной маски. Просто мужчина. Молодой. Уставший. Красивый тяжёлой, грубой, дремучей красотой, от которой ныло в солнечном сплетении. Яр лежал слева на животе, распластанный, одна рука — под собой, вторая — поперёк моего живота, поверх руки Волха на бедре. Рыжие волосы вновь сбились колтуном, разметались по подушке и по моему плечу. Его лицо уткнулось в сгиб моей шеи, во сне он дышал мне в кожу, и от каждого выдоха бежали мурашки. Связь — тихая, фоновая, начавшая перестраивать нас под постоянное присутствие друг друга в связке и, наконец, затихающая до комфортного уровня. Как радио на минимальной громкости. Их сны текли в меня: обрывками, образами, ощущениями. Волх видел снег. Много снега. Белое поле, и на поле — чёрная рысь, рысь бежала, и ей было хорошо, и свобода пахла холодом и хвоей. Яр видел кухню. Какую-то кухню — не эту, другую, с большим окном и жёлтыми стенами. Кто-то резал хлеб. Пахло тестом. Было тепло. Мирные сны. Я пошевелилась. Осторожно. Тело ныло везде: бёдра, поясница, живот. Между ног саднило, припухло, и при движении я почувствовала влагу. Воспоминания о прошлой ночи вспыхнули в голове как по щелчку пальцев, щёки вспыхнули, хотя рядом не было никого бодрствующего, чтобы увидеть. Связь качнулась. Волх, не просыпаясь, сжал руку на моём бедре. Рефлекс. Зверь учуял моё пробуждение и подтянул ближе. Его пальцы вмялись в мягкое, горячая, собственническая тяжесть его ладони послала импульс по связи, и Яр, тоже не просыпаясь, промурлыкал. В мою шею. Тихо. Бессознательно. Я лежала между ними и смотрела в потолок. «Что я наделала», — пронеслась трезвая, маршальская, утренняя мысль. Холодная, как вода из ручья. Ритуал связывания пар. Необратимый. Навсегда. С двумя берсерками, которых я знала трое суток. На задании. В тайге. После боя с потусторонней тварью, в состоянии истощения, кровопотери, эмоционального выгорания. Каждый учебник по полевой психологии, который я читала в Академии, орал красным шрифтом: «…травматическая привязка, военный синдром, критически нарушенное принятие решений…» Связь откликнулась. На мою тревогу. Тихо. Не словами — ощущением. Два зверя под рёбрами подняли головы. Чёрная рысь — настороженно, с глухим рокотом. Рыжая — мягко, встревоженно, ткнулась носом в изнутри. «Что не так. Что болит. Кто обидел». — Никто, — прошептала я. Вслух. Себе. Зверям. — Тихо. Всё нормально. Неправда. Связь не позволяла врать, и звери знали, отказывались успокаиваться, их беспокойство потекло по каналам, к хозяевам. Волх открыл глаза. Мгновенно. Без перехода, без сонной мути. Золотой взгляд вспыхнул острый, ясный, сканирующий. Зверь проснулся первым и вытолкнул человека в реальность, потому что я тревожилась, и это был сигнал, красный, приоритетный, выше всех остальных. Он повернул голову. Посмотрел на меня. Считал. — Жалеешь, — сказал он. Тихо. Ровно. Утренний голос — ещё ниже, ещё глубже, с хрипотцой сна, — не вопрос. Утверждение. — Нет, — сказала я. И через связь отправила — правду. Намеренно. Открыто. Отодвинула тревогу и показала то, что было под ней: тепло, полноту, двух зверей под рёбрами, мурлыканье, от которого вибрировали кости. — Нет. Не жалею. Но я… — Думаешь, — закончил он. — Громко. — Это моя работа — думать. — Сейчас — нет, — его рука на моём бедре скользнула вверх. По животу. Мимо пупка. Легла на солнечное сплетение, между грудей, поверх грудной клетки, там, где стучало моё сердце. — Сейчас — это твоя работа. Его ладонь лежала плашмя, тёплая, тяжёлая, под ней стучало моё сердце, а в его глазах — тихое, непоколебимое знание. Он чувствовал меня. Изнутри. Каждый слой: тревогу, под тревогой — тепло, под теплом — страх, под страхом — покой. Глубокий. Настоящий. Впервые в жизни. — Трое суток, — сказала я. — Четыреста лет, — ответил он. Я закрыла глаза. Открыла. — Мне нужно в туалет… и снова в душ, хотя подозреваю, что вода в нем сейчас едва тёплая, если вообще что-то осталось, — сказала я. Волх моргнул. Убрал руку. По его лицу пронеслась тень, быстрая, мимолётная. Почти обида. Почти растерянность. Многовековой оборотень-берсерк, способный голыми руками переломить хребет медведю, и на его лице — растерянность, потому что женщина прервала драматичный момент ради мочевого пузыря. Я фыркнула. Непроизвольно. Коротко. И через связь вспыхнула его реакция: смятение и удивление. Я рассмеялась над ним. И это было — не обидно. Было — хорошо. Правильно. Нормально. По-человечески. Яр — слева. Сквозь сон: — М-мм… чё… — Спи, — сказала я. — Не-а. Проснулся. Кто смеётся. Почему без меня. Почему не над моими шутками… Он поднял голову. Помятый. Одна щека — красная, с отпечатком подушки. Глаза — мутные, янтарные, сонные. Рыжие волосы торчали в четырнадцати направлениях одновременно. Он выглядел как бродячий кот после дождя, и я — через связь, неконтролируемо, — послала импульс, который был чистой, незамутнённой нежностью. Яр замер. Его глаза расширились. Мутность ушла, как рукой сняло. Он уставился на меня снизу вверх, со спальника, с отпечатком складки на щеке, и через связь пришло его ощущение: удар под дых, тёплый, ослепительный, от которого перехватило горло, и зверь внутри — рыжая рысь, — встал на задние лапы и запел, тонко, на ультразвуке. — Ты… — начал он хрипло. — В туалет, — повторила я. — Мне. Нужно. В туалет. Яр уронил голову обратно в спальник. — Романтика, — пробормотал он в ткань. Я вышла. Ноги были ватные, колени дрожали. Подумав, я решила выйти босиком, сапоги у двери надевать не стала. Утренний воздух в сенях ударил в лицо — холодный, сырой, чистый, но с запахом сырости. В окне виднелась тихая тайга, и в разрывах облаков, впервые за эти дни, пробивалось солнце. Жёлтое. Низкое. Настоящее. Я сделала три шага к закутку с туалетом и душевой бочкой и почувствовала их. Обоих. Внутри. Тревогу — мгновенную, острую, стайную. Я ушла. Из поля зрения. Из поля касания. И оба зверя вскинулись, канал связи затопило: где, куда, вернись. — Я буквально за стеной, — сказала я. Громко. В сторону двери в основную часть дома. — …ладно, — донёсся голос Яра. Сдавленный. Не от тревоги — от усилия не выскочить следом. Выполняя утренние, простые, рутинные гигиенические процедуры, я ощущала постоянный, непрерывный, фоновый поток связи: два сердцебиения рядом с моим собственным. Присутствие, которое не выключалось. Никогда не выключится. Навсегда. «Не раньше, чем исчезнет моё сердцебиение в их ребрах,» — трусливо подумала я, гася эту мысль, пока не поднялась новая волна паники и буквально кошачьей истерики. Я посмотрела на свои руки. Левая затянута бинтом, который наложил Яр, чистый, тугой. Под ним — шрамы. Десятки. И порезы — свежие, от вчерашнего дня, вместившего в себя, казалось, целую жизнь. Я пошевелила пальцами. Сжала кулак. Разжала. Попробовала — осторожно, на самом краю сознания, — потянуться к дару. Пусто. Колодец всё ещё сухой. Выжженный. Ни капли серебристого света, ни искры. Вчера я отдала всё: шлюз, щиты, бой, ритуал. Дар не восстановился. Но… Под пустотой, глубоко, на самом дне высохшего колодца, движение. Тихое. Как ключ из-под камня. Дар не умер. Спал. Восстанавливался. Медленно. Питаясь, я почувствовала это с пугающей ясностью, ими. Их силой. Через связь. Звери, мурлыкающие в моей грудной клетке, отдавали по капле: тепло, жизнь, энергию. Подпитка. Кольцевая. Как я и говорила. Дар вернётся. Не сегодня. Может, не завтра. Но — вернётся. Я вернулась в дом, натянув на мокрое тело одежду и вытираясь каким-то найденным обрывком полотенца. Они сидели. Оба. Волх — у потухшей печи, штаны натянуты, торс голый. Яр — рядом, на полу, ноги скрещены, тоже в одних штанах. Между ними — котелок, и Яр пытался разжечь печь спичками, но спички ломались, потому что его руки мелко тряслись, как я и сказала ему ранее, потребуется время, чтобы восстановиться полностью. Он ругался сквозь зубы. — Дай, — сказал Волх. Забрал спички. Одна чиркнула и вспыхнуло пламя. Береста занялась, огонь с неё перескакивал на ветки и поленья. Яр посмотрел на свои трясущиеся руки. Сжал кулаки. Разжал. — Зверь слабый, — сказал он. Нейтральным тоном. Констатируя. — Регенерация на минимуме. Трансформация… — он закрыл глаза. Через связь я почувствовала, как он потянулся к зверю, и рысь откликнулась, но вяло, сонно, как больной ребёнок. — …не потяну. Пока. День-два. Может, три. — Аналогично, то же самое состояние, — сказал Волх. Внешне спокойно, но я чувствовала — через связь, — что нет: не то же. Хуже. Его зверь был крупнее, старше, изнанка отгрызла больше, чёрная рысь внутри него лежала на боку и дышала тяжело, хотя Волх этого не показывал, закрывал, экранировал. — Я вижу, — сказала я. Тихо. С порога. Волх поднял глаза. Золотые, но тусклее вчерашнего. Связь не позволяла врать. Он знал, что я знала. Он кивнул. Один раз. Принял. — Сядь, — сказал он. — Выпей воды. Работа потом. — Работа? — признаться, я успела забыть про работу, поддавшись утренней рутине, откладывая возвращение к обязанностям как только могла. — Ты маршал, — не вопрос, констатация, казалось, он знал о моей работе куда больше, чем показывал, и это бы насторожило меня раньше, но я не чувствовала от него угрозы. Буквально. — Тварь мертва. Люди живы. Нужен отчёт. Вертолёт. Эвакуация. Шестнадцать человек, которым нужны врачи. Ваши исследователи, которым нужен материал для изучения… — он помолчал. Добавил, тише: — И мы. Которым нужна ты. Но это — потом. «Потом». Я прошла через дом. Босая, в майке и штанах, мокрые волосы зачесала пальцами назад. Полотенце накинула на плечи, как шарф. Села между ними. На пол. У печи. Тепло от разгорающегося огня лизнуло колени. Яр молча протянул кружку. Вода. Холодная. Я выпила её залпом, и только тогда поняла, как хотела пить. Обезвоживание. Кровопотеря. Секс… Тело требовало воды, еды, тепла, отдыха, а я слышала его впервые за трое суток, потому что впервые за трое суток было можно. — Спутниковый телефон, — сказала я. — В рюкзаке. Мне нужно позвонить в Управление. Доложить. Запросить борт. — Я достану, — Яр поднялся. — Яр. Он остановился. Обернулся. — Спасибо, — сказала я. За бинт. За руку на сердце. За слёзы в грязи. За «стая». Я передала эти ощущения через связь, потому что слов не хватало, а связь несла значения этих несуществующих слов, тёплые, объёмные. Яр стоял в полосе света из щели в между шторами — золотой, рыжий, босой, с отпечатком подушки на щеке. Его лицо сначала приобрело удивлённое выражение. Потом — мягкое. Потом вернулась та ухмылка, фирменная, но теперь я видела что под ней, за стеной из бравады и сарказма было хрупко, тепло и полно. — Всегда, маршал… Рада, — сказал он. Легко. Как будто просто. Но через связь это ощущалось совсем не «просто». Через связь бушевал океан. Он отвернулся. Полез в рюкзак. Волх остался рядом. Молчал. Подкладывал дрова. Его плечо касалось моего плеча и точка контакта горела, через связь шло ровное, непрерывное: здесь, рядом, никуда, всегда, здесь. Я прислонилась к его плечу. На секунду. На две… Он не шевельнулся. Не повернул головы. Но его дыхание замедлилось. И зверь внутри: побитый, ослабленный, лежащий на боку, — поднял голову и лизнул мне рёбра. Изнутри. Шершаво. Нежно. Спутниковый телефон — тяжёлый, в резиновом корпусе, — лёг в мою ладонь. Яр сел напротив. Скрестил ноги. Смотрел. Я набрала номер. Гудки раздались в ответ совсем далёкие, потусторонние, чужие для домика затерянного в тайге. Спутник, орбита, тысячи километров, другой мир. Мир, в котором были кабинеты, формы отчётности и субординация. Мир, из которого я прилетела трое суток назад и в который мне предстояло вернуться, но теперь с двумя берсерками, которые были связаны со мной кровью, плотью и ритуалом, и которых я не могла оставить, и которые не могли оставить меня. — Управление Паранормальным и Сверхъестественным, Отряд Противодействия Аномалиям, дежурная линия, — женский голос, молодой, скучающий. — Маршал Камаева. Позывной «Индиго-семь». Объект «Чёрная речка». Код завершения — зелёный. Угроза нейтрализована. Шестнадцать пострадавших, стабильны, нуждаются в медицинской эвакуации. Запрашиваю борт. Пауза. Стук клавиш. — Принято, маршал. Борт будет через… — стук, — …восемь часов. Пункт приёма — площадка прибытия? — Да. — Есть. Маршал, вас соединить с куратором? Я закрыла глаза. Открыла. — Соединяйте. Эфир заполонили звуки подключения. Щелчок. Гудок. Другой — длиннее, увереннее. Два гудка. Три. Четы… — Камаева, — раздался голос Сергея Ильича, сухой, жёсткий, без приветствий. Четыре утра в Новосибирске. Он не спал. Ждал. Не обязательно меня, но сегодня он явно был на дежурстве. — Доклад. — Объект — личинник. Классификация подтверждена. Предположительный возраст — от полутора тысяч лет. Цикл пробуждения — двести лет, совпадает с архивными данными. Механизм поражения — энергетический паразитизм через якорь в сердечной мышце, внешнее проявление — отторжение лицевых тканей. Шестнадцать поражённых. Все — восстановлены. — Восстановлены, — повторил Сергей Ильич. Ровно. Без интонации. Я знала этот тон — записывает. — Метод нейтрализации? — Проникновение на изнаночный слой через водную мембрану. Рассечение якорных нитей кинжалом с усилением через кровь. Тварь лишена подпитки. Предположительно — мертва или вскоре рассеется сама, но рекомендую мониторинг объекта в течение двух-трёх циклов. Двести лет — минимальный срок подтверждения. — Принято. Проникновение на изнанку. В одиночку? Пауза. Короткая. Профессиональная. Я чувствовала через связь, как оба оборотня напряглись. Яр перестал крутить нож. Волх перестал дышать. — Нет, — сказала я. — При поддержке двух оперативников из числа местного сверхъестественного населения. Берсерки. Вид — рысь. Идентификация… — я запнулась. На секунду. Впервые за разговор. — Волх и Яр. Фамилия неизвестна. Возраст — приблизительно четыреста лет Яру, Волху… приблизительно шестьсот. Последние известные представители вида. Тишина в трубке. Длинная. Нехорошая. — Последние представители, — сказал Сергей Ильич. Медленно. — Берсерки-рыси. В активном состоянии. Двое. И ты привлекла их к операции. — Они привлекли себя. Проживали на территории объекта. Вступили в контакт добровольно. Содействие — критическое. Без их участия нейтрализация была бы невозможна. — Камаева. — Слушаю. — Ты мне что-то недоговариваешь? Я посмотрела на Волха: он сидел у печи, неподвижный, золотые глаза прикованы ко мне. Через связь — ровное, спокойное давление. Не подсказка. Не приказ. Присутствие. «Я здесь. Говори что нужно. Я здесь». Яр — напротив. Его янтарные глаза — тоже на мне. Через связь — другое: острое, нервное, электрическое. Готовность. К чему, он сам не знал. Но был готов. — Ритуал связывания, — сказала я. — На крови. Необратимый. Я и оба берсерка. Проведён после нейтрализации угрозы, в целях восстановления боеспособности группы. Критическое истощение кровавого дара. Критическое повреждение звериных сущностей обоих берсерков. Связывание — единственный экстренный доступный метод взаимной стабилизации. Я говорила ровно, чётко, протокольно. Маршальским языком. Языком рапортов и форм, который превращал навсегда, кровь к крови, тело к телу, два зверя под рёбрами и его семя внутри — в метод взаимной стабилизации. Повисла долгая тишина. — Связывание пар, — сказал Сергей Ильич. И впервые за весь разговор в его голосе появилось «что-то». Не злость. Не удивление. Тяжесть. Усталость. Голос человека, который двадцать лет курировал маршалов и терял их — в поле, на изнанке, в чужих зубах, — и выработал броню, и броня не помогала. — Камаева. Рада. Ты понимаешь, что это означает для твоего статуса? — Понимаю. — Маршал твоего профиля в постоянной связке с двумя сверхъестественными существами. Комиссия по этике… — Пусть вызывают. — …потребует экспертизу. Психологическую, магическую, физическую. Добровольность. Вменяемость. Отсутствие принуждения — с обеих сторон. Ты знаешь, как они к этому отнесутся, Рада. Кровавый ритуалист и два берсерка. Это… — Прецедент, — закончила я. — Знаю. Пусть вызывают. Я пройду экспертизу. Они — тоже. Мы чисты, Сергей Ильич. Никакого принуждения. Никакого контроля разума, я вообще не совсем по этому профилю. Связь — обоюдная. Симметричная. Пауза. — Ты их привезёшь. — Да. — В Новосибирск. — Да. — Двух берсерков. В Новосибирск. В Управление. — А куда ещё? — я почти улыбнулась. Почти. Губы дрогнули, Яр через связь поймал эту дрожь и ухмыльнулся. Широко. По-кошачьи. — Господи, Камаева, — сказал Сергей Ильич. Устало. Тяжело. Так говорят люди, которые знают, что спорить бесполезно, и знают это давно. — Восемь часов. Борт. Я встречу лично. И — Рада… — Да? — Ты в порядке? — вопрос не протокольный. Тихий. Человеческий. Голос мужчины, который отправил меня в тайгу одну и похоже не спал четыре ночи. — Да, — сказала я. — Я в порядке. И впервые за всю карьеру — не соврала. — Отбой. Спутниковый телефон лёг на пол. Тяжёлый. Молчащий. Обычный предмет из обычного мира, где были кабинеты и комиссии по этике и формуляры на восемнадцати страницах. — Комиссия по этике, — повторил Яр. Задумчиво. — Звучит весело. — Звучит как люди, которые будут задавать вопросы, — сказала я. — Много вопросов. О нас. О связи. О… — Я замолчала. О каждом прикосновении. Каждом вздохе. О близости. — Обо всём. — Пусть спрашивают, — сказал Волх. Тем тоном, которым говорят о погоде. — Волх. Они будут проверять тебя. Магически. Физически. Залезут в голову. Попытаются, по крайней мере. Ты… — Пусть. — Ты — берсерк. Не зарегистрирован, по крайней мере не в современных реестрах. Не состоишь на учёте. Официально — твоего вида не существует больше века. Ты понимаешь, что для них ты — объект изучения? Артефакт? Реликт? — Я понимаю, что для тебя я — пара, — сказал Волх. Просто. Тяжело. Окончательно. — Остальное — шум. Яр кивнул. Подкинул нож — поймал. Подкинул — поймал. — У меня вопрос практический, — сказал он. — Новосибирск. Мы не были в большом городе… — Он посмотрел на Волха. — Сколько? Лет двадцать? — Двадцать пять. — Двадцать пять лет… Там, говорят, новые станции метро открылись. И эти… как их… в телефонах… приложения, — он произнёс слово так, будто пробовал на зуб экзотический фрукт. — Нам нужна будет одежда. Документы. Я не помню, какой сейчас президент. — Тот же, — сказала я. — Который? — Тот же. Яр моргнул. Посмотрел на Волха. Волх пожал плечами. — Ладно, — сказал Яр. — Ладно. Разберёмся. Мы — адаптивные. Четыреста лет, всё такое. Один вопрос, маршал. — Да? — Твоя квартира. Она… большая? Я посмотрела на него. На Волха. На обоих: двух мужчин, которые не поместились бы ни в одну стандартную квартиру, ни в одну стандартную жизнь, которые спали в тайге и охотились в лесу и не знали, что такое приложения, и которые были — моими. Навсегда. — Однушка, — сказала я. — Тридцать два метра. Кухня пять. Потолки два шестьдесят. Яр медленно повернулся к Волху. Волх медленно повернулся к Яру. Через связь — одновременно, синхронно, — ужас. Не тварь на изнанке. Не чёрный лес. Не комиссия по этике. Потолки — два шестьдесят. — Я сидеть буду, — сказал Волх. Глухо. Я засмеялась. По-настоящему. Смех шёл из живота, из грудной клетки, мимо двух зверей, которые встрепенулись и завибрировали в ответ, и через связь он хлынул, в обоих, тёплый, золотой, пузырящийся, и Яр подхватил, его ухмылка разъехалась в улыбку, и он смеялся, тихо, хрипло, мокро, и Волх улыбнулся в ответ. Я видела это. Я запомнила это. Навсегда, до последнего нейрона, до последнего удара сердца. Волх — улыбающийся. Шрам на щеке натянулся, и левый угол рта поднялся меньше правого, и улыбка вышла — кривая, неумелая, неиспользованная, как вещь, которую достали из шкафа впервые за столетия. Я запоминала каждую деталь: его глаза, золотые, тёплые, морщинки у висков, — он был красивый, невыносимо красивый. Связь ответила его ощущениями: неловкость, непривычность мышц, свет, и «ты смеёшься, и от этого — хорошо», и ещё целый калейдоскоп эмоций, для которого было невозможно подобрать слова. Смех стих. Медленно. По-одному вздоху. Повисла тишина, но теперь другая. Не пустая. — Восемь часов, — сказала я. Вытирая глаза. — Восемь часов до борта. Нужно проверить пострадавших. Поговорить с Михалычем. Осмотреть реку — убедиться, что проход закрыт. И… — И поесть, — сказал Яр. — Ты не ела сутки. — И поесть. — Я схожу, — он поднялся. Потянулся — привычным кошачьим движением, но слабее, и его гримаса — быстрая, убранная, — не укрылась от связи. Зверь болел. Тело — тоже. — У Михалыча была тушёнка. И хлеб. Наверное. — Яр. Он обернулся в дверях. — Надень что-нибудь. Он посмотрел на себя: голый торс, штаны, босой. Посмотрел на меня. Ухмыльнулся — медленно, лениво, привычно. — А то что? Деревня смутится? — А то я буду чувствовать, как на тебя смотрят, через связь, и мне это не понравится. Его ухмылка погасла, но тут же вспыхнула заново — другая. Не наглая. Счастливая. Через связь — короткий, острый, ослепительный импульс: «Она ревнует, боже, она ревнует, она РЕВНУЕТ». — Есть, маршал, — сказал он. Натянул рубаху. Вышел. Остались я, Волх, печь и тишина. Он сидел у стены. Я — у печи. Метр между нами. И метр не имел значения. — Волх. — М. — Твой зверь. Хуже, чем ты показываешь. Молчание. Долгое. Редкое потрескивание дров. — Да, — сказал он наконец. Тихо. Без стали в голосе. Связь не позволяла спрятать — и он перестал пытаться. Его голос был — голый. Усталый. — Изнанка… вырвала. Куски. Не шерсть. Глубже. Инстинкты. Память. Часть звериной памяти — пропала. Запахи, которые я знал веками. Тропы. Охотничьи маршруты. Голос отца, голос его зверя, — он сглотнул. Кадык дрогнул. — Забрала. — Вернётся? — Не знаю. Я подвинулась. Метр стал полуметром, затем двадцатью сантиметрами. А потом стал ничем. Я прижалась к его боку плечом, бедром, всей левой стороной тела. Его кожа была горячая, сухая. — Я буду кормить его, — сказала я. — Через связь. Каждый день. По капле, по чуть-чуть, пока дар не восстановится. А когда восстановится — полноценно. Мы вырастим его заново. Обоих. Не вернём — вырастим. Другие тропы. Другие запахи. Новые. Волх молчал. Его рука медленно, тяжело поднялась и легла мне на колено. Не сжал. Просто положил ладонь на мою коленную чашечку. Большой палец — на внутреннюю сторону, там, где кожа тоньше. И через связь — волна. Не слова. Не образ. Значение. Если перевести — а перевести было невозможно, потому что целые века помещались в один импульс, — если попытаться: «Ты пришла. Я ждал. Ты пришла». — Пришла, — прошептала я. — Никуда не уйду. Его большой палец качнулся на моём колене — одно движение. Короткое. Круговое. И — тишина.

***

Заколоченный дом был расколочен. Доски содрали, гвозди повыдёргивали, дверь была распахнута. Изнутри — голоса, плач, смех, ругань. Шестнадцать пострадавших всё ещё оставались внутри, для профилактики, пока дезориентация не пройдет и они не придут в себя полностью. Но шум в доме был звуками живых людей. Я вошла… и остановилась как вкопанная. Баба Зина сидела на матрасе. Маленькая, кряжистая, в ватнике и шерстяных носках. Её лицо — на месте. Морщинистое, обветренное, с родинкой на подбородке и маленькими колючими глазами. Глаза — мутные, красные, заплаканные. Но живые. И её. Она пила чай. Из жестяной кружки, обеими руками, мелкими глотками. Рядом суетилась женщина — крупная, из первого ряда на сходе, — подкладывала сахар, поправляла одеяло на худых плечах. — А я говорю — блинов, — сказала баба Зина. Хриплым, скрипучим, прокуренным голосом. — Блинов хочу. С вареньем. Малиновым. Которое Нинка варила в прошлом году. Три дня не жрамши… — Три дня, — тихо сказала женщина рядом. — Зинаида Петровна, вы максимум сутки лежали… — Чё? — Баба Зина моргнула. — Сутки? Да иди ты. Желудок в бараний рог скрутило, будто неделю валяюся… Она увидела меня в дверях. Замолчала. Её маленькие глаза прошлись по мне: бледная, бинты, кровоподтёки. Потом — по Волху, за моим плечом. По Яру — за другим. — Вот эта, что ль? — спросила баба Зина. У женщины рядом. Не у меня. — Маршалка? — Маршал, — поправила я. — Маршалка, — повторила баба Зина. Упрямо. Сделала глоток чая. Посмотрела поверх кружки. — А эти два лба — мужики твои? — Мои, — сказала я. Через связь — Яров всполох. Горячий, довольный, почти мурлыкающий. И Волхов — тёмный, глубокий. Утвердительный. — Ишь, — сказала баба Зина. И отвернулась. К чаю. К варенью. К жизни. Я осмотрела всех, шестнадцать пострадавших. Методично, по одному. Лица — на месте. Сознание — у одиннадцати из шестнадцати. Пятеро ещё плыли: мутные глаза, невнятная речь, дезориентация. Но дышали ровно, сердцебиение — нормальное, шестьдесят-семьдесят ударов в минуту, рефлексы — заторможенные, но присутствующие. Время. Им нужно было время, нормальная еда и тёплые постели, а не матрасы на полу заколоченного дома. Михалыч ходил за мной тенью. Молча. Не мешал, не лез с вопросами, просто был рядом, и его тяжёлое дыхание и запах махорки стали фоном к осмотру. Когда я закончила, вышла на крыльцо и присела на ступеньку, он сел рядом. Достал папиросу. Закурил. Руки — тряслись. Чуть-чуть. — Борт через семь часов, — сказала я. — Заберёт пострадавших. Нужны носилки для пятерых, которые ещё не в сознании. Остальные — на ногах, но потребуется сопровождение. Тёплая одежда, вода, документы — у кого есть. В больницу их повезут, не домой. Обследование. Минимум неделя. Михалыч кивал. — Маршал, — сказал он. Не оборачиваясь. Глядя перед собой — на тайгу, на серое небо, на солнце, пробивающееся сквозь облака. — А оно… точно сдохло? Эта… штука. В реке. Которая… — Точно. — А если нет? — Тогда я вернусь, — сказала я. — И добью. Он посмотрел на меня. Долго. Папироса дымилась, забытая. Его глаза: красные, усталые, старые, — искали в моём лице что-то. Нашли или нет — я не знала. Но он кивнул. И отвернулся. И затянулся. И дым ушёл вверх, в серое небо. — Спасибо, ёбт, — сказал он. Тихо. В дым. Не мне — небу. — Спасибо.

***

К реке я пошла одна. Точнее, попыталась пойти одна. Сделала четырнадцать шагов от дома и связь взвыла. Два зверя под рёбрами, два сердца в груди — одновременный импульс, тёмный, тревожный, запрещающий. Не словами. Инстинктом. Стая не расходится. Стая не разделяется. Нет. Волх возник рядом. Бесшумно, даже с раненым зверем внутри, даже на минимуме способностей. Яр — с другой стороны. Тушёнка в одной руке, ложка — в другой, и он ел на ходу, и крошки хлеба застревали в рыжей щетине на подбородке. — Я иду осмотреть реку, — сказала я. — Это рабочий осмотр. Рутина. Там ничего нет. — Мы с тобой, — сказал Волх. — Это не опасно. — Мы с тобой, — повторил он. Тем же тоном. Тем же голосом. Тектонические плиты не спрашивают разрешения двигаться. Яр протянул мне банку тушёнки. Открытую. С ложкой. — Ешь, — сказал он. — По дороге. И не спорь. Мы пробовали быть по отдельности. Мне не понравилось. Четырнадцать шагов, Рада. Четырнадцать. И я чуть не выблевал завтрак. — Ты завтракаешь на ходу. — А выблевал бы стоя. Прогресс. Ешь. Я взяла тушёнку. Ела на ходу. Тропа к реке была знакомая, утоптанная, но другая. Вчера — чёрная, мокрая, с запахом гнили и чужого присутствия. Сегодня — просто тропа. Земля, корни, хвоя. Дятел стучал в стволе сосны. Белка мелькнула в ветвях. Живой лес. Обычный. Чёрная речка — всё ещё чёрная, торфяная вода, но другая. Течение вернулось. Вчера вода была стоячая, зеркальная, мёртвая; сегодня — бежала, плескалась, несла листья и мелкий сор. Обычная таёжная река. Узкая, холодная, тёмная от торфа. Я присела на корточки у берега. Опустила правую руку в воду. Холод — обжигающий, мгновенный, — и ничего больше. Никакого зова. Никакого притяжения. Никакой силы, тянущей вниз. Пусто. Чисто. Мертво — в правильном смысле. Тварь — сдохла. — Чисто, — сказала я. Вытащила руку. Вытерла о штаны. Волх стоял за моей спиной. Смотрел на воду. Через связь тянулись его ощущения: осторожность, сканирование, ослабший зверь принюхивается. И — ничего. Пусто. Он расслабился. Чуть-чуть. Яр присел рядом на корточки, тронул воду кончиком пальца. Отдёрнул. Лизнул палец. — Торф, — сказал он. — Просто торф. Вчера было другое. Железо. Гниль. Сейчас — торф. — Он посмотрел на меня. — Ты убила её. По-настоящему. Тысячелетнюю тварь. Ножом и кровью. В одиночку. — Не в одиночку. — Мы почти всё время были снаружи, в твоём чёртовом коконе. Ты — там. Одна. В её логове. С ножом. — С ножом и дурной головой, — сказала я. — С ножом, дурной головой и самыми красивыми глазами на этом ёбаном берегу, — сказал Яр не глядя на меня, глядя на воду, и через связь намеренно, открыто, не прячась звучало ворчание: «ты невозможная, ты невыносимая, я хочу смотреть на тебя до конца жизни и жизни после неё, но истерику всё равно устрою». Я промолчала. Связь ответила за меня — горячим, коротким, благодарным импульсом, который Яр принял с закрытыми глазами и лёгкой дрожью. Волх легонько тронул моё плечо двумя пальцами. — Идём, — сказал он. — Ты мёрзнешь. Я не мёрзла. Он чувствовал, что я не мёрзла. Он просто хотел увести меня от реки, от места, где я чуть не умерла, и не мог сказать «мне страшно, что ты здесь», и говорил «ты мёрзнешь». Через связь мы оба знали правду, и оба делали вид, что нет. Я встала. Пошла. Они — по бокам. Как вчера. Как всегда теперь.

***

Шесть часов. Пять. Четыре. Я работала. Маршальская рутина — формы, отчёты, голосовые записи на диктофон. Протокол осмотра: шестнадцать пострадавших, описание повреждений, степень восстановления. Протокол нейтрализации: тип твари, метод уничтожения, затраченные ресурсы. Протокол… связывания. Этот дался тяжелее. Я сидела на крыльце дома, диктофон в руке. Яр — внутри, спал, свернувшись калачиком на кровати, по-кошачьи, и через связь его сон был тёплый, мурчащий, безмятежный. Волх — рядом, на ступеньке ниже, точил нож. Мерное вжик-вжик-вжик камня по стали. — Протокол экстренного связывания, — сказала я в диктофон. Ровно. Профессионально. — Дата. Место. Участники: маршал Камаева Р.А., кровавый профиль, четвёртый ранг. Берсерк, позывной Волх, вид — рысь, предположительный возраст… — Пауза. Я посмотрела на его затылок. Тёмные волосы, коротко стриженные, загорелая шея. Вжик-вжик. Помогать с точными формулировками и деталями он мне не собирался. — …шестьсот — шестьсот пятьдесят лет. Берсерк, позывной Яр, вид — рысь, возраст — приблизительно четыреста лет. Тип связи: тройное кровавое связывание, архаический ритуал. Необратимое. Симметричное. Эффекты: общий сенсорный канал, передача тактильных ощущений, эмоциональный резонанс, взаимная подпитка дара и звериной сущности. Побочные… Я замолчала. Побочные эффекты. Волх перестал точить. Не обернулся, но вжик-вжик прекратилось, и тишина стала вопросом. — Побочные эффекты, — повторила я. В диктофон. — Полная сенсорная прозрачность. Невозможность, надеюсь временная, блокировки канала. Физиологическая синхронизация: сердечный ритм, дыхание, циклы сна. Сексуальная… — я сглотнула, шепча себе бысленно: «Скажи, маршал. Это протокол. Скажи». — Сексуальная синхронизация. Возбуждение одного участника транслируется через канал. Оргазм — транслируется. Болевые ощущения — транслируются. Маршал Камаева ощущает звериные сущности обоих берсерков как внутренние присутствия. Берсерки ощущают дар маршала как постоянную энергетическую подпитку. Разрыв связи — невозможен. Дистанция — не влияет на интенсивность канала, но негативно сказывается на эмоциональном фоне группы. Связь — пожизненная. Щелчок. Стоп. Я опустила диктофон. Волх повернулся. На ступеньке. Нож — в правой руке, камень — в левой. Золотые глаза — внимательные. — Им этого хватит, — сказал он. Не вопрос. — Нет. Они захотят больше. Захотят механику. Как работает канал, можно ли подавить, можно ли использовать в оперативных целях, можно ли воспроизвести, — я потёрла переносицу. Головная боль — тупая, давящая, обезвоживание. — И я их понимаю. Тройное связывание — это… это не бывает, Волх. Парное — редкость. Тройное — я находила одно упоминание. В архиве семнадцатого века. Без подробностей. — Мы — подробности, — сказал он. — Вы — прецедент. Живой, ходячий, вымирающий прецедент. Два последних берсерка, связанных с кровавым ритуалистом, маршалом тройным ритуалом. Управление… — Я замолчала. Посмотрела на тайгу. На небо. На облака, сквозь которые пробивалось солнце — низкое, осеннее, золотое. — Управление захочет изучать нас. Долго. Подробно. С датчиками, магическими сканерами и протоколами через каждые двадцать минут. Вы к этому готовы? — Мы к тебе готовы, — сказал Волх. — Остальное приложится. — Это не ответ. — Это единственный ответ. Он повернулся обратно. Вжик-вжик. Камень по стали. Мерно. Ровно. Разговор — окончен. Не потому что нечего сказать, потому что всё сказано. Я смотрела в его затылок. Через связь считывалось его внутреннее состояние: спокойствие, глубокое, донное, как ил на дне озера. Не тревога, не бравада, не отрицание. Принятие. Полное. Что бы ни ждало — комиссии, сканеры, двухметровые потолки, — он уже решил. Его решение было принято в грязи, на берегу, когда три руки сомкнулись, и кровь смешалась, и слово — старое, довербальное, — прозвучало как замок в скважине. «Это — мы. Делай». Он уже решил. И Яр уже решил, во сне, на крыше или в кухне с жёлтыми стенами, где кто-то резал хлеб. Оставалась — я. Я подняла диктофон. Нажала запись. Последнее — не для протокола. Для себя. Для будущей Рады, которая будет сидеть в кабинете перед комиссией из пяти человек в форме и отвечать на вопросы, от которых захочется резать — не руку, стол, — и которой понадобится это. Напоминание. — Личная заметка, — сказала я. Тихо. — Не для отчёта. Маршал Камаева. Я… — Пауза. Дыхание. — Я провела ритуал связывания в состоянии полной осознанности. Добровольно. Не под принуждением, не в изменённом сознании, не под воздействием. Я знала, что делаю. Я знала последствия. Я знала, что это навсегда. И я… — Голос сел. Я откашлялась. — И я выбрала. Впервые в жизни — выбрала. Не потому что должна. Не потому что приказали. Не потому что больше некому. Потому что они — мои. И я — их. И это… это не побочный эффект. Это не травматическая привязка. Это не синдром. Это — выбор. Мой. Первый настоящий. За тридцать один год. Щелчок. Тишина. Волх продолжил точить нож, не останавливаясь. Не обернулся. Но через связь меня настигла волна. Тихая. Тёмная. Тёплая. И зверь — чёрная рысь, — поднял голову, и потянулся, и лизнул мне рёбра, и лёг обратно. Довольный. Сытый.