Помурлычь меня тихо по имени

Коридор управления пах знакомо: линолеум, кофе, пыль, чужая энергия. Последний запах звучал тонко, на грани восприятия, но оба оборотня уловили его, через связь пронесся одновременный импульс. Яр: «Острый, колючий, чужой запах, чужая территория». Волх: «Тяжёлый, глухой, печати, защитные контуры, много, везде, в стенах». Коридор, в который мы вошли, был длинный, узкий, освещённый люминесцентными лампами. Двери по обе стороны — закрытые, пронумерованные, с табличками, которые ничего не говорили посторонним. «Отдел мониторинга 3-Б». «Архив полевых операций». «Лаборатория артефактов (доступ ограничен)». И всюду были люди. Первый — парень, молодой, в рубашке, с папкой. Он просто шёл навстречу, но увидел нас и остановился. Его глаза замерли на Волхе: два метра, шрам, золотые звериные глаза, сапоги в таёжной грязи. Потом — на Яре: рыжий, янтарные зрачки, ухмылка, клыки, которые до конца не убрались и поблёскивали при каждом выдохе. Наконец, на мне: бинты, кровоподтёки, кобура на бедре. Парень прижался к стене, пропуская, будто на этот случай у него был заготовлен протокол реагирования и такое он видит чуть ли не каждый день. Не сказал ни слова. Вторая — женщина, лет сорока, из отдела аналитики, я знала её в лицо, но не по имени. Она вышла из-за двери с кружкой кофе. Увидела процессию: Сергей Ильич впереди, я с двумя берсерками за ним, — и кофе выплеснулся на пол. Женщина не заметила, так и стояла, смотрела, приоткрыв рот. — Закройте рот, Елена Викторовна, — бросил Сергей Ильич, не оборачиваясь. — И позвоните Дорохову, пусть будет в моём кабинете через час. С полным диагностическим набором. Яр наклонился к моему уху, его дыхание щекотало кожу. — Мы производим впечатление, — прошептал он довольно. — Ты производишь беспокойство, — прошептала я. — Убери клыки. — Не могу. Зверь нервничает. Когда зверь нервничает — клыки. — Яр, — надавила я. — Ладно, — повисла пауза, скрывающая усилие, которое я почувствовала через связь. Он втягивал клыки, когти, уговаривал рысь не дыбить шерсть. — Вот. Довольна? — Глаза. — А глаза — нет. Глаза останутся. Это предел моего сотрудничества с цивилизацией, — нагло заявил он. Я готова была поставить Грач на то, что он врал, но заставлять его не стала, сверкающие глаза — не самое странное, что ежедневно видят сотрудники управления. Волх шёл молча. Его тяжелые, мерные шаги гулко отдавались в коридоре. Он не смотрел по сторонам, только перед собой. И я чувствовала от него непрерывное сканирование: стены, двери, потолок, печати, выходы. Зверь составлял карту. Инстинктивно. На случай, если придётся уходить. Пути отступления, узкие места, тупики. Я тронула его руку мизинцем по мизинцу. Сканирование не прекратилось, но его зверь тепло ткнулся мне ментально в ладонь мордой, не рыча, успокаивая. Мы поднялись по лестнице на третий этаж, не рискуя пользоваться лифтом. Потому что я не хотела новых потрясений для Яра и Волха, и потому что лифты в филиалах управления по традиции были с характером. А мне не нужно было, чтобы вредность Яра и лифта сцепились в первый же день и мы оказались заперты между этажами на неопределенный срок. И, конечно, мне не нужны были непоправимые повреждения лифта. Новый коридор был другой, уже и тише, вместо линолеума первых этажей — ковровое покрытие. Вместо табличек с номерами и названиями помещений — фамилии и инициалы. Сергей Ильич остановился у двери в конце коридора без таблички и достал ключ-карту. — Ваша, — сказал он и, открыв дверь, отступил. Это была достаточно большая комната, метров тридцать, может, больше. Окно — широкое, с видом на внутренний двор. Кровать — кинг сайз, специальный заказ, я видела такие в крыле с госпиталем, для особо крупных оперативников в полном обороте. Толстый матрас со свежим бельем, стол, два стула, шкаф, личный санузел. На столе — поднос с чайником, тремя кружками, хлебом, маслом, колбасой, яблоками и сыром. Всё что нужно для отдыха и быстрого перекуса. Я посмотрела на Сергея Ильича, стоявшего в дверях и спрятавшего руки в карманах. Лицо — каменное. Но его серые глаза были тёплые. — У вас час, сменная одежда в шкафу, подобрали несколько крупных комплектов и твой обычный размер, — сказал он. — Потом — диагностика у Дорохова, — он помолчал, глядя на Волха и Яра. — Для всех троих. Медицинская и магическая. Полная. — Принято. — И… — Он помедлил на пороге, его рука зависла на дверной ручке. — Потолки здесь — три десять, — конечно, он знал про проблемы адаптации для крупных оборотней, особенно тех, кто привык к небу над головой, вместо потолков. И это было его способом показать заботу. Волх, впервые за всю дорогу от аэродрома, повернул голову, посмотрел на Сергея Ильича. Золотые глаза в серые. Через связь — оценка, не угрозы, не территории. Человека. И результат, я почувствовала, был: «Свой. Надёжный. Можно доверять». Волх коротко кивнул. Сергей Ильич кивнул в ответ. Два кивка — и между ними прошло понимание, молчаливое, древнее, безмолвное. Дверь закрылась. Яр, наконец, выдохнул всем телом. Его плечи опустились и напряжение, которое он держал от аэродрома, стекло в пол. Он прошёлся по комнате: три шага вдоль, два поперёк, — потрогал стену, подоконник, ткнул пальцем матрас. Подошёл к окну. Посмотрел. — Двор, — сказал он. — Деревья. Два тополя, берёза. Газон. Турники и… — он помолчал, переваривая. — Кошка. Зверь встрепенулся через связь. Рыжая рысь подняла голову и навострила уши. «Кошка? Сородич? Не сородич — мелкая, домашняя, серая, на газоне. Но — кошачье. Знакомое». В мире бетона и стекла — первая живая точка опоры. Яр прижался лбом к стеклу как ребёнок в зоопарке, только наоборот. Волх стоял посреди комнаты, выпрямившись. Между его макушкой и потолком было около метра. Он дышал. Ровно. Глубоко. Привыкая. Потом шагнул к санузлу: раковина, унитаз, душевая кабина, стеклянная, с хромированным смесителем. Он протянул руку. Повернул кран. Хлынула горячая вода, сразу, без ожидания, пар поднимался от белой чаши раковины в остывшем помещении. Волх внимательно смотрел на воду, на пар, на хромированный смеситель. — В тайге, — сказал он. Медленно. — Мы грели воду в котле на костре, минут сорок. Или в бане в бочках. Редко останавливались в домах с канализацией. — Добро пожаловать в двадцать первый век, — сказала я, усмехнувшись, надеясь, что бытовые радости немного скрасят его шок. Он повернул кран обратно. Постоял. Повернул снова, включая горячую воду. Его лицо было каменное, но через связь текло тихое, осторожное, почти детское удивление. Многовековой берсерк, убивавший тварей голыми руками, заворожённый горячим краном. Я устало села на кровать, матрас был слишком мягкий, после спальника на полу бани и жестких пружин кровати в доме. Всё тело ныло: руки, ноги, спина… тупая саднящая боль между ног, напоминание, от которого щёки горели. Я осмотрела бинты на левой руке, которые стали серыми от копоти, грязи и пота, их пора было менять. Яр оторвался от окна, увидев как я трогаю бинт и морщусь. — Аптечка, — сказал он, осматривая комнату. Искомая нашлась на полке в шкафу, стандартный набор, белая коробка с красным крестом. Яр сел рядом со мной, матрас прогнулся под его весом. — Дай, — я протянула руку, позволив ему размотать бинт, слой за слоем, так же как ранее, медленно, осторожно. Грязная ткань упала на пол, открывая уже заживающие порезы. Быстрее, чем я думала, видимо звери кормили меня через подпитку, резонируя с истощенным даром. — Лучше, — сказал Яр, осматривая. Его пальцы скользили по моей коже вдоль порезов, не касаясь, в миллиметре. — Вчера было… хуже. Гораздо. Затягивается. Это связь? — Связь. И мой дар. — Хорошая штука. — Ты вчера выблевал завтрак от расстояния между нами в четырнадцать шагов из-за этой штуки, — напомнила я. — Хорошая штука с побочками, — он шустро и профессионально перебинтовывал руку, на всякий, хотя потребности в этом уже большой не было, края ран схватились. Затем он поднёс мою руку к губам, поцеловал бинт, костяшки, каждый палец, закрыв глаза. Через связь текла тихая, острая нежность. Волх вышел из ванной с мокрым лицом, вероятно вдоволь наплескавшись в раковине с горячей водой, я чувствовала такой же восторг от бытовых мелочей после месяца в лесах, когда отправляли охотиться на какую-то очередную хтонь. Он посмотрел на нас с Яром и через связь пришло: «Тепло. Правильно. Мои». Он подошёл, сел с другой стороны, матрас жалобно просел. Кровать была большая, но Волх заполнял собой всё пространство. Его бедро прижалось к моему бедру, рука опустилась за моей спиной, на матрас, не касаясь, но окружая. — Час, — сказала я. — У нас час до Дорохова. Нужно поесть и переодеться, чур душевую больше чем на пятнадцать минут не занимать, у нас очередь. — Угу, — сказал Яр, не отпуская мою руку. — Яр. Нужно поесть. Занять рот едой, знаешь, что это такое? — я почувствовала его ухмылку, медленную, тягучую, провокационную и через намеренный импульс по связи: образ, в котором его рот был занят не едой и его вполне можно было сочетать с принятием душа. Этот образ перетек в Волха, и Волх за моей спиной напрягся, его дыхание сбилось, и я почувствовала загривком, фантомно жар его выдоха. — Поесть, — повторила я строже. Маршальским голосом. Который больше на них не работал, потому что через связь они чувствовали, что под маршальским голосом было мокрое, горячее желание, и этот голос только усиливал провокацию. — Да, маршал, — сказал Яр покорно, с ухмылкой. Он отпустил руку, встал, взял хлеб со стола и откусил, накидывая сверху кусочки сыра. — Ем. Видишь? Как примерный, домашний котик. Волх молча потянулся к подносу, взял яблоко, откусил. Сок потёк по подбородку и он вытер его тыльной стороной ладони. Я смотрела: на яблоко в волховой руке, на хлеб в руке Яра, на комнату, чужую, временную, которая уже пахла ими. Хвоей и теплом. Дом — не стены. — Дорохов, — сказала я вслух, скорее для себя. — Магическая диагностика. Он полезет в связь извне. Попытается прощупать каналы. Это будет… неприятно. Для всех троих. Он хороший специалист, но чужой. Почуяв чужое присутствие в связи, звери отреагируют. — Как? — спросил Яр. — Агрессивно. Инстинкт. Чужак в стае. Нужно будет держать контроль. Не дать зверю… — Справлюсь, — сказал Волх. — И я, — сказал Яр. Через хлеб, набив рот и довольно жуя. — Н-наврное. — Наверное? — Мой зверь… — он проглотил и посерьёзнел. — Мой зверь слабый сейчас. Контроль — хуже. Если чужой полезет в связь, я… не знаю, как он отреагирует. Может зашипеть. Может — броситься. — Ментально? — Ментально. Физически я удержу. Но если он ментально бросится на вашего Дорохова… — Дорохов — боевой маг третьего ранга. Он выдержит. — Он не выдержит берсерка, — сказал Волх тихо, без хвастовства. Просто констатируя. — Даже раненого. Даже ослабленного. Если зверь решит, что стае угрожают, он не успеет моргнуть и закрыться. С обычным оборотнем это бы сработало, но мы буквально подавляем противника ментально перед физическим броском. Я потёрла переносицу, отгоняя головную боль. Нужно было подготовить Дорохова. И подготовить их. — Ладно, — сказала я. — Слушайте. Оба. Они смотрели. Яр с хлебом в руке, Волх с яблоком. Золотые и янтарные глаза сосредоточились на мне. — Когда Дорохов начнёт, я буду в связи. Активно. Я встану между ним и зверями. Мой дар и мой канал будут буфером. Он будет щупать связь через меня, не напрямую. Звери почувствуют его, но через мой фильтр. Мягче. Тише. Как… — Я подбирала слова. — Как голос за стеной. Слышно, но не громко. Не угроза. — Тебе будет больно, — сказал Волх. Это был не вопрос. — Дискомфортно, — поправила я. — Больно, — повторил он. — Ты встанешь между магом и двумя зверями и примешь давление с обеих сторон. Его — снаружи. Наше — изнутри. На себя. Как всегда, Рада. Последнее предложение — тяжёлое, как камень упавший в воду. Через связь я чувствовала: горечь. За пару дней он увидел мой паттерн, которому я следовала все годы работы в управлении. Встать между. Принять удар на себя. — Это моя работа, — сказала я жёстче, чем хотела. — Нет, — сказал Волх. — Твоя работа — быть живой. Остальное — наша работа, — он положил огрызок яблока на поднос. — Я поговорю со зверем. До прихода мага. Объясню. Зверь — поймёт, может, не сразу, но поймёт. И Яр — поговорит. Яр серьёзно кивнул, без ухмылки. — Но ты, — Волх посмотрел на меня, — не встанешь между. Будешь рядом, в нашей связи. Но не буфером. Мы не котята. Мы справимся с чужим магом в нашей голове, — повисла пауза. — Или не справимся. Но это будет наш провал, а не твоя жертва. Его золотые глаза были непреклонны. Это была не просьба или приказ, граница, первая, которую он ставил мне. Яр, судя по эмоциональному фону, был согласен на все сто: «Он прав. Мы справимся. Не лезь под удар за нас. Мы не хрустальные». Я сжала челюсть. Разжала. Привычка «встать между» сидела в позвоночнике, в мышечной памяти, в тех слоях, где прятались порезы на левой руке. — Ладно, — сказала я сквозь зубы. Волх кивнул. — Ешь, — сказал он и пододвинул поднос.

***

Стук в дверь раздался ровно через час, минута в минуту, когда мы только-только успели смыть грязь тайги и переодеться в чистое, закидываясь бутербродами и чаем на ходу. Это был Дорохов, лично, не ассистент. Я знала его, не близко, скорее по встречам в коридорах, совещаниям, по трём совместным операциям. Высокий, худой, лет пятидесяти, с залысинами и руками пианиста: длинные, тонкие пальцы, которыми он чувствовал магические поля так, как другие чувствуют сквозняк. Третий ранг. Диагност. Лучший в филиале. И самый осторожный. Из тех, кто входит в комнату и сначала слушает, а потом говорит. Он вошёл, держа портфель в руке. Очки Дорохов сдвинул на лоб. Увидев Волха и Яра он остановился. Его глаза: серо-зелёные, профессиональные, считывающие, — прошлись по комнате как сканер. По Волху, стоящему у окна, по Яру на кровати, развалившемуся, закинувшему ногу на ногу, ухмыляющемуся и сверкающему клыками в лицо чужаку. По мне. Дорохов медленно поставил портфель на стол, не совершая резких движений. Он был крайне осторожный, из тех, кто работал с оборотнями, с одержимыми, с ритуалистами на грани срыва, и знал: первые тридцать секунд решают всё. Потом фарш невозможно провернуть назад и впечатление уже не восстановишь. — Маршал Камаева, — сказал он ровно, негромко. — Рад, что вы живы. — Взаимно, Андрей Павлович. — Барсуков ввёл в курс. Коротко, — его глаза остановились на Волхе, считывая. Профессионально, без страха, но с уважением. Тем, которое отличает умных людей от храбрых: храбрые не боятся, умные — боятся и действуют. — Связывание пар, тройное, кровавый ритуал, интуитивный, без подстраховки и алгоритма. С двумя берсерками вида, который не регистрировался полтора столетия. — Верно. — Я проведу стандартную диагностику. Магический спектр, глубина каналов, пропускная способность, резонансные частоты. Мне нужно будет… — он помедлил, подбирая слова. Его длинные пальцы застыли на застёжке портфеля. — …войти в контакт с каждым из вас. По очереди. И с каналом. Это потребует прямого касания, — он помолчал, давая нам время переварить и осознать его просьбу. — Я буду внутри вашего общего пространства. Ненадолго и неглубоко. Но — внутри. Повисла оглушающая тишина, прежде чем связь взорвалась двойным шипением. Волхов зверь ощетинился, метафизическая шерсть встала дыбом, уши прижаты, глухой утробный рык завибрировал у меня в грудной клетке. «Чужак. В стае. Нет. НЕТ». Яров зверь зашипел синхронно, спина выгнулась, хвост вздыбился трубой. Он был тоньше, злее, но не менее категоричен. Моё тело среагировало: сердце ускорилось, адреналин плеснул в кровь, руки сжались. — Тихо, — сказала я вслух зверям. И через связь послала волну мягкого давления на холку. Не приказ — присутствие. «Я здесь. Я знаю этого человека. Он не опасен. Тихо». Рыси замерли. Не успокоились, но услышали и послушались. Всё ещё готовые к атаке, но ждущие прямой провокации. Волх посмотрел на меня, вновь задав через связь вопрос: «Ты ему правда доверяешь?» Я коротко кивнула. Волх перевёл долгий, оценивающий взгляд на Дорохова. Потом разжал руки, опустил вдоль тела и это был осознанный, демонстративный жест. Открытые ладони — отсутствие угрозы. Зверь скулил и скребся внутри, но Волх держал его веками контроля. — Начинайте, — сказал он. Дорохов кивнул, достал из портфеля не приборы, не сканеры, не что-то высокотехничное, только блокнот. И карандаш. Старая школа. Его инструменты — руки. Пальцы пианиста, которые чувствовали магию, как другие чувствуют температуру воды. — Маршал, — сказал он. — Вы — первая, если позволите. Я протянула обе руки ладонями вверх. Левая — забинтованная. Правая — чистая, с тонкой линией ритуального пореза на ладони, практически зажившего, но который никогда не исчезнет до конца. Дорохов сел, поставив стул напротив меня. Положил свои ладони под мои, не касаясь, в сантиметре от контакта. Его пальцы, длинные, сухие, прохладные, задрожали. Не от нервов, от считывания. Он уже работал. Уже слушал. — Так, — сказал он тихо, себе под носе. — Кровавый канал… активный, но истощенный. Шире стандарта в… — Его брови поднялись. — В шесть-семь раз. Минимум. Маршал, ваш дар — четвёртый ранг по документам? — Четвёртый. — Это… не четвёртый. Уже нет. Связывание значительно усилило базу, — он взял карандаш, делая быстрые заметки в блокноте неразборчивым почерком, явно сокращая каждое слово. — Могу я?.. — его пальцы поднялись к моим ладоням, касаясь. Через связь пронесся взрыв. Оба зверя одновременно рванулись, оба ударили в рёбра изнутри. Я согнулась, мои зубы сжались, скрипнув, и из легких вырвался хриплый выдох. Волх шагнул вперед через комнату, оторвавшись от окна; Яр вскочил с кровати. Оба замерли на полушаге, потому что я послала через связь, жёстко, маршальским импульсом: «Стоять, не двигаться, я в порядке. СТОЯТЬ». Дорохов не убрал рук, не дрогнул. Его серо-зелёные глаза сфокусировались на мне, спокойные и профессиональные. Он знал что так будет и ждал этого, ждал моей реакции, контроля. Засранец проверял меня, а не только связь. — В порядке, — сказала я сквозь зубы. — Продолжайте. Его пальцы всё ещё были на моих ладонях. Прохладные. Чужие. И чужое присутствие: тонкое, осторожное, профессиональное, — скользнуло в канал как зонд. Не вторжение — ощупывание. Дорохов был хорош, очень хорош, он не лез, он просачивался, по капле, по молекуле, и его магическое присутствие было нейтральным. Без запаха. Без угрозы. Медицинский инструмент, стерильный и холодный. Чёрная рысь зарычала. Низко, предупреждающе. Волх, застывший на полушаге, закрыл глаза. Я видела через связь, как он говорил со зверем, не словами, образами: «Этот — не враг. Этот — лекарь. Она его позвала. Она ему доверяет. Терпи». И зверь: огромная чёрная рысь, побитая, ослабленная, гордая, — отступил на два шага, лёг в засаду, не расслабился, готовый вновь прыгнуть вперед, но сейчас — выжидающий. Яр стоял рядом с кроватью и часто дышал через рот. Его зрачки вертикальные, расширенные, метались между Дороховым и мной. Я чувствовала его борьбу, зверь бился в рёбра, мелкий, злой, рыжий, требовал выпустить, кусать в рвать чужого, но Яр держал его волей, пот выступил на его висках, и белые острые клыки оскалились. Он зарычал, тихо, непрерывно, на одной ноте. — Яр, — сказала я спокойно, касаясь зверя через связь. — Я здесь. Он не причиняет вреда. Почувствуй через меня. Он — холодный. Не горячий. Не опасный. Холодный, как вода. Яр вздрогнул, стиснул кулаки. его рычание сбилось и затихло. Не прекратилось, но стало тише. Зверь внутри зашипел ещё раз и свернулся клубком, спрятал морду. Не смирение — демонстративное отвращение. «Ладно. Но мне это не нравится. Запомни». Дорохов работал. Его пальцы медленно, по миллиметру двигались на моих ладонях. Он ощупывал каналы, расходящиеся от моего сердца: один — к Волху, один — к Яру, один — замыкающий, между ними. Его брови поднимались всё выше, карандаш, когда он отрывался от моих рук, двигался всё быстрее. — Невероятно, — пробормотал он себе, строча в блокнот. — Три канала. Полная симметрия. Пропускная способность — за гранью шкалы. Резонансная частота… — он замер, его пальцы застыли на моих ладонях. — Маршал, ваши каналы пульсируют. — Пульсируют? — В ритме сердцебиения. Трёх сердцебиений, синхронизированных. Я… — он моргнул. Поднял глаза на меня. И в его серо-зелёных, профессиональных, считывающих глазах впервые промелькнуло изумление. — Я работаю диагностом очень много лет. Я видел парные связи. Семнадцать за карьеру. Ни одна — ни одна! — не имела синхронизированного пульса. Это… биологически невозможно. Три разных сердца, три разных тела, разные виды, — человек и оборотни. — Берсерки, — поправил Волх глухо. — Берсерки, — согласился Дорохов, не поднимая на него взгляд. — Разные виды и синхронный пульс. С расхождением менее одной сотой секунды. Это не магическая синхронизация, маршал. Это физическая. Ваши сердца бьются одновременно, потому что ваши тела считают себя одним организмом. Он замолчал, давая пространство и время обдумать услышанное. От волха потекло спокойно: «Знал. Чувствовал. С момента ритуала». Яр послал, тепло и довольно: «Один организм. Стая». Я: «Пиздец мы влипли». Дорохов убрал руки, продолжая писать, много, вдохновенно, наполняя страницу за страницей метриками и пометками, понятными только ему одному. — Теперь, — сказал он, посмотрев на Волха. — Вы, если позволите. Волх медленно подошёл. Каждый его шаг был тяжёлым, мерным, контролируемым. Каждый — осознанным. Он осторожно сел на второй стул, который подтащил к нам и протянул огромные, мозолистые руки, с ритуальным порезом, ладонями вверх. Дорохов посмотрел на его руки, потом вверх, на лицо. На золотые глаза. На шрам. — Мне нужно коснуться, — сказал он. — Как с маршалом. Моё присутствие в вашем пространстве будет минимальным и нейтральным. Если в какой-то момент станет невыносимо — скажите. Я отступлю. Волх не ответил, его руки ждали, открытые. Дорохов коснулся. Через связь прошел удар, чёрная рысь вскинулась в беззвучном рёве, у меня потемнело в глазах. Яр дёрнулся всем телом, вцепляясь в моё плечо, удерживая то ли себя, то ли меня. Я вцепилась в край кровати, мир плыл перед глазами. Волх остался неподвижен, на его лице не дрогнул ни один мускул. Его руки под ладонями Дорохова оставались недвижимы, но через связь разворачивался ад. Зверь бился, рвался, рвал контроль когтями и когти были как настоящие, я чувствовала как контроль Волха «кровоточит» изнутри, удерживая, боль была тёмная, густая, оглушающая. — Волх, — прошептала я, вливая через связь в его сознание свой серебристый поток. Не как буфер, как поддержка. Не между ним и магом, а рядом. Как обещала. Он принял это молча и зверь учуял меня. Он не успокоился, но перенаправил агрессию в защиту, закрывая меня от диагноста, оскалился в его сторону, не атакуя. Дорохов считывал. Его лицо побледнело. Тонкая плёнка пота покрыла лоб. Он чувствовал зверя напрямую, через касание, и то что он чувствовал, как и предупреждали берсерки, было куда больше, чем ему приходилось выдерживать обычно. Намного больше. — Примерно… шестьсот лет, — пробормотал он на выдохе. — Шестьсот… лет… в одном звере. Наслоение… невероятное. Глубина сущности — за пределами… — он сглотнул, его пальцы дрожали. — Повреждения. Вижу… Лакуны в инстинктивном слое. Потеря фрагментов звериной памяти. Это отъела изнанка? — Да, — сказал Волх ровно, спокойно. Как будто не держал зверя на грани срыва. — Восстановимо, — сказал Дорохов уверенно, профессионально. — Не полностью. Не быстро. Но восстановимо. Связь уже работает. Дар Камаевой заполняет лакуны, медленно, по клетке, но заполняет. Через полгода, может год, зверь будет… — он подбирал слово. — …другим. С её энергией в основе. Гибрид. Ваша сущность на фундаменте из её кровавого дара. Я никогда такого не видел. Он убрал руки, откинулся на спинку стула и вытер лоб тыльной стороной ладони. Его пальцы всё ещё дрожали. — Третий, — сказал он чуть сиплым голосом. — Пожалуйста. Яр сидел на кровати рядом со мной, его рука всё ещё лежала на моём плече. С того момента, как Дорохов коснулся Волха, держал как якорь. Он встал, подошёл к стулу, где только что сидел Волх, сел легко, по-кошачьи, закинул ногу на ногу. Ухмылка была на месте, но через связь я чувствовала нервозность. Зверь внутри скулил. — Предупреждаю, — сказал Яр небрежно, провокационно. — Мой зверь вас не любит. Ничего личного. Он сейчас не любит никого, кроме этих двоих. И кошку во дворе, может быть. — Я буду осторожен, — сказал Дорохов, уже плохо скрывая усталость, и протянул руки. Яр положил на них свои, ладонями вверх. В этот раз по каналу связи я почувствовала не удар, а вспышку. Рыжая рысь, маленькая, ослабленная, свернувшаяся злым клубком, развернулась мгновенно, как пружина, и бросилась. Не на мага. В меня, в безопасность. Зверь яра не стал драться с чужаком, он сбежал ко мне, зарываясь под рёбра и замер, дрожа, мелко и жалобно. Яр побелел, его зрачки расширились до краёв радужки, янтарь затопило чёрным, и его тело обмякло, как будто из него вынули стержень. — Яр! — я вскочила с кровати, падая на колени перед стулом, хватая его холодное, мокрое лицо ладонями. Его глаза были пустые. — Яр, вернись, — зашептала я, почти умоляя. — Вернись. Зверь — у меня. Он здесь. В безопасности. Но ты тоже должен быть здесь. Не уходи… Через связь я ощутила его беззвучный крик. Рыжая рысь сбежала, и Яр остался без зверя, впервые за четыреста лет, пустота была оглушающей, он падал в холодную тьму и… Волх был рядом, мгновенно, держа его вместе со мной, положив руки на плечи, прижавшись лбом к затылку, шепча отчаянно: — Яр… Нет… Не уходи. Я здесь, она здесь, зверь здесь. Чувствуешь? Потянись. Найди. Он ждёт тебя… Яр не слышал. Его глаза: чёрные, пустые, выключенные, — смотрели сквозь меня, сквозь Волха и сквозь стены. Его тело обмякло на стуле, как тряпичная кукла, оно дышало, но в нём не было его. Он упал внутрь. В ту пустоту, которая осталась, когда рыжая рысь вырвалась из его рёбер и сбежала в мои. Дорохов отступил, убрал руки и встал из-за стола. Его лицо было бледное, профессиональное, встревоженное, но он не вмешивался. Знал, что сейчас нельзя было лезть снова, чтобы не навредить ещё больше. — Яр, — я взяла его лицо в ладони обеими руками. Его скулы под моими пальцами застыли острые, неподвижные. Его рыжие, мокрые ресницы не дрожали. Ничего не дрожало. Он был — пуст. Глубоко вдохнув и закрыв глаза, я нырнула через связь, на интуиции, в его канал. Мимо серебра, мимо тёмного золота Волха, в его янтарный, и там было темно, холодно, пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и выключили свет. Четыреста лет зверь жил здесь, и теперь — ничего, голые стены, ледяной пол. И на полу, сжавшись, был Яр, не тело, суть. Свернувшийся, маленький, испуганный, холодный, потому что зверь ушел, оставив лишь тьму, и он не знал, кто он без зверя. Я опустилась рядом, в его пустоте, рядом с тем, что было им. Моё присутствие разлилось по пространству серебристым светом, слабым, но тёплым. Я зашептала, не вслух, через связь: — Яр, послушай меня. Когда всё это закончится, когда маг уйдёт, когда дверь закроется и мы останемся одни, я хочу тебя. Слышишь? Хочу тебя рядом. Твоё тепло. Твои руки. Хочу, чтобы ты лежал рядом и дышал мне в шею, как раньше, помнишь? Хочу твоё дыхание дыхание рядом. Хочу твои пальцы, которые перебинтовывали мне руку, и твой голос, и твою дурацкую ухмылку, и, услышь меня, хочу, Яр, физически, телом, всем, хочу, чтобы ты трогал меня, хочу чувствовать тебя, не только зверя, тебя, человека, потому что ты — мой, и я не отпущу, и ты не уйдёшь, ты вернёшься, прямо сейчас, ко мне, потому что я — здесь, и мне холодно без тебя, Яр… — его ресницы дрогнули. — …и я прошу тебя, — прошептала я, мой голос сломался, — прошу… Вернись ко мне. Я подожду. Столько, сколько нужно. Но лучше — сейчас. Потому что мне нужен ты. Не зверь. Ты, Яр, вернись. Через связь в его пустом, тёмном, холодном канале серебристый свет вспыхнул ярче, горячее. И Яр на полу, свернувшийся, голый, испуганный, поднял голову. Его глаза были не янтарные, карие. человеческие. Без зверя. Просто — Яр. Тот, который был до. До рыси, до четырёхсот лет, до всего. Мальчишка, над которым провели забытый обряд, и он стал другим, и с тех пор не был собой. Был собой-и-зверем, разделить не мог, и не пытался. А сейчас зверь ушёл, а он остался. И я звала. Его. Не зверя. — …Рада? — раздался шёпот из темноты. — Рада, мне холодно. — Знаю. Иди сюда, — я протянула руку, серебристую, светящуюся, в темноту его канала. И он — мальчишка, человек, Яр, — протянул свою. Наши пальцы сомкнулись, я почувствовала рывок и он, наконец, вдохнул, всем телом, резко, как утопленник, которого вытащили. Его спина выпрямилась, глаза распахнулись, и они были карие, человеческие, без янтаря, без вертикальных зрачков. Он смотрел на меня, стоящую перед ним на коленях, мои руки были на его лице, и он дышал. — Яр, — позвала я вслух. — З-здесь, — выдохнул он хрипло. Его дрожащие руки поднялись и легли поверх моих рук на его лице. Прижали, не отпуская. — Здесь. Я… зверь… где… — Зверь — у меня, — прошептала я. — Под рёбрами, спит. Испугался и сбежал. Он вернётся, когда будет готов. А пока — он в безопасности, в нашей связи, просто спрятался. И ты — в безопасности. Он устало моргнул, стиснул обычные, человеческие зубы, без клыков, ровные, и сглотнул. — Ты сказала, — прошептал он. Еле слышно. — Ты сказала — хочу. Я слышал. Оттуда. Из… — он не знал, как назвать место, где был. — Ты позвала. — Позвала. — Ты, правда, позвала меня, не зверя? — Не зверя, тебя, — его лицо под моими ладонями дрогнуло. И ухмылка, та самая, фирменная, наглая, невозможная, попыталась проклюнуться. Не смогла, сорвавшись, вместо неё вышла кривая полуулыбка, которая была честнее всех его смешков в тысячу раз. — Хорошая мотивация, Рада, — прошептал он. Его голос, сорванный, хриплый, без обертонов зверя, был другим. Выше, мягче, моложе, человечнее. Волх всё ещё стоял за его спиной, держа руки на плечах Яра. Его лоб был прижат к затылку Яра. Я чувствовала его тёмное, тяжёлое, оглушающее облегчение. Он чувствовал, как Яр уходил, и чувствовал, как вернулся, и между этими двумя точками были самые длинные секунды за четыреста лет. — Дыши, — сказал Волх в затылок Яра. Тихо. — Дыши, Яр. Всё закончилось. — Всё закончилось, — повторил Яр прерывисто. — Я… да. Дышу. Я медленно встала с колен, ноги были ватные, колени ныли, руки медленно соскользнули с лица Яра и он дернулся следом за ними. Я поймала его ладони, переплетая пальцы, не отпуская. — Зверь, — сказала я тихо. — Я позову его обратно, сейчас. Он спрятался под моими рёбрами, я его чувствую. Свернулся. Дрожит. Маленький… — я закрыла глаза и потянулась внутрь, туда, где рыжая рысь сжалась в комок. — «Эй… Он тебя ждёт… Пора домой». Рысь подняла морду. Жёлтые глаза сверкнули испуганными огоньками, уши прижались: «Нет. Там — чужой. Там — холодно. Здесь — тепло. Не пойду». — Там — он, — прошептала я зверю. — Там — твой человек. Без тебя ему тоже холодно. Как тебе — без него. Рысь замерла, принюхалась и через связь потянулась к Яру обратно, к пустой темной комнате, где на полу его ждал свернувшийся калачиком мальчишка, и прыгнула. Яр вздрогнул всем телом. Его пальцы стиснули мои, из его груди вырвался звук, не стон, не крик, мяуканье, тонкое, высокое, жалобное, и его глаза вспыхнули янтарём и золотом. Зверь — вернулся. Втиснулся назад, занял своё место и Яр закричал. Не от боли — от полноты. От мгновенного, оглушающего перехода из пустоты в то, чем был четыреста лет. Его зрачки вновь стали вертикальными, клыки удлинились, на скулах проступил рыжий пушок. — Ох… — простонал Яр. — Он… он здесь. Пахнет тобой. Весь. Пахнет тобой изнутри, твоим даром. Ты его… он был в тебе, и ты… — Кормила, — сказала я тихо. — Пока он прятался. Дар подпитал его, совсем немного, но ему уже лучше, чем до… Яр посмотрел на меня снизу вверх. Янтарные глаза вновь были полные. — Не позволяй ему привыкать, — фыркнул Яр. — Он очень наглый и избалованный. Весь в меня. Волх за спиной Яра убрал руки с плеч и выпрямился. Его лицо было непоколебимым, но я чувствовала трещины на его самообладании и сквозь них плескалось облегчение. Дорохов стоял у стены, держа блокнот в руках, карандаш завис над бумагой, неподвижный. Он не записывал, смотрел на нас. И в его серо-зелёных глазах, профессиональных, сканирующих, было что-то мокрое и беспокойное. Он тихо откашлялся, опуская блокнот. — Диагностику, — сказал он чуть севшим голосом. — Диагностику третьего участника… продолжим завтра. Достаточно на сегодня. — Андрей Павлович… — начала я. — Достаточно, маршал, — Он убрал блокнот в портфель, закрыл, застегнул его дрожащими пальцами. Не от магии и усталости, от того, что он видел. — Я оставлю предварительное заключение Барсукову. Коротко: связь стабильна, каналы функционируют, угрозы здоровью участников не выявлено. Подробности — после завершения диагностики. Завтра. После отдыха. Слово отдых он произнёс с нажимом, глядя выразительно на меня. Это было медицинское предписание, не обсуждаемое. — Спасибо, — сказала я. Он кивнул, отходя к двери, но уже взявшись за ручку остановился, оборачиваясь. — Маршал, — сказал он тихо. — То, что вы сделали. Шепнули ему. Позвали. Это было не только магическое воздействие. Не ваш дар. Это было… — Личное, — закончила я. — …человеческое, — закончил он одновременно со мной. Дорохов чуть улыбнулся, в первый раз за сегодня. — Личное, да. И оно сработало лучше любой магии, которую я видел за тридцать лет. Дверь закрылась. Три сердца вновь бились в одном ритме. Яр сидел на стуле. Я стояла перед ним. Волх — за Яром. — Он ушёл, — сказал Яр тихо. — Маг ушёл. Дверь закрылась. — Да. — Мы одни. — Да. — Ты сказала, когда всё закончится, когда маг уйдёт и дверь закроется… Ты сказала — хочу. Его глаза, янтарные, с вертикальными зрачками, горели. Но не из-за зверя или инстинкта. По-человечески. Огнем Яра, которого позвали из темноты желанием, который пришёл, и который помнил каждое слово. — Сказала, — подтвердила я. Он медленно встал, скрипнув стулом. Яр был выше меня. Ненамного, не как Волх, но выше, и его тело, жилистое, длинное, горячее, было близко, и его руки, дрожащие, человеческие, ищущие, поднялись и легли мне на талию. Пальцы — на рёбра. Большие пальцы — на живот. Лёгкое давление. Невесомое. Спрашивающее. Я почувствовала от него поток сбивчивых мыслей: «Ты настоящая. Ты тёплая. Ты сказала — хочу. Ты имела в виду… Ты имела в виду МЕНЯ. Не зверя. Меня». — Тебя, — прошептала я, отвечая на непроизнесённое. — Тебя, Яр. Он наклонился. Лоб прижался к моему лбу. Нос — к носу. Горячее, мокрое дыхание легло на мои губы. Его ресницы дрожали. — Я чуть не ушёл, — прошептал он. — Там было… темно. И тихо. И зверя не было. И я не знал, кто я без него. Четыреста лет — с ним, и вдруг — пусто. И я подумал, может, вот так это и кончается. Тихо… Темно… Пусто. — его пальцы на моей талии сжались. — А потом я услышал тебя. Твой голос. Ты сказала: «хочу твоё тепло», — и я подумал, что у меня нет тепла. Зверь ушёл. Я — холодный. Что я могу ей дать? И ты сказала: «Не зверя, тебя», — его голос сорвался. — И я встал, потому что ты хотела. Не зверя. Меня. Того, кто останется, если убрать всё. Без клыков. Без когтей. Просто — Яра. — Просто Яра, — повторила я. — Мне достаточно. Он поцеловал меня, мягко, невесомо, осторожно касаясь обветренными и обкусанными губами моих. И на вкус его поцелуй был как соль. Волх за его спиной просто стоял, смотрел и от него через связь разливалось тепло, не голод или ревность. Яр вернулся. Его пара — здесь. Мир снова цел. Яр отстранился на сантиметр, его глаза смотрели в мои, янтарные с карими крапинками. Зверь и человек, вместе. Не зверь, несущий человека, не человек, запертый в звере, оба, принимающие друг друга. И этот взгляд был самым честным, что я видела в жизни. — Рада, — сказал он тихо моё имя. Просто имя, без «маршал», без «красавица», без ухмылки или бравады. — Рада. Я хочу… Можно я просто… побуду. Рядом. Без… без ничего. Просто — рядом. Хочу прижаться и продышаться, мне нужно убедиться… — он сглотнул. — Мне нужно убедиться, что я здесь. Что тело — моё. Что ты — настоящая. Что я не там. — Можно, — сказала я. — Пойдем, — позвала я, потянув его за собой, на кровать. Яр лёг первым, на бок, лицом ко мне и протянул руки ладонями вверх. Я легла в его руки, как будто нырнула в воду. Его ладони сомкнулись на моей спине, притягивая ближе, лицо уткнулось в шею. Я почувствовала его щекочущее, горячее дыхание на своей коже и от него по моей коже пробежалась волна мурашек. — Настоящая, — прошептал он в ключицу. — Тёплая. Пахнешь… серебром. И бутербродами, — тень смешка пронеслась от его губ по моей коже. — Хорошее сочетание. Я почувствовала Волха через связь прежде, чем телом. Матрас рядом просел под его весом, он лёг позади меня, обволакивая, словно вода: колени в колени, бёдра к бёдрам, грудь к спине. Его рука прошлась поверх моего бока и легла на плечо Яра, соединяя нас в один клубок и замыкая контур. Связь загудела, не громко, не требовательно, тихо, как фон. Три канала, работающие в полную мощь, и по ним текло тепло. Яр дышал в мою шею. Его пальцы на моей спине бессознательно перебирали ткань майки. По-кошачьи. Я зарылась пальцами в его мягкие, пахнущие дымом и шампунем волосы. Провела ногтями по коже от виска к затылку. Яр тихо замурлыкал. Вибрация прошла по моей ключице, по рёбрам, в позвоночник, и Волх за спиной почувствовал это через связь, через моё тело, его грудная клетка откликнулась низким, глубоким, утробным урчанием, от которого задрожал матрас. Два мурлыканья, наложенные друг на друга. Гармония. Не унисон, а именно гармония, два голоса, два тембра, сливающиеся в один звук, объёмный, обволакивающий, от которого расслаблялись мышцы и закрывались глаза. И под моими рёбрами два зверя мурлыкали в ответ. Волхова рука на плече Яра сжалась коротко: «Здесь. Я здесь. Ты вернулся. Не уходи». Яр, не открывая глаз, не отрываясь от моей шеи, поднял руку, нашёл волхову, накрыл пальцы своими, переплетая. — Никуда не уйду, — прошептал он в мою кожу Волху. Обоим. Я лежала с закрытыми глазами и слушала тишину, мурлыкание, дыхание, три синхронизированные ритма. Тело отяжелело, от усталости и их веса вокруг. Через связь совсем скоро потекли их сны. Уже. Они засыпали быстро, мгновенно, как звери. Яр видел меня. Не абстрактно, детально, с той бесстыдной точностью, которую давала связь. Мои руки, забинтованные, разматывались, и под бинтами кожа была чистой, без шрамов. И он целовал каждый палец, каждый сантиметр, я смеялась, и мой смех пах серебром. Волх видел кухню. Не ту, что была во сне Яра, свою. Другую. Больше. С тяжёлым деревянным столом и окном, за которым были не тайга и не город. Поле. Жёлтое, до горизонта. И за столом — я. Босая. В его рубахе. Слишком большой, сползшей с плеча. Пила чай. Он стоял в дверях, смотрел, зверь внутри мурлыкал, и мир был тих, и в этой тишине было всё, что ему было нужно за прошедшие века, и всё, что ему будет нужно в будущем. Я видела оба сна одновременно, наложенные друг на друга, сплетающиеся в один. Чистые руки и ржаное поле. Яров смех и волхову тишина. «Дом», — подумала я. Не стены. Не метры. Не потолки. Это. Я, наконец, уснула, без своих снов: ни изнанки, ни тварей, ни чёрной воды, ни шрамов, ни ножей и крови на кафеле. Ни маминого голоса и тишины пустой квартиры. Только два присутствия, как два ночника в детской комнате. Не яркие. Не навязчивые. Просто есть.